Степень свободы, или совсем другая Америка

Степень свободы, или совсем другая Америка

 

Моя новая знакомая Вика Кофф, бывшая москвичка, ныне жительница Нью-Йорка, сказала мне, что в физике есть такое понятие (а может быть, даже термин) – степень свободы. Мне это не понравилось. Во-первых, физика была самым ненавистным из всех предметов, да и какая там, в этой физике, свобода? Во-вторых, Вика заявила это в качестве аргумента в споре. Спора в сущности никакого не было, был вполне мирный разговор, мы вспоминали нашу студенческую юность, вспомнили и тогдашнюю шумную дискуссию о физиках и лириках, и тут Вика заговорила о различных способах мышления у «физиков» и «лириков» и о преимуществах, которые дает знание точных наук. Я слабо возразила, сославшись на имена великих филологов. Для спора Вика была «вооружена» лучше, чем я. У меня за плечами только филологическое образование, она же сначала окончила физфак МГПИ и до 30 с лишним лет работала, что называется, «по специальности», а, переехав в США, получила еще и филологическое образование в Гарвардском университете, а затем преподавала в нем русский язык. И ее прежнее, «физическое» образование, по ее словам, очень помогло ей в освоении новой профессии, так как именно оно дает высокую дисциплину мысли. Тут и прозвучало выражение «степень свободы» как понятие из молекулярной физики, характеризующее движение мельчайших частиц. Так Вика в Нью-Йорке открыла мне Америку на уровне молекулярной физики. Она во многом открыла мне Америку и в прямом смысле слова, но об этом позже.

О степени свободы – не в молекулярной физике, а в человеческой жизни (физика еще можно «переделать» в филолога, а филолога в физика вряд ли) – я думаю, когда вспоминаю свое собственное открытие Америки, то есть постижение этой страны, той ее части, которую мне довелось увидеть. Оговорюсь сразу, что мое открытие Америки будет открытием только для тех, кто там не был, но и у моих соотечественников, которые там бывали, думаю, первое впечатление было похожим на мое. И вот оно-то как раз – это первое впечатление – говорит о степени нашей свободы, а вернее – несвободы. О зависимости от стереотипов. Всем нам кажется, что мы абсолютно самостоятельны и легко можем противостоять влияниям извне, но нет: существуют такие устоявшиеся понятия, такие клише, которые, постепенно и планомерно воздействуя на наше сознание, окончательно завоевывают его. Так, всем известные стереотипы, связанные с Америкой – эти «каменные джунгли» с ужасными громоздящимися небоскребами, подавляющими затерянного среди них, замурованного в каменном мешке человека, – глубоко проникли в сознание не одного поколения, выросшего за «железным занавесом». Влияние этих штампов на меня было настолько велико, что когда занавес приподнялся, меньше всего хотелось увидеть Америку. Был даже некоторый снобизм в этом отрицании: дескать, мы европейцы, у нас старинная высокая культура, а что там…

Случилось так, что мой сын поехал работать в Нью-Йорк и сразу же стал писать оттуда восторженные письма. В одном из ответов я процитировала ему Маяковского: «Я в восторге от Нью-Йорка города, но кепчонку не сдеру с виска: у советских собственная гордость – на буржуев смотрим свысока». Правда, буржуи теперь были и у нас, и получалось, что гордиться уже нечем, но все равно – нечего, мол, низкопоклонствовать. Сын тем не менее звал меня в гости, при этом, зная мой «европоцентризм», оговаривался, что это хоть и не мое, но очень интересно.

И вот (что же делать?) к сыну – хоть в Америку. Я прилетела в Нью-Йорк в середине октября, и первое, что удивило, – это буйная желто-красно-бордовая осень. Нью-Йорк представлялся мне серым и унылым, а тут вдруг такое полыханье.

 

УЮТНЫЙ «ГОРОД ЖЕЛТОГО ДЬЯВОЛА»

Когда я немного очухалась от перелета, сын предложил прокатиться по вечернему Нью-Йорку. Я, конечно, согласилась – в такие моменты усталость обычно не ощущается, – и мы выехали из Бронкса, где он квартирует, проехали по длиннющему мосту, вырулили на набережную Ист-Ривер, и сын, кивнув налево, сказал: «Это Манхэттен, а там, вдалеке, светится Эмпайр-стейт-билдинг». Я увидела в полутьме какое-то странное нагромождение – дома, чем дальше, вздымались выше и выше. Все это снаружи, с набережной казалось чем-то неестественным, призрачным, немного напоминало картину Эль Греко «Вид города Толедо», но отклика в душе не вызывало. Однако оттуда, сверху (а город весь стоит на скалах, и от набережной как будто бы взбирается на гору) веяло энергией и ощущалось некое притяжение. Я подумала, что все будет так, как я себе и представляла: мощь, энергия – и никакой красоты, никакой теплоты, никакой утонченности. Как же я была неправа. Все-все это есть в грандиозном Нью-Йорке. Мы въехали на Манхэттен, и сразу мой устоявшийся стереотипный образ потускнел в его сиянии и исчез, чтобы больше никогда не возвратиться. Было светло почти как днем, и все было необычайно красиво: и ровные, убегающие ввысь, словно бы прямо в темное, беззвездное небо улицы, и дома – невысокие и высоченные, непохожие друг на друга. Здесь не было единого стиля, но это разнообразие и являло свой собственный стиль. И в тот первый вечер в Нью-Йорке у меня возникло ощущение уютности этого города. Вернувшись домой, я написала о своем первом впечатлении сестре в Москву – о неожиданном для меня сочетании грандиозности, вознесенности ввысь и уютности. К слову «уютность» добавила осторожное «как это ни странно» и удивленное: «Улицы не зажаты, они оживленны и нет чувства подавленности». В ответе сестры сквозил ее обычный скептицизм: «Ну прямо сказки старого Манхэттена». Под этой темой – «Сказки старого Манхэттена» – и шла вся наша «американская» переписка.

Мое ночное впечатление полностью подтвердилось днем. Вообще первая пешеходная вылазка на Манхэттен показала, насколько не соответствовало действительности мое о нем представление. Прежде всего – о его размерах и значимости. Уж не знаю почему, но я (и, как оказалось, далеко не одна я) считала, что Манхэттен – это центральный район Нью-Йорка вроде Тверской улицы от Красной площади до Белорусского вокзала или Невского проспекта от Дворцовой площади до Московского вокзала с прилегающими к ним ближними улицами. Причем ведь нельзя сказать, что не читала книг, в которых действие происходит в Нью-Йорке. И «Манхэттэн» Дос Пассоса был в свое время с интересом прочитан, и «Случай в зоопарке» Олби смотрен не в одном театре, а все равно Центральный парк представлялся размером с Летний сад, ну в лучшем случае как Парк культуры им. Горького. И уж никак не могла я вообразить, что Центральный парк растянулся чуть ли не в половину Манхэттена и что Манхэттен – это и есть Нью-Йорк и поездка под ним в метро занимает больше времени, чем дорога, к примеру, от «Юго-Западной» до «Преображенской» в метро московском. Конечно же, Нью-Йорк – это Манхэттен, а другие районы: Бруклин, Бронкс, Квинс – скорее города-спутники. Следующим «открытием» было то, что этот город, который представлялся угрюмым и мрачным, неожиданно оказался светлым и солнечным. К тому же еще и удобным. Улицы здесь не широкие и не узкие, и нет никаких подземных или наземных переходов. Планировка так проста, как будто строители с самого начала заботились о тех, кто будет приезжать в гости в их город. Каждый день, выходя на Манхеттен, я твердила, как шпаргалку, строки из Маяковского: «С юга на север идут авеню, с востока на запад – стриты». Действительно, так. И при этом все четко – параллельно и перпендикулярно. Мало того, и стриты, и многие авеню к тому же еще и пронумерованы, и тут уж точно не заблудишься. Это «открытие» не столько удивляло, сколько радовало, ибо ходить по этому городу было легко и приятно. А вот что действительно потрясало, так это полное, разительное несоответствие между тем, что я видела, и тем образом, который жил в моем воображении. Особенно удивляло то, что не было никакой подавленности (этот штамп как-то особенно въелся в сознание), а наоборот – создавалось ощущение теплого, живого пространства. Высота зданий, их устремленность вверх словно бы защищала тебя, они своей мощью как будто прикрывали от всяческих невзгод.

Манхэттен притягивал, как магнит, и я каждый день спускалась в метро или садилась в экспресс-автобус и мчалась туда, чтобы снова и снова бродить по этим авеню и стритам, в которых каждый раз находила что-то новое. Через неделю я уже почти знала, во всяком случае – чувствовала этот город, и мне казалось, что я прожила в нем большой кусок жизни. Потрясение прошло, шел процесс узнавания, и я стала размышлять, почему же Нью-Йорк не поддается отображению. Ни фотографии, ни кинокадры, которые все мы видели в большом количестве, не в состоянии передать атмосферу, свет и воздух, а показывают что-то плоскостное, громоздящееся, в то время как там, внутри, все дышащее, пульсирующее и живое. Ощущение уюта, возникшее в первый день в вечернем Нью-Йорке, при дневном свете стало еще явственней. Когда идешь по его нешироким улицам, то не видишь высоты окружающих тебя домов, а только испытываешь чувство уверенности – они как крепость, как надежное укрытие. И только в перспективе, когда посмотришь вдаль, перед тобой с двух сторон вдруг все взлетает ввысь, и это, надо сказать, захватывающее впечатление. Туристы, конечно, идут по городу, задрав головы. Я тоже то и дело возносила очи горе, и после прогулки по Даун-тауну у меня изрядно болела шея. Но вот ты опускаешь взор с неба на землю, и даже Уолл-стрит, эта узкая улица, дома которой вздымаются над облаками, эта улица, издавна считавшаяся символом чего-то бездушного, – так вот, этот Уолл-стрит, как ни парадоксально прозвучит мое утверждение, тоже вполне уютный стрит. К тому же он «ведет к храму» – к собору Святой Троицы на Бродвее. Я шла к нему в людском потоке, шла под защитой устремленных ввысь стен, и в голове у меня крутилась песенка времен моего детства: «Не рано ль считает доходы в мечтах о войне Уолл-стрит? Войны не допустят народы, а воля народов – гранит». Было забавно вспоминать эти отголоски холодной войны, хоть я и не знаю, о чем в действительности мечтал тогда и мечтает сейчас Уолл-стрит. Да и не мое это дело, только очень не хочется никакой войны – и холодной в том числе. С такими соображениями я вышла на Бродвей. У этой улицы во времена моей юности, называвшиеся оттепелью, была другая, чем у Уолл-стрит, репутация, но тоже нехорошая. Он считался этаким символом свободы нравов. «Прошвырнемся по Броду» – эти слова были кодовыми у молодежи конца 50-х годов прошлого века. То был призыв надеть на себя что-нибудь более ли менее смелое по тем вегетарианским временам и пойти прогуляться по Невскому (от площади Восстания до Литейного проспекта) или по улице Горького (от Манежной площади до Пушкинской). Нью-йоркский Бродвей – длиннющая улица. Он тянется через весь Манхэттен с севера на юг, но на этом не останавливается, а продолжается и в Бруклине, и в Бронксе, из которого и вовсе переходит в другой город – Йонкерс, никакими «межевыми столбиками» от Бронкса, а значит, и от Нью-Йорка, не отделенный. Однажды, когда я шла по бронкскому Бродвею, зазвонил мобильный, и я услышала голос моей питерской школьной подруги. «Я иду по Бродвею», – важно сообщила я, и в ответ раздался возглас восхищения. Я не стала ее разочаровывать, но эта убогая улица ничем не напоминала ни тот Бродвей, который проходит через Манхэттен, ни тот, который мы себе представляли, когда говорили небрежно: «Прошвырнемся по Броду». Так что еще раз повторю: Нью-Йорк – это Манхэттен.

Гуляя по Манхэттену просто так, без всякой цели, любуясь им, я удивительно легко и свободно себя чувствовала. Пожалуй, это ощущение легкости и уютности возникает там еще и оттого, что люди тебе улыбаются, а если случайно задержишь взгляд на ком-нибудь, так он еще и поздоровается с тобой. И даже если это, как принято говорить у нас, дежурные улыбки, которые отнюдь не свидетельствуют об искреннем сочувствии-участии, то все равно мне приятнее видеть такую улыбку, чем мрачные и хмурые физиономии. Однако мне не раз довелось убедиться, что американские улыбки вовсе не дежурные, что они выражают не только стремление казаться успешными, но и готовность понять и помочь. Этому поспособствовало мое незнание английского языка.

 

БЕЗ ЯЗЫКА

Перед отъездом в Нью-Йорк я попыталась хоть немного позаниматься английским. Достала словари, учебник Бонк, но тут друзья принялись убеждать меня не забивать себе голову, уверяя, что я быстро заговорю и что при моем приличном знании немецкого это будет несложно. Но главным аргументом в пользу моих выдающихся способностей к языкам было то, что я за год выучила сложнейший армянский язык. Действительно, армянский язык я выучила быстро, но тогда я была полностью погружена в языковую среду (по распределению поехала преподавать русский язык и литературу в армянскую сельскую школу), а кроме того, мне было 22 года. Ничего, успокаивали друзья, главное знать одно предложение: «Ай донт спик инглиш» – и все будет о’кэй. С тем и приехала. И первое мое общение с помощью этого предложения, несмотря на некоторые издержки, оказалось успешным. Прошу прощения за «прозаизм», но у нашей кошки началась течка, животное мучилось и громко жаловалось на свою судьбу, а капли от этого недуга привезены не были. Я стала срочно читать вывески в поисках ветеринарного магазина и вскоре увидела слово «Animals». Это слово я знала и, решив, что нашла искомое, направилась туда, предварительно попросив домашних написать записочку с текстом, который я дам продавцу. Прочитала ее и запомнила слова «for family cat». Войдя в прихожую, я стала рыться в карманах и сумке, но записочки там не обнаружила. Ретироваться было поздно: навстречу вышел пожилой господин, улыбнулся и вопросительно посмотрел на меня, – и я решила прибегнуть к спасительной фразе, но вместо «ай» из подсознания почему-то выплыло «ду ю». «Ду ю донт спик инглиш», – уверенно сказала я. Он даже не улыбнулся и с достоинством ответил: «Ай спик инглиш». Но мне было не до этих тонкостей, я лихорадочно обдумывала следующее предложение. «Фор фэмили кэт», – произнесла я, затем, подняв правую руку, показала, как капают из пипетки, и добавила: «Секс но». Тут он уже улыбнулся и, сказав только одно слово – «но», жестом показал, что они делают операции. Я вышла и посмотрела на вывеску. Под словом «Animals» было написано «hospital». Однако мое разочарование скрашивалось чувством удовлетворения: смогла ведь объясниться, значит, все будет о’кэй. Увы, мой следующий опыт – на совсем другом уровне – разбил все мои надежды.

В один из первых дней по приезде я побывала в Метрополитен-музее и, естественно, поняла, что туда предстоит пойти еще не раз. Мой следующий поход выпал на понедельник, и оказалось, что здесь тоже по понедельникам музеи закрыты. Я собралась было уйти, но заметила, что некоторые люди проходят, предъявив какие-то документы. У меня был журналистский билет, по которому пропускают бесплатно во все музеи, уходить не хотелось, я подумала, как хорошо будет побродить по пустым залам, и предъявила билет. Меня без звука пропустили. У входа сидела женщина с какими-то списками, один из листов она протянула мне. Я напряглась и поняла, что от меня требуется всего лишь написать свое имя и город, но от напряжения не могла вспомнить, как пишется все это по-английски. Имя свое я с трудом написала, а вот на Москве меня заклинило – какое «в» там пишется: «v» или «w»? В конце концов, я написала по-немецки «Moskau» и, пылая от стыда, направилась в музей. И тут я поняла, что попала на какие-то специальные научные чтения. Люди собирались группками в залах древнего искусства, слушали докладчиков, задавали вопросы, выступали. Было обидно, что я не могу послушать. И ужасно неловко. Я старалась незаметно проскользнуть в другие залы, но настроение было испорчено. Чувство неловкости переросло в какое-то всепоглощающее чувство стыда, и из-за этого языковой барьер вдруг стал совершенно непреодолимым, и я уже больше не могла вспомнить даже те слова и выражения, которые знала и из литературы, и по давним кратковременным попыткам освоения языка, и по аналогии с немецким. Я погрузилась в состояние немоты.

Впрочем, и в этом состоянии есть, как оказалось, некоторые плюсы. Во всяком случае, один – обостряются другие чувства. Ты внимательнее вслушиваешься в окружающие звуки, пытаясь хоть что-нибудь понять, и начинаешь улавливать пульсацию и музыку этой новой для тебя жизни. И, конечно, намного больше видишь и замечаешь такие детали, которых скорее всего не заметил бы, занятый беседой. В ситуации безъязыкости ты можешь рассчитывать только на себя: никто не обратит твое внимание на что-то интересное или важное, ты сам должен его обнаружить, распознать и понять его значение-назначение. И даже задать вопрос для уточнения своей догадки ты не можешь – все надо постигать самостоятельно. И тут уж поневоле собираешься, концентрируешься и в конце концов испытываешь чувство гордости и уверенности: все пойму и все найду, никого спрашивать не буду. Для таких путешественников Нью-Йорк очень удобный город – можно быть спокойным, что не потеряешься, не заблудишься в переулочках, тупиках и улочках, ведущих невесть куда, какие есть в каждом старом городе. И все-таки я умудрилась заблудиться на Манхэттене. Он настолько четок и «прямолинеен», что это поневоле расслабляет. Идешь сверху вниз – с севера на юг – и знай считаешь стриты. 110-я – здесь начинается Центральный парк, а закончится на 59-й. 82-я – Метрополитен-музей, 65-я – Линкольн-центр, 57-я – Карнеги-холл, 44-я – Таймс-сквер, где, между прочим, нет никакого сквера. Этот маршрут был уже не раз исхожен, и я решила начать как раз отсюда, из самого центра, и отправиться на юг – в Даун-таун через Сохо и Чайна-таун к деловому центру. Считая стриты, я дошла до Вашингтон-сквер, где действительно есть сквер, и в нем было полно студентов из соседнего Нью-Йоркского университета. Какой-то странно одетый человек что-то громко произносил с трибуны, но никто его не слушал, а я бы и послушала, да не понимала. Я спокойно двинулась дальше, и вот тут-то меня подстерегало нежданное коварство: стриты вдруг потеряли свои номера и получили названия. Авеню совсем пропали, и с юга на север, как с востока на запад, шли одни только стриты. Причем поскольку остров Манхэттен здесь закруглялся и сужался, то никаких параллелей и перпендикуляров уже не было, улицы шли дугообразно, и все сразу завертелось и запуталось. Я снова и снова выходила к Бруклинскому мосту и наконец поняла, что надо прекратить это бессмысленное кружение, взять себя в руки и заставить войти в кафе-«старбакс», сесть, раскрыть карту, спокойно разложив на столике, где ее не будет вырывать ветер, и сосредоточиться. Честно говоря, хотелось уже и что-нибудь съесть, а главное – выпить кофе. «Старбакс» – это сеть кафе наподобие «Макдоналдса», очень чистых и без излишеств. Как в «Макдоналдсе», тебе наливают напиток, похожий на кофе, в пластиковый стакан с крышкой и трубочкой, так что ты можешь пить его и на улице, на ходу. Сахар и молоко стоят на отдельном столике, их надо добавлять самим, и это я уже усвоила, а на витрине разложены булочки и прочие незамысловатые кондитерские изделия. Они-то и представляют собой главную опасность: назвать их я не смогу, значит, придется тыкать пальцем. Очень стыдно. Вхожу. За стойкой – симпатичный молодой человек, передо мной – два-три посетителя. Пока они берут свой кофе, за мной кто-то встает. Я пропускаю, делая вид, что еще не выбрала печенье, а на самом деле для того, чтобы было меньше свидетелей моего позора. Они проходят, но вежливый молодой человек за ними настойчиво пропускает меня. Я в свою очередь пытаюсь пропустить его, и начинается сцена Манилова и Чичикова из «Мертвых душ». Я улыбаюсь, и он улыбается (дежурная улыбка), юноша за стойкой тоже улыбается (тоже, конечно, дежурная). И тут я бросаюсь в омут. «Ван литл кафе», – говорю (уже потом мне объяснят, что надо говорить не «литл», а «смолл», но молодой человек за стойкой меня понял) и тычу пальцем в какую-то булочку. Получаю выбранное, и наступает час расплаты. Цифры я вижу на табло, отдаю означенные доллары и с виноватой улыбкой протягиваю кошелек – дескать, в центах не разберусь. Юноша за стойкой смотрит на меня в недоумении, тогда догадливый молодой человек, стоящий за мной, со смехом забирает у него кошелек, возвращает мне и платит за меня несколько центов. Все трое смеемся. Вот так: могу теперь бесплатно пить кофе в «старбаксах». Дело, конечно, не в этих нескольких центах, а в той естественной доброжелательности, которая дорогого стоит.

 

ДВУХЭТАЖНАЯ АМЕРИКА

И все-таки очень трудно без языка. Я собралась съездить к подруге в штат Огайо. Она живет в небольшом университетском городе Атенс, то есть Афины. Самолет из Нью-Йорка летит до города Колумбус, там она должна меня встретить и увезти к себе. Сын отвозит меня в аэропорт, показывает, куда надо идти: вход 6 («Сикс», – уточняет он, но столько-то я и сама знаю). Подхожу. За стойкой вальяжная негритянка. Она смотрит на билет и говорит «но». Все! Катастрофа, кошмар… Что же теперь делать? На мое счастье, рядом оказывается какой-то пожилой человек, который на чистом (дистиллированном) русском языке (наверное, из детей первой эмиграции, нет, скорее второй – во время Великой Отечественной – отмечаю про себя) обращается ко мне: «Не волнуйтесь, здесь посадка начинается за полчаса, подождите немного». Увы, он летит не в Колумбус, а в Чикаго, и мы расстаемся, я даже не успеваю спросить, как он догадался, что я из России – наверное, только у нас бывает такой испуганный вид.

Ровно за полчаса до отлета подхожу к стойке, негритянка улыбается и пропускает меня. Я устремляюсь к надписи «Columbus» и буквально врываюсь в самолет. На сиденье у входа молодой летчик ест суп из пластикового стаканчика. «Каламбас?» – спрашиваю я. «Каламбас», – улыбается он и продолжает трапезу. Салон совершенно пуст, и я устраиваюсь на сиденье в том же ряду, где обедает летчик, но через проход. Доев свой суп, он подходит ко мне и спрашивает «тикет». Это слово я уже знаю и протягиваю ему билет. Он улыбается: «Элена?» - «Ес», – отвечаю с достоинством. Он возвращает билет, берет мою сумку и ведет меня на обозначенное в билете место. За 5 минут до отлета самолет заполняется, мы взлетаем, и непонятно отчего у меня начинается паника: а вдруг мы летим не туда, а вдруг есть два Колумбуса, а вдруг самолет совершит вынужденную посадку в другом месте? Что же я буду делать без языка? Уже потом, задним числом, понимаешь беспочвенность таких страхов, но в тот момент они кажутся абсолютно реальными. Но вот самолет садится – слава Богу, полет длился меньше часа, а то от этих страхов рехнуться можно. У выхода стоит наш летчик. «Каламбас?» – спрашиваю с опаской. Он улыбается: «Каламбас, Охайо». Почему он добавил «Огайо»? Наверное, увидел мою панику и успокоил меня. О нет, не дежурные улыбки у американцев, а если и дежурные, то тоже хорошо – они ободряют и успокаивают.

И вот я в совсем другой Америке, в той самой «одноэтажной», описанной Ильфом и Петровым. Теперь она скорее двухэтажная. Маленький городок, застроенный двух- трех- и реже одноэтажными домами, вырос возле университета, по американским меркам старинного – ему более двухсот лет. Сам университет со всеми его корпусами, то есть «кампус», как тут говорят, расположен в парке. Потом я увижу, что все американские кампусы похожи друг на друга: корпуса из красного кирпича в естественном природном окружении. Вход в университет свободный, и я иду на экскурсию. Учебные корпуса ничем особенным не отличаются, зато спортивный и, условно говоря, культурно-просветительный производят впечатление. В пятиэтажном спортивном корпусе, просторном и светлом, чего только нет: и беговые дорожки, и тренажерные залы, и баскетбольные площадки, и теннисные корты (причем все это есть и поблизости, на природе). И везде преподаватели тренируются и играют вместе со студентами. А в другом, таком же высоком, просторном и светлом корпусе – кинозалы, театральные площадки, помещения, где проходят концерты, всевозможные встречи и прочие культурные мероприятия. Тут же имеется прекрасная библиотека, которая, между прочим, работает круглосуточно, так что «совам» все условия: не хочешь спать – иди работай. Эти два корпуса построены на деньги богатых граждан, пожелавших только одного – чтобы корпуса эти носили их имя. А у входа висят их портреты. Почему бы и нет?

Огайо считается штатом фермеров. А еще говорят, что по этому штату определяют, каковы будут общие результаты голосования. Я попала туда как раз в тот момент, когда выбирали президента, и было ясно, что большинство здесь голосует за Обаму: почти у каждого дома – плакатик с надписью: «Obama Biden» (Джо Байден — ныне действующий вице-президент; шел на выборы в одном списке с Бараком Обамой). Я пошла посмотреть, как тут голосуют. В городской библиотеке как раз проходили «чтения для малышей», и это зрелище было гораздо интереснее, чем голосование, которое спокойно шло себе в соседнем зале. А тут собрались детишки – от грудничков до шестилеток. Малышей родители держали на руках, более «взрослые» копошились на полу, старшие сидели на маленьких стульчиках и внимательно слушали, что им читает серьезная тетя библиотекарь. Соседка моей подруги «привела» на чтения трехмесячного малыша и объяснила, что такое слушание обязательно даст результаты: человек, привыкший с детства к чтению, всегда будет тянуться к книге. Кстати, американцы, как я заметила в нью-йоркском метро, очень даже читающий народ. Большая часть пассажиров читает книги, кое-кто – газеты, а однажды я увидела женщину, правившую на коленке рукопись, и вспомнила себя, то и дело лихорадочно редактировавшую что-то срочное по дороге на работу. Кстати, в метро порушился и еще один стереотип – страшной нью-йоркской подземки, черной, грязной, тесной. Я ездила в метро почти каждый день, садилась на последней остановке и наблюдала, как два работника идут по вагонам с ведром и шваброй, и пока они не протрут пол во всех вагонах, поезд не тронется. К тому же, у здешнего метро длинные перегоны поверху, отчего дорога не кажется такой утомительной. В часы пик, конечно, народу больше, чем днем, но никаких вталкиваний с платформы в поезд не наблюдается. Правда, красивых станций я не видела – метро здесь чисто функционально.

Однако вернемся в штат Огайо. Я прожила там неделю. Было это в начале ноября, а погода стояла ясная и теплая, какая бывает в Москве в середине сентября, если выпадет настоящее бабье лето. С утра до вечера сияло солнце, и под его лучами прямо-таки пламенели деревья. Преобладал красный цвет со всеми его оттенками – от алого, пурпурного до вишневого и бордо. На клумбах возле домов, как летом, цвели розы. А чуть отъедешь от города – и перед тобой расстилается такое разноцветье, что невозможно передать словами. И я вдруг поняла, что должна постараться запечатлеть эту красоту, чтобы потом, в Москве, еще полюбоваться ею. Да и друзьям показать. Купила фотоаппарат и со страстью неофита принялась снимать все подряд. Уже «вооруженную» фотоаппаратом, меня привезли на озеро – любимое место отдыха «колумбийцев». Мы ехали по очень красивой дороге, окаймленной лесом. Оттуда, как мне рассказали, часто выскакивают олени, что, увы, иногда приводит к серьезным авариям с летальным исходом для бедных животных. Нам навстречу тоже вышел красавец олень. Он двигался степенно, под колеса не бросался, дал себя рассмотреть и ушел обратно в леса. Над озером еще стелился утренний туман, было совсем безлюдно и очень тихо. Мы походили по прибрежным лесам, взбегающим на холмы, и спустились к озеру. И в этот момент от противоположного берега отплыла лодка и пошла по стеклянной глади озера, оставляя за собой след, подобный тому, какой оставляют в ясном небе самолеты. Мы, как по команде, защелкали затворами наших аппаратов. Снимок получился, по-моему, очень красивый, я вывела его на рабочий стол компьютера и теперь каждый раз, «включаясь», чтобы проверить почту, вспоминаю то волшебное утро и то «колдовское озеро».

Жизнь в маленьком городке идет размеренно. Мои друзья – меломаны, у них прекрасная фонотека, и по вечерам мы слушали записи лучших концертов с самыми выдающимися исполнителями. Да и из Интернета сейчас можно многое вытащить. Заговорили о Глене Гульде – и в Интернете нашелся фильм о пребывании пианиста в Москве и Ленинграде в 1957 году. В городе постоянно проходят концерты: и гастрольные, и собственными силами. Так, мне выпало послушать выступление университетского хора, проходившее в одной из городских церквей. Вообще американские церкви, как я потом не раз убеждалась, охотно предоставляют свои «залы» для концертов классической музыки. В жизни маленького городка есть много привлекательного. Прежде всего, тишина, покой, естественная, природная среда обитания, некая камерность. Мне кажется, что сегодня люди, живущие в маленьких городах, не чувствуют себя оторванными от мира, от современной жизни. А уж в городах университетских, где основная часть населения молодежь, – тем более. Наверняка студенческий театр ставит актуальные спектакли. В городе есть кинотеатр, в котором постоянно идут современные фильмы. Так, вся оскаровская программа была представлена там еще до раздачи статуэток. И вообще разговор о скуке в провинции представляется мне надуманным. Скучать можно, находясь в самом центре мировой цивилизации, и можно жить полной жизнью где-нибудь на краю земли. Особенно при нынешних возможностях. Все внутри нас.

С этими мыслями я возвращалась в «центр мировой цивилизации» Нью-Йорк. Нервы были успокоены недельным созерцанием красоты, и я уже совсем не думала о том, что самолет сядет где-нибудь не там – и, о Боже, что же я тогда буду делать…

 

МОСКВИЧИ И ЛЕНИНГРАДЦЫ

Да простит меня читатель за «устаревшее» слово «ленинградцы». Это никак не означает, что я выступаю против возвращения Петербургу его исконного имени. Я и сама коренная петербурженка. Мои бабушки и дедушки (с обеих сторон) жили в Петербурге, в Петербурге родились мои родители. Я же родилась в Ленинграде, а значит, имя мне – ленинградка, и те мои друзья, с которыми я встретилась в Америке, тоже родились в Ленинграде и уехали из Ленинграда, так что и они тоже ленинградцы. Мы, ленинградцы, с удовольствием называем наш город Петербургом, но только не Санкт- Петербургом. Это название официальное, а не разговорное. Не представляю себе, чтобы Пушкин сказал: «Я еду в Санкт-Петербург». Вот и знаменитая книга Радищева называется «Путешествие из Петербурга в Москву». Без «Санкта». А уж как нелепо звучало бы – «санкт-петербуржцы». В общем, святую приставку оставим для деловых бумаг. Но это, как вы понимаете, отступление.

Я возвратилась в Нью-Йорк в новом качестве – как «человек с фотоаппаратом». А такой человек уже не может, разглядывая окружающую действительность, не строить кадр. Я не помчалась сразу на Манхэттен, поскольку моя уверенность в том, что его невозможно отобразить, оставалась неизменной. Я пошла с фотоаппаратом по району, в котором жила, – по Бронксу, а точнее – по его красивейшей части под названием Ривердейл (что в переводе означает «долина реки»), улицы которого (опять же пронумерованные стриты), поднимающиеся вверх от Бродвея, сплошь застроены трехэтажными особняками. Возле каждого дома есть внутренний дворик и палисадник перед крылечком, на котором «с подъятой лапой, как живые, стоят два льва сторожевые» или сидят грозные птицы, а в садиках (середина ноября) все еще цветут цветы и вокруг пламенеют деревья. Ривердейл – недавний пригород, и здесь, как мне сказали, находятся дачи Эдгара По и Тосканини, но я не нашла ни той, ни другой – придется приехать еще.

Находившись с фотоаппаратом по Ривердейлу, я снова отправилась на Манхэттен. На этот раз у меня была цель – я шла в гости к подруге моей подруги – Вике Кофф, с которой я и начала эти заметки. Моя ереванско-московская подруга Анаит Баяндур, известная и очень талантливая переводчица, в начале 60-х годов прошлого (о, ужас!) века, когда она еще не была известной переводчицей, а училась в Литературном институте им. Горького, познакомилась и сразу же подружилась с такой же юной девушкой Викой Кофф. Анаит захотела познакомить Вику со своей замечательной семьей: мамой – поэтессой Маро Маркарян, папой – редактором ереванского журнала «Арвест» («Искусство») и младшим братом Ашотом, который потом станет известным художником. Было лето, и они вместе поехали в Коктебель, где в Доме творчества писателей отдыхала семья Анаит. После этого лета Вика и Анаит не встречались. Анаит окончила институт и в Москве бывала эпизодически, а Вика через некоторое время эмигрировала в США. Но бывают такие встречи, которые глубоко западают в душу, и память хранит их как что-то очень значительное и ценное. Так было и тут. Когда появилась возможность общения между уехавшими и оставшимися, Вика стала разыскивать Анаит. К тому времени Анаит уже не раз побывала в США, но она ничего не знала о Вике. В конце концов Вика нашла ее, пригласила в гости, и дружба возобновилась. И вот с подачи Анаит я попала в красивый, гостеприимный и «вкусный» дом Вики.

Это, конечно, американский дом, но вместе с тем и очень русский. Муж Вики Чарльз происходит из рода американских первопоселенцев – его предки прибыли сюда из Англии. Он экономист, но вполне мог бы быть славистом, потому что русским языком он владеет в совершенстве, а русскую литературу (особенно начало ХХ века) знает очень глубоко. И любит, и чувствует, и может читать страницами наизусть, причем не только поэзию, но и прозу, в частности, своего любимого Андрея Платонова, что меня особенно удивило. Мне казалось, что этот писатель должен быть невероятно сложен для человека, не выросшего в русской среде и в стихии русского языка. Чарльз часто бывал в России – и в Москве, и в Ленинграде-Петербурге – по своим экономическим делам и однажды на какой-то фабрике стал, как ему показалось – к месту, читать стихи Мандельштама. Собравшиеся застыли в недоумении – такого они никогда не слышали. Не станем судить их строго – тогда у нас Мандельштам был еще достоянием достаточно узкого круга. Чарльз познакомился с Викой в Гарварде, где был студентом и изучал русский язык, который она преподавала. С тех пор они вместе, и у них взрослая дочь Анна. В жизни редко встречаются такие цельные, такие целеустремленные натуры, как эта девушка. Я видела Аню всего два раза, но чтобы почувствовать это, совсем не нужно долгое общение. Она живет в Бостоне, получает медицинское образование и работает в клинике. В течение нескольких месяцев (как раз во время моего пребывания в Нью-Йорке) она каждую неделю приезжала в Нью-Йорк, сдавала труднейшие экзамены и проходила многочисленные интервью в клиниках, где она хотела бы получить место. Она приезжала на автобусе на один-два дня (а поездка в один конец занимает 4 часа) и мчалась обратно, чтобы успеть на работу. Все, слава Богу, у нее получилось: и экзамены сдала прекрасно, и место себе нашла. Интерес к профессии врача у нее пробудился в международном корчаковском лагере, куда ее, тогда совсем юную, окончившую балетную школу и танцевавшую в знаменитом баланчинском «Щелкунчике», который каждый год дают под Рождество в Балетном театре Линкольн-центра, пригласила поработать школьная подруга Вики Ира. Ирина Демакова – доктор педагогических наук, вице-президент Российского общества Януша Корчака. Ежегодно в корчаковский лагерь выезжают дети из разных стран, причем вместе со здоровыми детьми здесь отдыхают дети слабовидящие и слепые, слабослышащие и глухие. Вот в такой лагерь (в то лето он был в Голландии) взяла Ирина Дмитриевна Аню и поручила ей вести балетный кружок. Аня увидела себя в совсем новом качестве, она почувствовала, как много может дать обездоленным людям. Тогда и родилось решение стать врачом. Она поехала в корчаковский лагерь и на следующий год – он был в России, в Темрюке. Тут она, кроме всего прочего, совершенствовала русский язык.

В доме Вики говорят по-русски. Я думала, это в моем присутствии, но Вика сказала, что так всегда. Чарльзу доставляет большое удовольствие говорить по-русски, Ане, думаю, тоже, но главное, что такое общение не дает забыть язык, а это довольно-таки трудно, когда живешь в другой языковой среде. В «русском доме» Вики и Чарльза очень часто бывают русские: и приезжающие из России, и живущие в Америке или в Европе. Среди них – и семья художника Владимира Янкилевского, с которым Вика дружила еще в Москве, и молодой талантливый пианист Максим Аникушин, живущий в Нью-Йорке (мы с Викой и Аней были на его выступлении в Ямаха-центре), и многие другие. В этой семье любят искусство и любят помогать людям искусства. Так, Вика в свое время помогла молодому художнику Дмитрию Карабчиевскому (сыну талантливого, к сожалению, уже ушедшего от нас писателя Юрия Карабчиевского, который тоже бывал в ее доме) организовать выставку в Нью-Йорке. В выставке участвовало еще два современных художника, и она имела успех. Вика и сама человек творческий. Она пишет стихи и переводит поэзию. Приведу здесь ее перевод стихотворения Элизабет Бишоп.

 

Одно искусство

 

Уметь терять — нехитрая наука.

В природе тысячи вещей заложен замысел потери,

и расставаться с ними больно, но не так уж страшно.

 

Теряй же что-то каждый день.

Смирись же с суетой смятенья исчезнувших

ключей и часа, проведенного впустую.

Уметь терять — нехитрая наука.

 

Учись терять все дальше, все быстрей,

места, и имена, и те названья, куда тебе

поехать не дано, но это тоже не так уж страшно.

 

Пропали мамины часы,

и вот, гляди, последнее иль предпоследнее

из трех жилищ любимых ушло…

Уметь терять — нехитрая наука.

 

Два милых города потеряны навеки,

родное царство – две реки и материк.

Мне не хватает их, но все ж и это было не так уж страшно.

 

И даже тебя лишиться – шутливый голос твой и жест любимый…

Не буду врать: уметь терять и впрямь нехитрая наука,

Хотя и кажется порой (ну, напиши!) – так страшно.

 

Сама она считает лучшим своим переводом рождественский детский стишок – всего одно четверостишье. Ее друг – художник Максим Жуков оформил стихотворение как рождественскую открытку, и она с удовольствием дарит этот постер детям своих друзей.

Мне же Вика сделала потрясающий подарок. Однажды она сказала, что хочет отвезти меня в очень интересное место, но надо торопиться, пока не облетели листья, потому что туда ведет необыкновенно красивая дорога, идущая посреди парка-заповедника. Мы ехали чуть больше часа и оказались в маленьком городке (скорее – деревеньке) возле низенькой и совсем непрезентабельной церкви. Мы вошли в нее, и я замерла. Над алтарем светился витраж, выполненный в светлых – желтый, белый, зеленый и голубой – тонах. Это была работа Матисса. На противоположной стене – справа от входа – витраж Шагала. Тут ошибиться было невозможно: и цвет, и композиция сразу указывали на этого художника. Восемь маленьких окошек тоже были выполнены Шагалом. Объединенная церковь Покантико-хилз, в которую привезла меня Вика, находится на въезде в Кикит, поместье Рокфеллеров, это их родовая церковь. Она была основана в начале прошлого века и не относится к какому-либо конкретному вероисповеданию, это своего рода протестантская церковь. Витражи для нее были заказаны Матиссу. Витраж «Роза», что висит над алтарем, стал последней работой художника – он завершил дизайн витража за два дня до смерти. Тогда остальные витражи заказали Шагалу. Витражи Шагала созданы совсем в другой манере – это картины, выполненные на стекле. Но надо видеть, с каким поразительным тактом приспосабливает он свой стиль, вернее – свой цвет к уже готовой работе Матисса. Как постепенно от желтого, зеленого и голубого в ближних к «Розе» окнах он через разные оттенки фиолетового переходит к своему насыщенному синему и красному, которые уже безраздельно властвуют в большом витраже. Это движение завораживает, библейские образы, написанные на стекле, притягивают; было трудно оторваться, уйти отсюда. И тут выяснилось, что через два дня в церкви состоится органный концерт, а значит, можно будет еще раз это чудо увидеть. Мы приехали на концерт с моим сыном и с Чарльзом и получили двойное удовольствие: от витражей и от искусства трех органистов: Кэтрин Джонс, Джозефа Нигро и Томаса Зачаша. А потом был фуршет в служебном помещении, на который пригласили не каких-нибудь «вип-персон», а всех посетителей концерта. Вика и ее семья подарили мне много интересных и приятных минут, часов и дней, но церковь Покантико-хилз осталась для меня одним из самых ярких американских впечатлений.

 

Удивительно, что с Эммой и Юрой мы впервые встретились не в Москве, а в Нью-Йорке...

 

Продолжение в следующем номере


Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская