Степень свободы, или Совсем другая Америка/продолжение

Степень свободы, или Совсем другая Америка/продолжение

Продолжение. Начало см. № 2(14) 

Удивительно, что с Эммой и Юрой мы впервые встретились не в Москве, а в Нью-Йорке. Там, в московской жизни, у нас были все предпосылки для знакомства и дальнейших приятельских отношений. Во-первых, мы жили в одном районе – на Юго-Западе, и наши дети (мой сын и их старшая дочь) дружили со школьных времен. И мы, и наши дети ходили на все спектакли Театра на Юго-Западе, где мы наверняка не раз сидели рядом. Кроме того, Юрий Кацнельсон – известный журналист, много лет проработавший в «Московских новостях», и мы с ним вполне могли встретиться на каких-нибудь вечерах или журналистских посиделках, поскольку я тоже считаюсь журналистом, так как большую часть жизни проработала в журнале «Дружба народов», а потом еще в нескольких газетах и журналах. У нас с Юрой, конечно же, оказались общие знакомые. Но что-то «не совпало» в Москве, зато очень здорово «совпало» в Нью-Йорке, где Эмма с Юрой постоянно живут не так уж давно – с начала 2002 года. Юра, помимо журналистики, много занимался переводом. В Москве он переводил с английского прозу и поэзию. Его дочка рассказывала мне, как он обучал ее языку по «Балладе Редингской тюрьмы» Оскара Уайльда, которую он переводил. Работая в «Московских новостях», а затем в АПН, он не раз ездил в США и часто выступал в этих поездках в качестве синхронного переводчика. Поселившись в Нью-Йорке, Юра стал писать прозу и стихи на английском. Регулярно посещает литературные объединения в Бруклине (Содружество поэтов «Бруклин-хайтс») и Манхэттене, где помимо чтения собственных стихов выступал также с лекциями о русской поэзии, в частности о творчестве Мандельштама и Бродского. До этого его дважды приглашали в так называемую «арт комьюнити» в курортный город Таос (штат Нью-Мехико). Там под эгидой фонда Вурлицера от месяца до полугода живут и работают прозаики, поэты, музыканты, художники. Его очерки о Таосе как явлении культурной жизни Америки печатались в России, в «Культуре», «Общей газете». Эмма по профессии юрист, а в Америке едва не стала кинозвездой. Вот кабы чуть пораньше… Во всяком случае, в нескольких эпизодах в разных фильмах она снялась, и ей даже предложили вступить в Гильдию киноактеров (Sag) – весьма влиятельный и даже элитный профсоюз. А ее дочка в Москве совершенно неожиданно для себя однажды увидела маму и папу в фильме «Переводчица» с Николь Кидман. Об этом событии в своей жизни Эмма презабавно мне рассказывала.

Благодаря Эмме и Юре я побывала на нескольких замечательных концертах. Они в сениор-центре (социальном учреждении для пожилых людей) имеют возможность покупать, притом с большими скидками, билеты на самые, что называется, престижные концерты и театральные постановки. Так мы попали на концертное исполнение «Электры» Рихарда Штрауса в Фишер-холле Линкольн-центра. Дирижировал Лорин Маазель, партию Электры исполняла Дебора Поласки. И, конечно, был аншлаг. Впрочем, и на других концертах, на которых мне удалось побывать – и в Карнеги-холл, и в Линкольн-центре, – залы были забиты до отказа. А надо отметить, что нью-йоркские концертные залы почти в два раза больше наших, зато наши несравнимо красивее: и Московская консерватория, и Зал Чайковского, не говоря уж о Большом зале Петербургской филармонии, да и о Малом тоже. В этих огромных нью-йоркских залах, заполненных самой разной публикой (пожилые пары, молодые люди, модно и совсем просто одетые), разбился еще один миф – о якобы бездуховности американской жизни. Не знаю, чем особенным отличается наша пресловутая «духовность», но публика в концертных залах Нью-Йорка была очень похожа на нашу: восторженная, доброжелательная и, так же как у нас, не в силах умерить свой восторг аплодировала в паузах между частями произведения. С Эммой я была еще в одном очень необычном концертном зале – на барже возле Бруклинского моста. Он так и называется – «Барж-мьюзик». Ты сидишь в маленьком зальчике, покачиваясь на волнах, и слушаешь музыку. В светлое время года еще и смотришь на воду и видишь набережную и проплывающие корабли. В этот вечер в программе была современная американская музыка, и исполняли ее молодые музыканты. Интересно было все: и музыка, и антураж, и сама идея такого концертного зала, которую воплотила в жизнь скрипачка Ольга Блюм (ей недавно исполнилось 90 лет, и она еще выступает в концертах). Несмотря на мое безъязычие, Юра все-таки повел меня в театр, пообещав переводить по ходу спектакля. Эта затея сразу же провалилась, поскольку соседи с первых попыток зашикали на нас и были правы. Но в конце концов я как-то во всем разобралась: пьеса была современная, постановка реалистическая, персонажей всего двое – он и она – и содержание незамысловатое. Однако больше в драматический театр я не ходила, зато Эмма с Юрой устроили мне настоящий рождественский праздник. Но об этом потом, а сейчас я перейду, вернее – перееду к ленинградцам.

 

Так получилось, что в Нью-Йорке я общалась с москвичами, а с ленинградцами – в Бостоне. Скорее всего, это случайность, но у меня тем не менее осталось впечатление, что ленинградцам ближе Бостон, а москвичам – Нью-Йорк. И на самом деле, по жизненному ритму, атмосфере, по энергетике Москва напоминает Нью-Йорк, а Петербург – Бостон. Я приехала в Бостон, точнее – в его пригород Нидхем к младшей сестре моего старинного приятеля. Людмилу Тайцлину – тогда она была Климович – я помню девчонкой, веселой, своенравной и безусловно талантливой. Она хорошо рисовала, потом начала шить, и это у нее прекрасно получалось. Окончив техникум легкой промышленности, она поступила на работу в ленинградский Театр комедии костюмером. Театр комедии был в то время одним из лучших театров в стране; его художественный руководитель Николай Павлович Акимов был не только замечательным режиссером, но и прекрасным художником, так что первое место работы стало для Люды хорошей школой. Однако останавливаться на этом она не собиралась, и хотя шить костюмы ей нравилось (она и сейчас любит это занятие), ее влекло к высокому искусству, а в городе, где она жила, находился Эрмитаж, и Людмила пошла работать туда – в реставрационный отдел. Сначала, конечно, подмастерьем, но в надежде стать мастером. Для этого она поступила в Академию художеств. Обучение в одном из лучших художественных вузов страны и практика в одном из богатейших музеев мира помогли ей овладеть искусством реставратора. Среди моих знакомых, уехавших за границу, Люда, пожалуй, единственная, кому не пришлось – даже вначале – менять профессию или переучиваться. Она была востребована с первого дня. И сейчас в Нидхеме у нее мастерская, где она колдует над картинами, старинными газетами, плакатами, гравюрами. Когда мы приехали, у нее на реставрации была гравюра Гойи. «В доме Гойя», – говорил мой сын и делал страшные глаза. Оставшись на неделю в «доме с Гойей», я наблюдала, как Люда работает, какой это тонкий и кропотливый труд. К ней приезжали заказчики, привозили работу и забирали готовую, а в мастерской под белоснежными толстыми сукнами лежали уже отмытые листы.

С Людой мы ходили по музеям. Вообще-то в музеи – в отличие от театров и концертов – я люблю ходить одна. Люда, думаю, тоже, поэтому мы шли как будто бы параллельно, она ничего мне не навязывала, а только слегка направляла. Но вдруг останавливалась, например, перед гравюрой Дюрера, подзывала меня и показывала, где и какая тут была реставрация. Кстати, Дюрера она тоже реставрировала. Бостонский художественный музей, картинная галерея в Гарварде поражают богатством коллекции. Но самое сильное впечатление произвел музей Изабеллы Гарднер, женщины необыкновенной, просвещенной, переписывавшейся с Чайковским и Рубинштейном (называю имена только некоторых русских адресатов, всех замечательных людей, состоявших с ней в переписке, не перечислить). Это музей-дворец, в котором в изысканных интерьерах живут (именно живут, потому что они здесь хозяева, теперь уже единственные) произведения величайших мастеров всех времен – от раннего Ренессанса до импрессионистов. Тут Рембрандт и Вермер, Веласкес и Эль Греко, Рубенс и Ван Дейк. Проще назвать, кого тут нет. Насколько я помню, там не было Брейгеля и Босха, но зато богатейшее собрание итальянского Возрождения: Джотто, Рафаэль, Боттичелли, венецианцы… И огромная коллекция книг, нот, гравюр, предметов материальной культуры, до которых уже просто «не доходил» глаз.

Сейчас, вспоминая свою поездку в Америку, я думаю, как много успеваешь увидеть в чужой стране, особенно если тебя опекают и тобой руководят люди, которые и сами много знают, и с удовольствием делятся с тобой своими знаниями.

Поблизости от Бостона находятся два крупных университета: знаменитый Гарвардский и университет в Уэлсли, где преподавал Владимир Набоков. Кампус Гарвардского университета – это четырех-пятиэтажные корпуса из красного кирпича, расположенные в большом парке, по которому вовсю бегают белки. Тут же, при университете, своя церковь. Гарвардский университет – город внутри города. Гарвард строился не в стороне от университета, а вокруг него. Город компактный, но не маленький, и в нем представлены разные архитектурные стили – от типичных для провинциальных американских городов двух-трехэтажных зданий до конструктивистского, построенного по проекту Ле Корбюзье Культурного центра Гарвардского университета (Карпентер центр визуальных искусств). Университет в Уэлсли, как и большинство учебных заведений, которые находятся не в крупных городах, расположен на некотором расстоянии от города, внутри парка, и из окон его корпусов видны только природные ландшафты. Мы с Людой прошлись по университетским коридорам, заглянули в отдел славистики, зашли в комнату Набокова, ничем не примечательную, но все-таки мемориальную. В этом же парке при университете имеется центр для отдыха и занятий студентов. Здесь библиотека, театральная площадка, концертные, кино- и видеозалы. Это новый корпус, построенный в современном стиле. Тут много маленьких, уютных, светлых закутков для индивидуальных занятий – не комнат, не аудиторий, а именно закутков-выгородок. Здесь все продумано архитекторами, все функционально, но при этом никакого единообразия: ни длинных ровных коридоров, ни прямых углов; здесь глаз радуется нестандартности решений и красоте отдельных деталей. Мы пообедали (вкусно и дешево) в студенческой столовой, светлой, с большой террасой, где в теплое время тоже обедают и пьют кофе. Она и сейчас была залита солнцем, хотя на дворе стоял декабрь.

С солнцем мне явно везло. Оно сопровождало нас с Людой и по дороге на океан. Недалеко от Бостона находится знаменитый Кейп Код – Тресковый мыс, воспетый Бродским, но мы поехали в не менее знаменитый Глостер посмотреть средневековый замок, который стоит на берегу океана вблизи местечка с романтическим названием Магнолия. День был ясный и тихий, и Люда огорчалась, что нет прибоя, при котором замок словно бы взмывает над волнами. Но для меня он и так был хорош. Его купил и перевез сюда из Европы в двадцатых годах прошлого века американский изобретатель и миллионер Джон Хейс Хаммонд, для чего замок был разрезан на части, а затем уже здесь собран и склеен и предстал в своем первозданном виде – со всеми химерами, цепными мостиками, сторожевыми львами и чугунными решетками. Я представила, каким угрюмым выглядел бы он в сумрачный день. Это, конечно, было бы впечатляющее зрелище. Но солнечный свет словно бы смягчал его, залитые солнцем колоннады напоминали итальянские, а океан светился и сверкал, и в нем отражалось синее небо.

О Людмилином доме тоже можно многое рассказать – почти как о Глостере. На стенах в большой и светлой гостиной с эркером висят картины – работы ее друзей. Среди них – портрет хозяйки, тоже написанный ее приятелем, армянским художником Самвелом Гарегиняном, очень точно передавшим веселый нрав и творческий дух оригинала. Собственные работы Люды – шляпы, сумки, кимоно – развешаны по стенам вдоль винтовой лестницы, ведущей на второй этаж: им не придается особого значения. В доме много русских книг, притом новых. Русская диаспора внимательно следит за культурным процессом в России, и ее представители общаются между собой. Благодаря этому я встретилась с Фаиной Брянской.

 

Фаину Брянскую называют «Учителем учителей». Свою методику преподавания фортепиано детям с раннего возраста она начала разрабатывать еще в Ленинградской консерватории и уже там достигла больших успехов. Сама Фаина окончила ее по классу фортепиано у профессора Н.Е.Перельмана. Натан Ефимович – мой отчим, и в его доме я провела детство и юность. Да и потом, до последних его дней (он умер в 2002 году) постоянно приезжала из Москвы в наш дом на улице Чайковского. С Фаиной мы были знакомы, причем встречались не только дома. Именно к ней в консерваторию направил меня Натан Ефимович, чтобы определить, надо ли учить музыке моего сына. Сам профессор считал, что детей не надо мучить понапрасну, если только у них нет «моцартианского комплекса». Этим свойством – так он считал – обладает лишь тот ребенок, который, услышав где-нибудь музыку, замирает и отключается от внешнего мира. Фаина в этом не согласна со своим учителем, которого не просто уважает, но обожает. Тогда наш поход к ней, увы, окончился неудачно: сын дурачился, и она посоветовала оставить его в покое. Я напомнила ей этот случай и рассказала, что сын мой, хотя и не получил музыкального образования, но в отрочестве начал сочинять музыку (уточним – рок-музыку) и занимается этим по сей день. Она сказала, что теперь бы так не поступила, ибо уверена, что научить музыке можно каждого ребенка, надо только суметь пробудить в нем интерес и желание. После отъезда в США Фаина постоянно поддерживала связь со своим учителем и очень помогала ему в последние трудные годы. Я знала от Натана Ефимовича о жизни Фаины в эмиграции, знала и о том, что она выпустила в Америке его книжку «В классе рояля» на русском и английском (эта книжка, вышедшая здесь под названием «Осенние листья», у меня есть), но совсем забыла, что она живет в Бостоне. Мы встретились благодаря Люде и долго говорили о Натане Ефимовиче, об общих знакомых, о том, как трудно Фаина начинала тут свою жизнь. Сейчас она профессор консерватории Лонжи, один из самых известных в мире специалистов по «нетривиальной» фортепианной педагогике. Она проводит мастер-классы в разных странах: Канаде, Нидерландах, Израиле... Участвует в международных конференциях. У нее выходят книги. И только что московское издательство «Классика-ХХ1» выпустило «Фортепианную школу Фаины Брянской для маленьких музыкантов с играми, сказками, путешествиями и загадками».

 

БУДНИ И ПРАЗДНИКИ

В Америке я пробыла два с половиной месяца и так подгадала, чтобы захватить три праздника: Хэллоуин, День Благодарения и Рождество. Но оказалось, что самыми большими праздниками для меня стали будни. И главным праздником был сам Нью-Йорк. В конце пребывания я уже так расхрабрилась, что заходила вечером в кафе, брала кофе, уверенным жестом показывала на какую-нибудь булочку и долго сидела у окна или на террасе, рассматривая движущуюся мимо толпу. В темноте Манхэттен особенно величествен. Светло, как днем, на Таймс-сквер – сияют, переливаясь всеми цветами, рекламные щиты таких размеров, какие даже представить себе трудно. Залит ярким светом городской вокзал, тысячи лампочек высвечивают высотные здания – все сверкает, переливается, создавая впечатление вечного праздника.

В моих буднях были праздники походов в театры и на концерты. И в музеи: Метрополитен, Фрик-коллекшн, Гуггенхайм, МОМА (Музей современного искусства). И на выставки: в Культурном центре Украины было представлено великолепное собрание картин Давида Бурлюка, в Еврейском центре – экспозиция, посвященная еврейскому театру в России. Огромную радость по-прежнему доставляли дневные прогулки по городу, во время которых снова и снова обнаруживалось что-нибудь интересное. Несмотря на мою убежденность, что Нью-Йорк не поддается отображению, я все-таки брала с собой фотоаппарат и иногда снимала какую-нибудь особенную витрину, или необычную клумбу, или маленьких беленьких собачек. Они здесь явно в моде: то и дело на глаза попадались высокие мужчины с двумя-тремя маленькими собачонками на поводках – презабавное зрелище, да еще на фоне этих огромных зданий. С фотоаппаратом я отправилась в Центральный парк и, войдя в него, поняла, что именно отсюда можно фотографировать эти громады домов: на природном фоне, на расстоянии они выглядят, как скалы или утесы, и в этом чувствуется какая-то волшебная сила. После этого «открытия» я сделала и несколько снимков на Уолл-стрит, не пытаясь показать ее величественность, а только ее уютность. Эти прогулки с фотоаппаратом тоже стали моими праздниками.

К праздникам в Америке идет длительная подготовка. Я прилетела в Нью-Йорк за две недели до Хэллоуина, и уже на всех крылечках особняков Ривердейла лежали огромные тыквы, на дверях висели скелеты и черепа, в палисадниках перед домами – целые композиции из всевозможных чудищ, ведьм, чертей, привидений и прочих старинных страшилок. А в магазинах продавались костюмы для уличного шествия. Хэллоуин – один из древнейших праздников, в котором переплелись кельтская традиция чествования злых духов и христианская – поклонения всем святым. Он, кроме того, знаменует переход к зиме. Соединение столь разных традиций стимулировало полный разгул фантазии. Каких только костюмов тут нет! Преобладают, конечно, черти, ведьмы, привидения, но есть и светлые образы: принцессы, рыцари, даже грудные младенцы в бело-голубых комбинезонах, с сосками на шнурочках. В день праздника Ривердейл превратился в сплошные театральные подмостки. Взрослые и дети – почти все в костюмах – шли от дома к дому с ведерками и корзинками, наполненными конфетами и печеньем, раздавали друг другу сладости и разыгрывали маленькие сценки, соответствующие их карнавальным образам. А вечером мы поехали на Манхэттен, где проходило праздничное шествие, в сущности карнавал, и там увидели самый оригинальный костюм. Точнее, «костюмный дуэт» – этакий перформанс. Два молодых человека изображали художника и его произведение – не модель, а именно картину. Загримированный под Джоконду юноша держал перед собой раму и – при вечернем свете – был очень похож на великий портрет; рядом с ним, придерживая раму, шел второй – в бархатном берете, в широкой блузе, заляпанной красками. Ребята были молодые – возможно, студенты-художники. Вкусом и чувством юмора они явно обладали.

День Благодарения, в отличие от Хэллоуина, праздник очень серьезный и только американский. Для американцев это один из самых главных праздников – он уходит корнями во времена освоения первопоселенцами Нового света. Впервые он отмечался в 1621 году, когда пережившие первую зиму основатели Плимутской колонии возблагодарили Господа за это и пригласили на пиршество местных индейцев, которые помогли им справиться с трудностями. На этом пиршестве были съедены четыре индейки, застреленные в ближнем лесу. С тех пор в День Благодарения обязательным блюдом на праздничном столе является индейка. В общем, для меня этот праздник вылился в чисто гастрономическое предприятие – надо было готовить индейку. Они появились во всех магазинах в огромном количестве, и все были размером с хорошо откормленного кабанчика. Я долго пыталась найти птичку поменьше, но тщетно. К индюшкам продаются специальные пакеты, без которых такого зверя просто не поднимешь, чтобы засунуть в духовку. Мешки эти по-особому завязываются, а потом по-особому открываются. Индейка у меня, увы, не дошла, хотя и простояла в духовке полдня, поэтому сначала мы съели верхнюю часть, которая пропеклась, а потом долго дожаривали и доедали.

Сразу после Дня Благодарения Нью-Йорк стал активно готовиться к Рождеству. На улицах появились елки. Самая большая – перед Рокфеллер-центр, поменьше – на Уолл-стрит. На многочисленных елочных базарах – елки на продажу, выращиваемые специально для праздников. В универмагах – полно игрушек и всякой елочной мишуры. В каждом большом магазине Санта Клаус принимает письма от детей с заказами на подарки. Всюду – в магазинах, учреждениях, в подъездах жилых домов стоят корзины с ярко-красными, а иногда белыми цветами, вернее, широкими листьями – так и не выяснила, как называется это растение. Возле витрин полно зевак – там разыгрываются веселые представления. На Ривердейле около домов – целые инсталляции: и с иллюминацией, и без. Тут и Санта на санях, запряженных оленями, и вертепы, и святое семейство с младенцем Иисусом. Вечером все светится, хожу и любуюсь, а днем, конечно, фотографирую.

Эмма и Юра пригласили меня на рождественское представление в Международный финансовый центр. Высоченный небоскреб, в котором он находится, возвышается напротив пустого пространства, где еще не так давно вздымались печально известные «близнецы» и где теперь полным ходом идет строительство. Попасть на представление может каждый – билетов на него не продают, просто приходит кто хочет. Действо происходит в зимнем саду, где под высоким стеклянным куполом разместились 16 огромных, как колонны, пальм, кроны которых дотягиваются до самого верха. Это очень большая площадка, и сцена здесь не отделена от зрительного зала. С двух сторон поднимаются лестницы, ведущие на галерею. Там – кафе и маленькие магазинчики, оттуда тянется широкий коридор с лифтами, которые доставляют на рабочие места сотрудников этого весьма серьезного учреждения. Клерки спускаются, бросают взгляд вниз, на представление в зимнем саду, уходят. Движение не прекращается ни на минуту. В зале стоят столики и стулья, за столиками (однако есть-пить во время представления не полагается) сидят зрители, кто где хочет – билетов тут нет, и места, естественно, не нумерованные. Приходят семьями, с маленькими детьми. Дети ходят по залу, но при этом почему-то ведут себя тихо. Ходить могут все – это никому не мешает, артисты на непрекращающееся движение не реагируют. Во всяком случае, так было на представлении, на которое я попала. На маленькой сцене, чуть приподнятой над полом, стоял такой же столик, как и внизу. По ходу действия артисты перемещались от него к такому же в центре зала, потом на лестницу, потом на галерею. Артисты – это струнный квартет под названием «Этель» и балерина-босоножка Элизабет Де-Мент. Все пятеро – выпускники Джульярдской школы. Постановка и хореография Анни-Б Парсон, преподавателя хореографии Экспериментального театра «Уинг» Нью-йоркского университета. Композиция называлась «В ожидании зеленого». Элизабет Де-Мент, пластичная и артистичная, по сюжету должна была взаимодействовать с музыкантами, приглашая каждого по очереди на танец и таким образом включая его в действие. Молодые музыканты прекрасно справлялись с обеими задачами – и с музыкальной, и с хореографической.

Мне показалось, что мои друзья были несколько разочарованы, они ожидали чего-то более классического. Мне же было очень интересно, и представление, хотя и весьма оригинальное, показалось вполне традиционным: все было выдержано в стиле модерн, уже давно ставшем классикой. Спектакль проходил днем, но день был хмурый, и стеклянный купол пропускал тусклый, серенький свет. А когда совсем стемнело, в зале вспыхнула иллюминация, зажглись гирлянды на многочисленных елках, и зимний сад превратился в волшебный чертог.

 

***

Наступило Рождество. Улицы Манхэттена были заполнены народом, и почему-то повсюду звучала русская речь. Я прощалась с Нью-Йорком – городом, в котором смешались расы, национальности, языки. Наверное, еще и это так привлекательно в нем – его открытость и готовность к объединению.

Мне так и не удалось увидеть грандиозность и красоту аэропорта Кеннеди. Могу судить о его масштабах только по величине гаража для парковки машин. Перед вылетом мы стояли в каком-то закутке, где не было даже маленькой кафешки, больше того – воды негде было купить. А стоять пришлось довольно долго, пока взвешивали и перевешивали чемоданы наших сограждан, конечно же перегруженные, поскольку перед американским изобилием трудно устоять даже теперь, когда вроде бы и у нас тоже все есть. Я оглядела этот непривлекательный загон, который, что ни говори, был частью того роскошного аэропорта, которого я не увидела.

Во времена «железного занавеса» существовало такое клише – город контрастов. Те, кому было позволено выезжать за границу, по возвращении говорили (в официальных выступлениях, конечно): «Париж – это город контрастов», «Лондон – город контрастов», «Токио…». И т.д. Ну конечно же, Нью-Йорк – это город контрастов. Во время своих прогулок по блистательному Манхэттену я видела и не самые приглядные места и картины. Помню вечерний Ист-Виллидж – ветер нес по его улицам клочки газет, мусор валялся на тротуарах. И в этом устремленном к горним высям городе есть районы, где одинаковые краснокирпичные дома наводят тоску и уныние. Нет, Нью-Йорк – вовсе не тот город солнца, который рисовал в «Утопии» Кампанелла, не тот, который видела в своих снах героиня романа Чернышевского Вера Павловна. Но ведь утопия – она и есть утопия, и чистого идеала не существует в реальной жизни. Важно стремление к нему.

Да не упрекнут меня в низкопоклонстве перед Западом! Но и ложку дегтя вливать не буду. О плохом напишут и без меня. Я же только хотела сказать о вреде стереотипов и рассказать о совсем другой Америке.

 

 


Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская