Брест. Встреча вторая. Международный фестиваль "Белая вежа"

Брест. Встреча вторая. Международный фестиваль "Белая вежа"

Фестивали бывают разные. Престижные, куда обязательно «надо» попасть. И рядовые, рабочие. Последние иногда оказываются насыщеннее и неожиданнее, чем первые. Некоторые появились в связи с юбилеем то ли классика, то ли города, то ли театра. А некоторые просто от потребности в празднике, без всяких специальных затей. Таких — очень много. Они уплотняют культурную ситуацию в городе, становятся поводом для сверки театрального времени, позволяя преодолеть разобщенность наших многочисленных (и не только часовых) поясов. Одни подобны тусовке, иногда добродушной, иногда — агрессивной. Там собираются люди хорошо друг с другом знакомые, одинаково думающие и чувствующие. «Чужих» они обычно не слишком приветствуют. Такая избирательность объяснима и вполне нормальна. Ведь союз единомышленников в искусстве — категория эстетического отбора и выбора. Конечно, попадаются фестивали коррумпированные, отражающие не столько художественные предпочтения, сколько деловые интересы определенных групп или лиц. Там все заранее «схвачено», предрешено. Но и они бывают не лишены творческой подвижности, если удается совместить деловые интересы с достижениями творческими...

Мне интересны фестивали всякие. На любом — свой объем информации, какую не получишь, ходя из вечера в вечер по столичным театрам. И мне нравится фестивальная атмосфера, она создается не только спектаклями, но городом, реакцией зрительного зала, умением организаторов погрузить всех в некую общую ауру. Здесь будто сглаживается категоричность неизбежно возникающих споров, они приобретают необидность естественного обмена мнениями. Конечно, встречаются фестивали холодные, зараженные вирусом бюрократической солидности. Но их, к счастью, немного, а большинство — живые, теплые, организованные разумно и ненавязчиво.

Международный фестиваль Белая вежа, проходящий ежегодно в середине сентября в городе Бресте, — один из таких. Он до предела насыщен спектаклями, а еще — обаятелен. Попав туда впервые в прошлом году, в этом я с нетерпением ждала сентября. Хотелось увидеть не только спектакли, приехавшие из разных, часто очень далеких стран, но и людей, с которыми я там познакомилась, и тех, кого вдруг встретила после долгих лет раздельной нашей постсоветской жизни. А как хорошо снова оказаться в спокойном ухоженном городе. После московского транспортного ада пройти от гостиницы до театра пешком, вслушиваясь в свободный шум ветра, в глухой звук падающих на опавшие листья каштанов... Увидеть заполненный зрительный зал, проверить свои впечатления непредсказуемой реакцией публики.

В этом году из-за реконструкции здания Кукольного театра фестивальная программа не делилась на детскую и собственно «взрослую», но была как обычно обширна. Польша, Венесуэла, Германия, Израиль, Словакия, Румыния, Абхазия, Япония, Молдавия, Украина, Франция, Литва, Болгария... Стран было 16, но театров — значительно больше, так как некоторые прислали не один коллектив. Широко была представлена и Россия. Московский Центр драматургии и режиссуры сыграл «Полуденный раздел» Клоделя. Из Петербурга приехали Театр пластической драмы ЧелоВЕК с «Песнями дождя» и Небольшой драматический театр Л. Эренбурга с «Ивановым». А еще свои работы с большим успехом показали театры наших национальных республик: Татарский академический театр («Черная бурка» Хугаева) и Бурятский академический театр драмы («Улейские девушки»). Причем «Черная бурка» получила Гран При фестиваля, а «Полуденный раздел», «Песни дождя» и «Иванов» — специальные дипломы. Очень пестрым оказался фестиваль и в жанровом отношении. В соответствии с тенденциями нынешнего театрального времени приехало много спектаклей визуально-пластических. Очень разных. От незатейливых городских картинок-анекдотов «Флирта» в Несуществующем театре из Бухареста до сложного, технически блестящего спектакля «Песни дождя» петербургского театра «ЧелоВЕК», до интересных постановок минского Театра современной хореографии «Д-О-С-К-И». Не обошлось, как это бывает на каждом фестивале, и без неудачников. К сожалению, из-за капризов погоды не повезло уличным театрам. Дождь, холод... Однако они мужественно сыграли свои спектакли, а зрители их мужественно посмотрели. Неудачником оказалась и я. Мне не удалось увидеть (пошла на спектакль, шедший в параллель) «Илью Пророка» Тадеуша Слободяника, сыгранного Театром Татро из Нитры (Словакия). По отзывам счастливчиков — это и был лучший спектакль нынешней «Белой вежи». Печально, но большая часть жюри тоже его не увидела, а потому «Илья Пророк» остался без награды, которую наверняка заслужил. Впрочем, он получил самое главное — восторженный прием и искреннее сопереживание зрителей. Парадокс, но такое случается. Насыщенность фестивальной афиши прекрасна, но угадать, что чему предпочесть, не всегда удается. И так обидно прозевать самое-самое...

Однако, не стоит жалеть. Впечатлений и без того было достаточно. И мне предстоит еще один трудный выбор: статья — не резиновая, всего в нее не вместишь.

Пожалуй, начну с классики. Но сразу же выведу за рамки статьи петербургского «Иванова» в постановке Льва Эренбурга и московский «Полуденный раздел» в постановке Владимира Агеева. Эти талантливые спектакли, принципиально разнящиеся между собой по подходу к интерпретации классической пьесы, стали одними из главных фестивальных событий. Но они уже очень известны, рассмотрены со всех сторон, «раскручены». Другое дело, новый спектакль Брестского театра драмы и музыки «Преступление и наказание», показанный в вечер открытия. Режиссера Тимофея Ильевского привлек в романе Достоевского не столько внешний сюжет, сколько внутренняя его проекция, история преступившей души, ее движение к спасению из гибели. Он отнесся к словам Раскольникова «черт потащил» не только серьезно, но почти что буквально. Сценическая среда спектакля, созданная художником Виктором Лесиным, представляет собой будто некое подобие прижизненного ада. Толчея странной толпы, из которой надоедливо возникает юродивый. Мужики, озлобленно всаживающие тяжелые топоры в деревянные колоды. Точильщик, чей станок издает резкий звук и разбрасывает шальные искры. Снуют какие-то неопределенно одетые бабы. Что-то приносят, уносят. Суета. Мрачное месиво жизни. Здесь окна и двери будто ведут не в подвалы, а прямо под землю. То и дело все заволакивается дымом. В этой темной, примитивной бессмысленности существования, будто из самой его атмосферы, зарождается ужасный замысел Раскольникова, его рационально просчитанное и обоснованное преступление. Эти люди, как ему кажется, заслуживают презрения, вызывают брезгливость — но уж конечно не жалость. Но вопреки всей этой бессмысленности, грязи и тьме убийства оказывается не способна выдержать пусть искалеченная, подавленная, но все же — душа.

С точки зрения Порфирия Петровича — Раскольников преступник, которого надо уличить и отправить на каторгу. С точки зрения Сони — он грешник, душу которого надо спасти. Разные логики, разное понимание сущности жизни, человеческого предназначения. Два закона — от людей и от Бога. Театр делает акцент на втором. И не сцены изощренных допросов, а тихие разговоры с Соней (Татьяна Строк), ее гневно изумленный вопрос: «Это человек-то — вошь?» — становятся лейтмотивом спектакля. В издерганную, прижатую к плоскости жизнь вводится духовная вертикаль. Раскольникова играет молодой актер Виктор Пискун. В его герое с самого начала ощутима незавершенность, неприлаженность к миру. Он нетерпим, раздражен, внешне и внутренне очень подвижен, весь — в неожиданных переходах. Жесткость, резкость и настороженность могут смениться вдруг приступом паники, отчаяния или, наоборот, какой-то злой эйфорией уверенности. Этот человек узнаваем, будто пришел с сегодняшней улицы. Но не потому, что театр насильно осовременил его. Это за него сделало само время. Раскольников, его личность, его мировосприятие-мироотношение, провидчески схваченные Достоевским, не ушли в прошлое. И значит зловещая история «интеллектуального» преступления, рассмотренная не просто в координатах уголовного кодекса, а с позиций высшей человеческой нравственности, оставляющей раскаявшемуся надежду на свет в конце туннеля, важна как неупрощенный урок о природе страстей человеческих, в конечном счете — о власти над нами нашей незримой души...

К сожалению, не все в этом очень по-своему задуманном спектакле удалось. Режиссер слишком увлекся массовыми сценами, отяжелившими, сделавшими сумбурным почти весь первый акт, в котором театральное оборачивается порой театральщиной. Не удалось добиться и художественного единства актерской игры. Молодые играют явно иначе. Проще, острее и динамичнее... Тем не менее — работа серьезная. И без модного насилия над классическим текстом.

Спектакль Киевского Академического Молодого театра «В моем конце мое начало» (по пьесе Шиллера «Мария Стюарт») — откровенно политизированный. Будто между далекими событиями из английской истории и сегодняшним днем государства украинского не существует временного пространства. Актуализация пьесы о себе заявляет сразу же. Плоскости, уходящие в глубину сцены, заполнены современными рисунками-граффити. Над ними явно проступает портрет Виктора Ющенко. Внезапно на сцену шумно, грубо выбрасывается привычный городской мусор: пакеты, пластиковые бутылки, картонные коробки. А заговорщики, обнаружив подслушивающее устройство, станут скрежетом сминаемого пластика заглушать свой разговор. Лестер внешне будет напоминать президента, его отношения с королевами невольно заставят подумать о Тимошенко. В предуведомлении к спектаклю его постановщик Станислав Моисеев так сформулировал свой взгляд на политическую ситуацию пьесы, и тем самым — на содержание спектакля: «Оппозиция не лучше, она просто другая». Вроде бы — прямолинейно. Вроде бы трагедия, у Шиллера вырастающая из отношений конкретно людских, театром откровенно политически ангажирована. Но, очевидно, в этом высказывании ключевым оказалось слово «другая». Оно потребовало не деклараций, а убедительного анализа. И спектакль, как живой росток сквозь асфальт, пробивается за пределы политической однозначности замысла. Мусор, вторгшийся на сцену так резко, демонстративно, незаметно с нее исчезает. Пространство становится свободным и чистым. И уже не внешние знаки, а внутреннее движение событий (вмещающее в себя и политику, и исторические обстоятельства, и крайности личных отношений) определит фактуру и смысл спектакля. Временами кажется, будто театр играет не Шиллера, а Шекспира.

Соперничество королев, подковерная борьба придворных рассматривается постановщиком и актерами с неожиданной для политического спектакля тщательностью. Режиссер строит спектакль не только на противостоянии двух звездных персон — Елизаветы, которую играет Лидия Вовкун, и — Марии в исполнении Риммы Зюбиной. При всей силе этого актерского дуэта, казалось бы, вполне достаточной, чтобы держать спектакль, он постарался сохранить шиллеровскую многофигурность. Человек и власть — эта тема проходит не только через судьбу и личность королев, она становится доминирующей и при рассмотрении прочих характеров. Власть, близость к власти становится роком, несчастьем, вторгающимся в каждую жизнь. В этом спектакле запоминаются все. Но особенно — барон Берли, великий канцлер, которого актер Алексей Вертинский играет, кажется, не упуская из вида ни одной его мысли, ни одного движения чувств.

И еще одно любопытное наблюдение. Если бы спектакль ставила женщина, можно бы было заподозрить, что она — убежденнейшая феминистка. Настолько обнажился в нем самоуверенный, но, как оказалось, беспомощный рационализм мужского мира придворных. Тщательно спланированная ими интрига, во всех мелочах продуманная, потребовавшая стольких дипломатических усилий — в одно мгновение сметена непредсказуемой женской стихией. Королевы идут навстречу друг другу, демонстрируя намерения вроде бы мирные. Хитрый политический замысел вот-вот принесет желанные плоды. И вдруг — не просто конфликт, но сумбурная женская драка без правил, одинаковая в исполнении как королев, так и простолюдинок. Импульсивная сцена, в которой выплеснулось все истинное, все женское. Пластически точно поставленная и прекрасно, с мгновенным выбросом внутренней энергии сыгранная актрисами.

Поразителен и эпизод казни Марии Стюарт. Ее на сцене ждала не петля и не плаха, а все тот же желанный трон, преображенный в монументальное подобие электрического стула. И не равнодушный, обезличенный палач, а Лестер, мужчина, которому она доверяла, совершает жестокий ритуал, предшествующий моменту казни. Это он, повинуясь садистскому приказу Елизаветы, неумело фиксирует руки Марии на подлокотниках трона, в тайном отчаянии ощущая близость ее напряженно и гордо застывшего тела. Высшая мера страдания и — высшая степень предательства. И — безмерное трагическое унижение блестящего, прежде отважного мужчины, у которого не достало мужества умереть. Страшно представить внутреннюю судьбу, которая ждет этого человека за пределами кровавого финала. Впрочем и Елизавета, женщина и королева, в спектакле не выглядит победительницей. Да и не она победила, просто власть не оставила ей выбора, продиктовала линию поведения, от которой, будь только женщиной, она скорее всего уклонилась бы. И хотя Мария погибла, но не она, а одержавшая верх Елизавета — истинно трагическая героиня спектакля.

А вот шекспировский «Макбет» в белорусском Национальном театре им. Янки Купалы в постановке Альгирдаса Латенаса, на мой взгляд, оказался лишенным трагической глубины. Это образец (и в оформлении сцены — тоже) театрального евростандарта, где все современно, все чисто функционально и точно, но зато — поразительно холодно, можно сказать — стерильно. Режиссер, как мне представляется, пал жертвой своего же на первый взгляд любопытного замысла. Вечно встающую перед постановщиком проблему макбетовских ведьм он отважно решает, сразу же введя в их круг леди Макбет (Светлана Зелянковская). Это сделано вполне эффектно, и хорошо поддержано актрисой. Но — сразу снимает глубину и противоречивость образа, пресекает постепенность движения по дороге зла. Исчезает логика трагической ситуации: ведьма, она ведь не может испытывать духовные муки от причиненного зла. Напротив. Зло — ее родная стихия. А внутренняя судьба леди Макбет — это совсем другая история. Даже технически режиссер спотыкается о свой же порог: ведь в середине спектакля ему надо снова возвращать героиню в породившую ее среду: у Шекспира ведьмы появляются ведь не только в начале. Тут невольно возникает не просто смысловая, но и техническая натяжка. Замысел обнаруживает свои белые нитки. Не до конца оказалась реализованной и режиссерская концепция образа Макбета. Поручив эту роль Олегу Гарбузу, актеру, индивидуальность которого позволяет использовать самые разные исполнительские приемы от драматических до гротесковых, даже — нагло буффонных, Латенас сделал шаг серьезный и смелый. Но потом почему-то смутился, убоялся последствий, и стал скорее смягчать неожиданность своего решения, чем на нем жестко настаивать.

В результате спектакль не смог набрать энергию, необходимую для трагического взлета.

Абхазский драматический театр показал «Жизнь есть сон», одну из самых глубоких пьес Кальдерона, где за стремительной прихотливостью сюжетных коллизий скрываются непростые раздумья о таинственной сущности отношений человека и мира. Спектакль подтвердил жизнестойкость замечательной национальной актерской традиции, которую мы помним по прежним, давним уже, работам театра. К счастью, она сохранилась до наших дней. Темперамент, острая характерность, романтизм. Лаконичность и яркость. Способность естественно подниматься на опасные вершины трагедийного пафоса. Это ли не прекрасная основа для самых серьезных сценических опытов. Но, к сожалению, пьеса театром была сильно сокращена, сведена к сюжету борьбы за власть, а ее философская составляющая практически проигнорирована. Увы, такова сегодняшняя тенденция: театры не доверяют зрителю, боятся оттолкнуть его обилием и сложностью текста. Они чаще обращаются к нашим глазам, якобы постоянно жаждущим зрелищ, чем к нашему разуму, нашей душе. Скорее всего, они тем самым не доверяют не только нам, но и себе.

Ну, а теперь немного о куклах. Работающие с ними театры — частые гости на больших фестивалях. Но лишь самые известные привлекают внимание критики. А между тем...

Неожиданно глубоким оказался спектакль «Overflow» Междисциплинарного театра Га-Зира из Иерусалима. Он об экзистенциальном одиночестве, которого нет только в двух крайних точках человеческого бытия — в момент рождения и в момент смерти. Лишь объятия матери и объятия смерти дают возможность ощутить полноту близости с чем-то большим, чем целая жизнь.

На сцене два человека — пианист Зохар Шарон и актриса Мааян Резник. И — кукла, такая послушная, способная передавать целую гамму внутренних состояний через тончайшие пластические оттенки. В начале спектакля эта кукла, больной, облысевший Старик, одиноко сидит в своей полупустой комнате, где два главных вещных акцента — старенькое пианино и — дверь. Старик кого-то ждет, напряженно прислушивается к шагам на лестнице. Вот они все ближе, ближе, вот сейчас позвонят, постучат. Роковые мгновения тишины... Шаги удаляются. На этот раз — к кому-то другому. Мы еще не понимаем, кого он ждет, но кукла так выразительна и наполнена таким ожиданием и ужасом, что в моем сознании вдруг оживает совсем другая реальность. Наши страшные тридцатые годы, когда миллионы ушей вслушивались в ночные шорохи шин за окном, в шаги за дверью. Но этот Старик ждет гостью иную, ту, чьи позывные по-бетховенски звучат: «Та-та-та тамм... Та-та-та -тамм...». А затем спектакль начинает двигаться вспять через жизнь героя. Вот его зрелые годы, вот — детство. Вот самый первый момент бытия — рождение... Актриса управляет куклой не только с помощью рук, но в какие-то моменты и босыми ногами, их тела будто сливаются в единую сущность. Она работает так точно, так тонко, что исчезает восприятие куклы как куклы. Перед нами живая плоть, в которой укрылась человеческая душа. Актриса молчит. Однако ее скупая, вроде бы точно рассчитанная, подчиненная выполнению технических задач пластика полна такой ласковой осторожности, сиюминутного сочувствия, печального предзнания, что невольно возникает мысль о неведомом, манипулирующем нами. О том, что мы называем судьбой, предопределением, роком, божественной волей. Она будто материализует инстинктивную нашу догадку о неотступном присутствии высшей субстанции, выходящей за пределы одной человеческой жизни, человеческого мира вообще. Мудрая простота замысла, техническое совершенство куклы, мастерство актерского исполнения. В результате — экзистенциальная притча, затрагивающая наиболее потаенные струны нашей души.

Расскажу еще об одном, возможно, самом детском спектакле на нынешней «Белой веже». Это — «Красная шапочка» театра Провизориум из Польши. Подумать только, в прошлом году эти же актеры — Ярослав Томица, Михаил Жгет и Витольд Мазуркевич — приезжали с «Фердидуркой» Гомбровича, спектаклем странным, сложным и по литературному материалу, и по экспериментальным задачам, которые актеры пытались решать. И вдруг... заядлые авангардисты будут играть популярнейшую детскую сказку. Они сыграли ее замечательно. С радостной незатейливостью, которую невозможно было предположить в исполнителях «Фердидурки», в постоянном контакте со зрительным залом. Вроде бы спектакль не придумывался заранее, а возникал здесь и сейчас, по ходу простодушных дурачеств трех вполне взрослых мужчин. Актеры шумно разыгрывали, кому какая достанется роль, хитрили, несколько раз пересчитывали «считалочку». Наконец разобравшись, небрежно набрасывали какие-то детали сценических костюмов. Расставив руки самолетиком пели немудрящую песенку про Красную шапочку. Играя на простых музыкальных инструментах, ходили чинным строем вокруг ширмы, а еще чаще гонялись друг за другом, прытко бегая вокруг нее. Ширма была полукруглая, замечательно сплетенная, словно корзина. И куклы были тоже плетеные. Этих кукол актеры держали на длинных палках, и делали это как-то не слишком умело. Они вовсе не заботились ни о сценической, ни о кукольно-профессиональной иллюзии. Их главным козырем была спонтанность игры, ее ребячья непосредственность. И этого было достаточно. А ведь сколько специальных усилий порой тратят театры, чтобы расшевелить, заинтересовать маленьких зрителей. Каких только постановочных чудес ни придумывают. А зрители сидят в своем собственном детском мире, отвлекаются, едят конфеты и чипсы, засыпают, просятся в туалет. А здесь — зал радостно и постоянно реагировал на что-то на первый взгляд очень простое, но неопределимое в терминах. На какую-то счастливую угадку актеров, на саму интонацию игры. Сцену и зрителей объединяла врожденная, свойственная почти что всему живому, потребность в открытых игровых отношениях, в игре, на которую не смотрят, в которой участвуют. Когда волк потерял из виду бабушку, которую собирался съесть, мальчик, сидевший на руках у мамы, крикнул актеру-волку: «Вон она!». Мама, воспитанная иначе, в иные театральные дни, смутилась и зашептала: «Зачем ты подсказываешь, он же ее съест». «Пусть ест, она все равно не настоящая», — бодро ответил мальчик, не отрывая глаз от сцены. Он прекрасно разобрался в правилах игры и вел себя соответственно им.

Ну а теперь, для финала, о спектакле «Что Курт Кобейн взял с собой» из Венесуэлы. Именно он стал для меня самым сегодняшним и наиболее близким. Показавший его театр Тумборранчо — альтернативный театр, он занял свободную нишу между работающими в Каракасе театрами для взрослых и театрами для детей. Молодые актеры и музыканты (у каждого — высшее профессиональное образование) объединились, чтобы говорить с молодыми зрителями об их проблемах на близком им языке. Полвека назад с теми же целями в Москве возникал «Современник». После спектакля они рассказывали о себе, о своем театре. Рассказывали как люди талантливые и умные, с чувством ответственности не только перед искусством, но — перед обществом. В них жила энергия будущего. Социальная, интеллектуальная, эстетическая. И они удивительно были похожи на молодых актеров, собравшихся когда-то вокруг Олега Ефремова, серьезностью, энтузиазмом, осмысленностью дела, которым они занялись.

История, которую рассказывала пьеса Карин Валекиллос, выпускницы Литературного института в Каракасе, очень сегодняшняя. Друзья Курта Кобейна в очередной (уже четырнадцатый) раз собрались в годовщину его смерти. Но теперь — это не только дань традиции, а эксперимент, они хотят проверить официальную версию самоубийства Кобейна. В нее верят не все. Но сюжет — лишь удачно найденный автором повод для болезненно острого выяснения отношений между собравшимися, стремительно перерастающего в разговор о позициях, перспективах и утратах целого поколения. С уходом Курта Кобейна ушла иллюзия легкости бытия, исчезла прежняя беспечная детскость незаметно для себя повзрослевших людей. Они вдруг увидели себя не в привычном молодежном контексте, а на огромном, далеко к ним не дружественном пространстве действительности, в которую им предстоит как-то вписаться. Для них наступает конец игры. Когда-то он наступил для «детей-цветов», для «новых левых», оказавшихся перед необходимостью войти в систему, стать ее частью. Так двадцатый век испытывал почти каждую новую генерацию, позволяя ей долго играть внутри своих субкультур, а потом жестко и вдруг требовал умения выжить в реально существующем обществе. Вот этот момент столкновения игры-защиты от жизни и неотвратимости жизни как таковой и застигает спектакль. Они играли в простой сценической обстановке, скорее всего среди случайных, уже на месте подобранных вещей. Никаких специальных эффектов, только поддержка двух музыкантов, создающих совпадающий с темой спектакля фон, ненавязчивый, но — неустранимый. Через несколько минут привыкания я вдруг перестала ощущать себя человеком, сидящим в зрительном зале. Будто незримый свидетель, я вошла в дом этих людей, в их замкнутый для посторонних круг.

Они играли так внятно, так просто, что казалось, они «ничего не играют». И опять вспомнился «Современник». Ведь в начале даже самой дружественной критике в спектаклях Ефремова чудилось что-то «не до...». То ли недоигранное, то ли недопоставленное. Но как мы знаем теперь этим «не до» начиналось новое театральное время, заявлял о себе новый сценический реализм. Внешнее отбрасывалось ради внутреннего, театральная преувеличенность вытеснялась содержательной простотой. Новые пьесы, которые ими игрались, предлагали забыть прежнюю мнимую правду, увидеть окружающую жизнь в ее реальном обличье. Враждебная критика иронически называла это «бормотальным реализмом».

И вот эта светлая тень молодого «Современника» невольно легла на спектакль из далекой Венесуэлы напоминанием о том, что театр — это очень серьезно. И как бы настоящее время не загоняло его в рамки банального зрелища, он все равно где-то проклюнется в своей истинной роли, как данная нам изначальная человеческая потребность играя, проходить через очищение слезами и смехом. Ощущая присутствие друг друга в зрительном зале, сообща познавать себя, общество и окружающий мир.


Фотогалерея


Комментарии

Anonymous, 26 апреля 2011

Фестиваль прошел супер

Anonymous, 01 сентября 2011

а я слышала что 16 сентября В этом году Пермский театр, который, кстати, позиционирует себя как “первый в мире мистический театр”, привезет свежеиспеченный спектакль “Свадьба Бальзаминова”. интересно посмотреть!

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская
24 октября 2012

Дорогие друзья!

Приносим свои извинения в связи с задержкой публикаций на сайте в связи с техническим сбоем.

Мы делаем всё возможное!

15 марта 2010

15 марта пришла весть горькая и страшная — не стало Татьяны Владимировны Загорской, изумительного художника-дизайнера, отличавшегося безукоризненным вкусом, любовью к своему делу, высоким профессионализмом.

На протяжении долгих лет Татьяна Владимировна делала журнал «Страстной бульвар, 10» и делала его с таким пониманием, с таким тонким знанием специфики этого издания, с такой щедрой изобретательностью, что номер от номера становился все более строгим, изящным, привлекательным.

В сентябре 2009 года Татьяна Владимировна перенесла тяжелую операцию и вынуждена была отказаться от работы над «Страстным бульваром», но у нее оставалось еще ее любимое детище — журнал «Иные берега», который она придумала от первой до последней страницы и наполнила его своей высокой культурой, своим щедрым и светлым даром. Каждый читатель журнала отмечал его неповторимое художественное содержание, его стиль и изысканность.

Без Татьяны Владимировны очень трудно представить себе нашу работу, она навсегда останется не только в наших сердцах, но и на страницах журнала, который Татьяна Загорская делала до последнего дня с любовью и надеждой на то, что впереди у нас общее и большое будущее...

Вечная ей память и наша любовь!

25 декабря 2009

Дорогие друзья!
С наступающим Новым Годом и Рождеством!
Позвольте пожелать вам, мои дорогие коллеги, здоровья и благополучия! Радости, которое всегда приносит вдохновенное творчество!
Мы сильны, потому что мы вместе, потому что наше театральное товарищество основано на вере друг в друга. Давайте никогда не терять этой веры, веры в себя и в свое будущее.
Для всех нас наступающий 2010 год — это год особенный, это год А. П. Чехова. И, как говорила чеховская героиня, мы будем жить, будем много трудиться, и мы будем счастливы в своем служении Театру, нашему прекрасному Союзу.
Будьте счастливы, мои родные, с Новым Годом!
Искренне Ваш, Александр Калягин

***
Праздничный бонус:
Новый год в картинке
Главные проекты-2010 в картинке
Сборник Юбилеи-2010 в формате PDF

27 октября 2008

Дорогие друзья, теперь на нашем сайте опубликованы все номера журнала!
К сожалению, архивные выпуски доступны только в формате PDF. Но мы
надеемся, что этот факт не умалит в ваших глазах ценности самих
текстов. Ссылку на PDF-файл вы найдете в Слове редактора, предваряющем
каждый номер. Приятного и полезного вам чтения!