Три самых. Встреча писателя с читателями.

Три самых. Встреча писателя с читателями.

Павел Френкель - прозаик, переводчик, литературовед, занимается проблемами детской и юношеской литературы. Живет в Германии. Пишет на русском и немецком языках.

Мне приходилось очень много выступать перед читателями.
В России это называется «Встреча писателя с читателями». Или: «У нас в гостях писатель такой-то». А то и совсем пышно - «Творческая встреча».
В Германии, где я живу, формулировки скромнее: «Чтения» или - «Авторское чтение». Слово «писатель» - даром что оно имеет в немецком языке кучу синонимов - не употребляется всуе. Обычно в адрес классиков. Остальные - авторы. Так и точнее, и беспафоснее.
Не секрет: подобные встречи для пишущих порой не столько возможность проверить на аудитории свежий текст, сколько способ подзаработать. Одной литературой не проживешь. Искусство, как известно, занятие малохлебное. И в России, и в Германии. Везде.
В Советском Союзе существовало созданное, кажется, Горьким Всесоюзное бюро пропаганды художественной литературы (ВБПХЛ). Оно организовывало и распределяло писательские выступления. А многим попросту позволяло сводить концы с концами. Особенно начинающим литераторам и уже вышедшим в тираж.
В том Бюро работала Антонина (отчество любовно опускали), вдова фронтового поэта Марка Максимова и мать популярного телеакадемика Андрея Максимова. Эта крупная красивая женщина с выразительным аристократическим лицом была истинной кормилицией сонмища страждущих. Ко мне она почему-то благоволила.


***

Чтение на публике - особое умение. Порой, искусство. Не раз был свидетелем, как знаменитые поэты и прозаики, читавшие свои вещи заведомо доброжелательной аудиториии, оставляли ее в итоге разочарованной. А иные, куда менее известные и одаренные, принимались «на ура!»
«Чтение» - явление энергетическое, атмосферное, я бы даже сказал - иррациональное. Есть в нем что-то от представления, театра.
К примеру, детскую аудиторию «голым текстом» завоевать почти невозможно.
Писателей-сатириков и юмористов, постояльцев эстрады и ТВ, выношу за скобки. К встречам с читателями их номера не имеют никакого отношения.
Форматов встреч писателей с читателями множество. (Терпеть не могу слово «формат», оно просто навязло в зубах и ушах, но тут подходит). Выступление выступлению - рознь.
Мне доводилось читать перед людьми практически всех возрастных и социальных групп. Как минимум, в дюжине стран. (Бывшие республики СССР не считаю, а то легко набралось бы две дюжины). На трех языках.
Если говорить только о школе: от младшеклассников, вчера пришедших из детсада, до небритых парней и крашеных девиц, двадцатилетних выпускников европейских гимназий. Школа ведь статья особая. Тут каждые два-три года - другой мир, иной понятийно-психологический уровень. То, что интересно второкласснику, для пятиклассника скука смертная. Выступление перед ВСЕЙ школой - абсурд!
Поэтому во ВБПХЛ детских и юношеских писателей четко распределяли по читательским возрастам.
У детских авторов это еще связано с их собственным внутренним возрастом и мироощущением. Покойный Сережа Козлов, автор бессмертных «Ежика в тумане» и «Львенка и черепахи», распевавших: «Я на солнышке лежу, я на солнышко гляжу!», - говорил мне, что частенько ощущает себя зайчиком, сидящим в капустной грядке, с прижатыми от страха ушами. Его аудитория - малыши. К ребятам постарше он точно не пошел бы.
Есть и еще несколько форматов. Ты выступаешь один, соло. Или с кем-то в паре, втроем, в некоторой группе. Наконец, в «сборнике» - с хором, акробатами и танцорами.
Или. Ты читаешь в спортзале - между брусьями и турником, сидя на «козле» (школа на ремонте), на детской игровой площадке в парке (где тусуются мамаши с детьми и стоит гвалт), в книжном магазине, на международной книжной выставке (проходной двор) или же в концертном зале с афишей (на тебя продают билеты).
Или вот размер аудитории. Перед тобой сидит один человек? Сто? Пятьсот?
В моей практике было все это. И еще многое другое.
Случалось, привозили на выступление, толком не объяснив, куда везут, кто будет в зале, да будет ли сам зал!?


***

В России я, конечно же, считался русским автором. Вне Москвы, по всей стране, - московским. За рубежом меня представляли как автора российского, но в Германии несколько раз выступал и в качестве немецкого (читал рассказы, написанные по-немецки). А однажды в Лейпциге на германо-израильском литературном форуме «Шалом» меня позиционировали как еврейского писателя.
С годами образовался внушительный репертуар - на все случаи жизни; приходилось повсюду таскать увесистый «жванецкий» портфель.
Вспоминая свои выступления, я бы выделил три.
Одно, с которым связаны самые неприятные воспоминания.
Второе, с которым связаны самые приятные.
И третье - для меня самое неожиданное.
Все они состоялись в Германии.

 

 

Самое неприятное выступление

Поначалу казалось, оно-то как раз может стать одним из очень успешных и памятных.
Пригласили выступить в Католической академии Гамбурга (КАГ), с докладом на тему «Образы немцев в русской литературе». Затем свободный обмен мнениями. После чего - фуршет.
Гамбургская католическая академия - культурный центр, известный далеко за пределами ганзейского мегаполиса.
Напечатали афиши, программки; в зал на полтысячи мест продавались билеты. Мероприятие, как говорится, под большое декольте.
Всей этой чести я обязан был не своей скромной персоне или тому факту, что задолго до этого подружился с директором КАГ, доктором Гюнтером Горшенеком (прозванным мною за глаза Гошей) и его женой Маргаретой, с которой успел выпустить книгу. Нет!
Дело в том, что в постперестроечные годы, когда в скудном списке заимствований из русского в немецком языке прибавилось два новых слова «гласность» и «перестройка», интерес к России - ненадолго - вспыхнул. Революционные события, происходившие на Востоке от Германии, стали предметом горячих дискуссий. Европа гадала: во что все это выльется? Вменяемые русские, да еще владевшие языками, были нарасхват.
И фуршет еще не самый серьезный показатель такого интереса.
Открывать вечер, как значилось в афише, должен был викарный епископ д-р Ханс-Георг Яшке.
Чтобы вы лучше представили, кто он, скажу: Х.-Г Яшке - один из ведущих иерархов немецкой католической церкви, второе лицо самого большого в Германии северного епископата, близкий приближенный тогдашнего папы Римского Иоанна Павла II. И, кстати, нынешнего тоже.
У меня почему-то не было сомнений, что все пройдет хорошо. Мне даже казалось: это мой звездный час. Ну, один из.
Католическую академию я обжил давно. Буквально. Тут имелась небольшая гостиничка, где я неоднократно останавливался. В семинарских аудиториях мне приходилось выступать на разного рода дискуссиях и конференциях. Директор академии принимал меня неизменно дружески. Я бывал у него даже на дне рождения, в тесном семейном кругу. С персоналом КАГ, состоявшим по большей части из португальцев и бразильцев, у нас сложились самые теплые отношения, которые упрочивались совместными посещениями придворного португальского ресторана - через дорогу - и жаркими спорами о футболе.
Тут я чувствовал себя как дома. А в тот вечер, что называется, рвался в бой. Такое со мной перед выступлениями случалось крайне редко.
К семи вечера зал был битком. Меня подвели к д-ру Яшке. Представили. Высокий, худощавый и совсем не старый человек в строгой, но явно выходной мантии и малиновой шапочке улыбнулся мне совершенно голливудской улыбкой. Внешне он казался прямой противоположностью директору КАГ Горшенеку, невысокому, круглолицему, напоминавшему кудрями и щедрым телосложением взрослого ангела с картин стиля барокко. Для меня-то он, безусловно, был ангелом-покровителем!
- Прошу, Ваше Преосвященство! - произнес Гюнтер Горшенек, в полупоклоне указывая пухлой рукой на ступеньки сбоку от авансцены. Викарный епископ легко взошел на хорошо ему знакомую эстраду. За ним, не столь резво, поднялся директор КАГ.
В тот момент, когда я, держа в руках манускрипт доклада, уже изготовился по-спортивному взлететь на сцену, где у правой кулисы стоял небольшой столик, а в центре трибуна, за моей спиной кто-то скрипуче произнес: «Вы - господин Френкель?»
Я сделал резкое «кру-гом!». Передо мной стоял незнакомец лет пятидесяти пяти, в сером костюме, с платочком в нагрудном кармане. Бросилась в глаза его худоба, на изможденном лице покачивалась узкогубая улыбка. Пепельная бабочка под остро выпирающим кадыком тоже была какой-то кривоватой.
- Да! - сказал я. - Только мне сейчас выступать. Нельзя ли потом?
- Патом - суп с катом! - неожиданно на криворусском вывел сей господин, самодовольно подхихикнув. После чего, перейдя на немецкий, сухо произнес:
- Я только хотел сказать: это - моя тема!
В глазах, смотревших на меня почти ненавидяще, читалось продолжение фразы: «И выступать здесь сейчас должен был бы я, а не вы!»
Кривой удалился без дальнейших объяснений, не прощаясь.
«Какая-то булгаковщина!»- пронеслось в голове.
На душе сделалось гадко. Откуда-то приполз холодок легкого страха. Усилившийся, когда я поднялся на сцену и увидел величественно восседавшего в кресле иерарха, а перед собой полный сверкающий вечерними нарядами зал, посреди которого торчала восклицательным знаком фигура Кривого. Он явно не спешил садиться, рассчитывая, что я его увижу. Поймав мой взгляд, криво ощерился и сложился пополам.
У меня потихоньку стали отниматься ноги. Сначала до колен. Потом по пояс.
Пока всех приветствовал златоуст и дипломат Горшенек-Гоша, а потом говорил епископ, я сидел за столом, пытаясь сбросить наваждение. Выйти из анабиозного ступора. В театральной студии этому учили, только ведь и на народных артистов находит мандраж.
Помогла простая хитрость. Я сам себе сказал: у тебя с утра совсем неважно звучат умлауты ä и ü. (Умлауты - специфические и, наверное, самые сложные звуки немецкой речи.) Это все равно, как если б оперный певец поймал себя на том, что на распевке перед спектаклем у него о и у получались плосковато. Такие заморочки помогают не хуже аутотренинга разгрузить подкорку; концентрация на частности выводит целое из-под стресса.
Когда Гоша с куртуазным полупоклоном пригласил меня к ораторскому пульту, я уже слегка отошел. Я уже чувствовал ноги. Анестезия мало-помалу - у меня так бывало и раньше на экзаменах и выступлениях - трансформировалась в ледяное спокойствие.
После первой фразы, где мне особенно удались умлауты, я забыл обо всем и уверенно прочитал весь доклад.
Не успели стихнуть аплодисменты, как вскочил Кривой и, представившись профессором славистики, сходу обрушился на меня с претензиями. Мол, я ни слова не сказал о таком-то герое, не упомянул таких-то персонажей, сяких писателей.
Я сделал мхатовскую паузу, а потом очень спокойно и раздельно произнес:
- Уважаемый господин профессор, на одном из выступлений русского писателя Ильи Эренбурга - вы его не можете не знать! - одна экзальтированная читательница упрекнула его в том, что в последнем его романе нет образа матери-героини. На что писатель ответил: «Мой роман - не универсальный магазин! »
Публика понимающе засмеялась, мешая профессору щегольнуть своей ученостью. Он так и продолжал стоять под общий смех.
- И вообще, господин профессор, - сказал я в микрофон, - может быть, это покажется нескромным, но я тоже знаю несколько больше, чем мог себе позволить в установленных временных рамках.
Иерарх и Гоша зааплодировали. Зал поддержал. Кривой сел.
Больше я его не видел. Хотя фуршет продолжался долго, и мне пришлось пожать руки половине зала.
Я уже успокоился и расслабился, но оказалось - еще не вечер!
В разгар тусовки людской водоворот вынес меня прямо на г-на Ш., моего давнего и доброго знакомца. Он был книгоиздателем, а в то время еще и президентом немецкой гильдии издателей детской и юношеской литературы. Сказав несколько комплиментов в адрес доклада, он наклонился (тоже верзила под два метра!) и горячо зашептал в ухо:
- Тут ходит слух, будто ты заломил гонорар за выступление, попросил оплатить дорогу из Москвы и обратно и вообще всем жалуешься на свое материальное положение!
Второй раз за вечер я превратился в соляной столб.
- Но я этому не верю! - сказал он с пафосом, в котором все же мое обостренное ухо различило некие обертоны неискренности.
Тут уж некогда было раскисать и поддаваться настроениям. Я схватил его за руку и молча потащил через толпу.
- Куда?!
- Узнаешь!
Я видел, где стоял Гоша (напомню - директор католической академии). Он оживленно разговаривал с известной в Гамбурге четой: муж сенатор, жена дизайнер.
- Прошу меня извинить! Мне очень нужно сказать два слова господину директору.
Я взял ничего не понимающего Гошу за руку, другой подталкивал под локоток Ш.
В такие минуты либо переклинивает, либо осеняет. Осенило. Я толкнул дверь в зал, где только что выступал, и затащил обоих за собой. Там не было ни души.
- Вот, дорогой Гюнтер! Мне очень важно, что ты сейчас скажешь.
- А что я должен сказать?
- Поскольку речь идет, как говорят в суде, о защите чести и достоинства, то правду. Ничего кроме правды!
- Да какую?! Объясни наконец!
- До меня дошли слухи, которые сейчас муссируются за этой дверью - так что это касается и тебя! - будто я заломил неприличный гонорар за выступление, потребовал оплатить авиабилет из Москвы и обратно. Ну и, вообще, всем жалуюсь на свое материальное положение.
Надо отдать должное Гоше: он все сходу просек. Все же директором католической академии по определению не может стать человек, мало искушенный в закулисной борьбе и интригах.
- Значит так, - сказал Гоша, обращаясь непосредственно к г-ну Ш. - Все это от начала и до конца - абсолютный бред! Сумма гонорара определялась в епископате. От наших пожеланий она никак не зависела. Деньги за дорогу я действительно предлагал. Но он (указывая на меня) отказался, так как дорогу оплатил Русский союз писателей. И никаких жалоб никогда не было. Слава Богу, мы знакомы многие годы.
- Я же сразу сказал, что не верю! - заявил г-н Ш. куда тверже, чем первый раз.
- Простите, а от кого это все идет? - спросил Гоша. И, увидев замешательство на лице издателя, доверительно добавил: «Разумеется, это останется строго между нами. Даю слово!»
Слову такого авторитетного человека как директор католической академии, г-н Ш. цену знал. Но хорошо зная самого г-на Ш., я не сомневался, что и без этого слова он с удовольствием раскололся бы.
- Это госпожа П. всем рассказывает, - артистично переходя на женский шепот, сообщил г-н Ш. И несколько раз кивнул для пущей убедительности. Ибо теперь уже мы с Гошей не могли скрыть изумления. Если бы на каком-то гипотетическом, не очень страшном суде нам предложили из всех гостей вечера вычислить клеветника, на фрау П. мы подумали бы в самую последнюю очередь. То есть не подумали бы никогда!
В литературных кругах эта дама долгие годы проявляла себя как радетельница книжного искусства и меценат.
Физиономия у старушки, правда, подкачала: челюсть до груди и оскал лошадиный. Общеизвестна также была ее неуемная, не по возрасту любовь к дорогим украшениям и макияжу. Но в тех кругах, где она вращалась, встречали и провожали не по одежке.
Знаком я с ней был шапочно, пару раз светски поворковали ни о чем.
... Фрау П. давно уже нет в живых. Но память о ней осталась. Ее именем назван актовый зал в одной очень известной немецкой библиотеке. Изредка мне приходится там бывать, и я всякий раз заново прокручиваю эту историю, пытаясь понять: зачем ей это было надо?!
Не нахожу ответа.
Так что и я против воли помню ее - как соавтора (вместе с Кривым) моего самого неприятного выступления.

 

Самое приятное выступление

На Севере Германии, в Ростоке, проходил международный круглый стол. Не помню уж, на какую тему. В нем принимали участие детские авторы, исследователи литературы, критики, издатели, библиотекари.
После двухдневных прений и докладов писателям отдали целый день - для «чтений». Мне пришлось выступать трижды: утром в гимназии, после обеда в «Дойче Банке», а вечером в книжном магазине.
В гимназии выступали впятером. Кроме меня были коллеги из Венгрии, Чехии, Австрии и Дании. Каждому досталось прочитать по рассказу и ответить на вопросы довольно взрослой аудитории. В зале сидели гимназисты-старшеклассники и преподаватели. Все прошло как нельзя лучше. После встречи директор по секрету сообщил мне, что двое из выпускников уже сами родители.
В банк повезли меня одного, и я там читал из сборника, выпущенного мною в Германии, куда вошли рассказы писателей из бывших советских республик. Потом полчаса вопросы. Потом вручили дорогущий букет. «Дойче Банк» все-таки, не хухры-мухры.
Забыл сказать: стояла зима! В Германии она обычно не стоит, а довольно быстро проходит. Но тут именно стояла и не спешила уходить, по немецким меркам, просто лютая зимища. Вечерами подмораживало за минус 20. В хорошем отеле приходилось спать, почти не раздеваясь.
И вот вечером отправился я с моей провожатой, писательницей Гудрун, в книжный магазин - на встречу с читателями, которые, по ее уверению, непременно должны были клюнуть на «широкую рекламу» в средствах массовой информации. «Человек двадцать всяко придет! - заверяла меня она. - Этот книжный магазин - очень раскрученное место».
Магазин действительно оказался нестандартный. С соответствующим названием: «Другой книжный магазин». Целые шкафы древних фолиантов, огромный фонд иностранной литературы, столы для чтения, как в библиотеке, антикварная мебель.
Директорша, милая очкастая дама с ранней сединой, тоже слегка антикварная и, сразу чувствовалось, очень начитанная, сама заварила превосходный остфризский чай, который мы пили в ожидании читателей. Звали ее, как сейчас помню, фрау Кунце.
- Наверное они все скопом приедут, на одном автобусе? - предположил я после третьей чашки, вовсе не собираясь острить, скорее вспоминая русские реалии. Тем не менее это вызвало нервный смех у директорши и моей провожатой.
«Проблему аудитории», если можно так сказать, я, как ни странно, решил для себя очень давно. Еще будучи солдатом, наткнулся в полковой библиотеке на воспоминания о Блоке.
Ледяным зимним днем он пришел в петроградский университет читать лекцию. В аудитории сидел один студент, который, краснея и бледнея, стал умолять живого классика лекцию перенести: не ему же одному читать! Блок, однако, спокойно заметил, что для него и один человек - целая планета. И прочитал ему одному двухчасовую лекцию о русской и мировой поэзии.
Этот урок я запомнил навсегда.
Позвонили, директорша, просветлев, бросилась к входу.
С мороза вошли, отдуваясь и обхлопывая снег, мои утренние спутники - писатели чех Франтишек и венгерка Эва.
- Привет! Вот пришли тебя послушать!- сказала Эва.
- Мороз как в России! - добавил Франтишек, которого, кстати, я знал давно, он даже бывал у меня дома в Москве.
- Спасибо, друзья! Именно по этой причине никто больше не придет, - сказал я. - Вы первые и последние.
Не успел я договорить, как опять раздался звонок.
Явилась датчанка Сигне, замечательная писательница и тоже наш утренний компаньон.
- У вас тут тепло, а в номере холодно. Даже для меня, скандинавки.
- Вы раздевайтесь и садитесь! - засуетилась директор. - У нас тепло. Всем чай?
- Да!!! Да!!!- вскричали пришедшие с мороза.
- Сорри, Павел, - сказала смущенно Гудрун. - Кажется, ты действительно прав: больше никто не придет. Но гонорар получишь сполна!
(Признаюсь, в моей практике и до этого случалось - и не только в России! - когда, по разным причинам, на встречу с автором не являлся вообще никто.)
- Пусть отработает свой гонорар! - наигранно сердитым голосом сказал вдруг Франтишек. - Почитай-ка нам что-нибудь. Хочешь - на немецком. Хочешь - на русском. Кроме Сигне тут все русский понимают.
Это была чистая правда. В странах социализма русский учили в школе в обязательном порядке. Гудрун и Франтишек знали его весьма прилично, в чем я неоднократно убеждался.
- А Сигне мы переведем! - предложила Эва, великолепно владевшая немецким и английским.
- Тогда специально для Сигне я прочитаю свои переводы с датского стихов Хальфдана Расмуссена. Она их должна знать наизусть. В Дании это классика.
И тут неожиданно в дверь снова позвонили. Мы переглянулись.
- На пять авторов будет один читатель! - сказал в своей неподражаемой манере Франтишек, пока фрау Кунце бежала к входу.
Вернулась она оттуда с Марией, австрийской писательницей и иллюстраторшей, которая тоже выступала с нами утром.
- Я поблизости была, в местном отделении союза художников. Заглянула на огонек. Я ничего не нарушила?
Мы ее заверили, что совсем наоборот. Она как нельзя кстати. Слушателей не будет.
Мы все расселись за большим овальным столом, изначально предназначавшимся мне одному. Я достал свои тексты и начал читать. Что-то по-немецки. А кое-что - по памяти - по-русски. Русских текстов в Германию я никогда не брал.
Все наперебой переводили Сигне.
- Финита! - сказал я примерно через час. - Гонорар отработал. Теперь ваша очередь!
- Это твой вечер, - галантно заметил Франтишек. - При чем тут мы?!
- Раз мой, тогда подарите мне хотя бы по небольшому тексту!
Все согласно кивнули. Читать решили по кругу. И на родном языке.
В результате сделали не один «лишний круг».
За темными окнами валил снег, трещал мороз. Мы же сидели вместе, одной тесной компанией. Пили чай и читали друг для друга свои стихи, сказки и рассказы. Звучал русский, чешский, немецкий, венгерский, датский. По моей просьбе действительно редкостно начитанная фрау Кунце декламировала стихи на «платтдойч» - северонемецком диалекте, потом на фризском, а еще на английском.
Получился не просто импровизированный междусобойчик, а настоящий литературный джем-сэйшн.
Тогда за столом, слушая своих друзей и коллег, Эву, Сигне, Гудрун, Марию, Франтишека и фрау Кунце, я подумал, что такого вечера у меня никогда не было и не будет.
Он остался в памяти, как самый необыкновенный, задушевный и очень теплый творческий вечер.
За что отдельное спасибо небывалым германским морозам!


Самое неожиданное выступление

Оно состоялось на востоке Германии, недалеко от города Коттбус, где жила моя добрая приятельница, замечательная писательница и провожатая в той поездке Ютта.
Мы частенько встречались на различных конференциях, которых в Германии после обвала Берлинской стены и воссоединения устраивалось немало. Эти встречи бывали как международными, так и немецко-немецкими: писатели из обеих частей Германии с искренним интересом знакомились друг с другом.
Поскольку в Западной Германии тоже имелась известная писательница по имени Ютта, чтобы различать их, экс-гэдээровку прозвали Ютта-Ост, а западную - Ютта-Вест.
В тот день мне предстояло выступать где-то за городом. Я даже толком не знал, где и перед кем.
Ютта-Ост заехала за мной в гостиницу с утра и на мой вопрос: «Куда едем?» - туманно ответила: «Сюрприз! Будешь доволен!»
Удивить меня к тому времени, честно говоря, было трудно. Только за последнюю неделю я протралил всю северо-восточную Германию. Выступал по три раза в день. В гимназиях, университетах, в культурных центрах, разумеется, в библиотеках и даже, совсем неожиданно, как специальный гость на какой-то масштабной феминистской сходке. А между делом давал интервью на ТВ и в редакциях газет.
- Нам еще кой-куда заехать надо! - добавила она.
- Ты сегодня необычайно загадочная, - отметил я. - А «кой-куда» - тоже сюрприз?
- В некотором роде, - отозвалась Ютта. - В общем, заедем в один замок. С парком.
И, увидев плохо скрытую иронию на моем лице ( дескать, нашла чем удивить: мало я тут всяких замков с парками видал), Ютта с мягкой снисходительностью пояснила:
- Даже при всей твоей эрудиции вряд ли ты знаком с родом Пюклеров.
- Пюклер... это который мороженое?
- Положим, про торт-мороженое «Пюклер» у нас и дети знают.
- Зато немецкие дети вряд ли догадываются, что мороженое названо в честь графа Пюклера, жившего, дай Бог памяти, в...девятнадцатом веке?
- Не графа, а князя, но ты все равно молодец. Остальное узнаешь через час - не пожалеешь!
Мы сели в машину местного отделения союза писателей и помчались по шоссе в княжеский замок Браниц.
Как говаривал мой приятель с Олимпийского проспекта в Москве электрик Юра, «действительность превзошла». Мало сказать: я не пожалел. То, что я увидел и узнал, мне кажется, будет интересно и вам. А имеет ли это хоть мало-мальское отношение к моему последующему выступлению - рассудим чуть позже.
Итак, в этих, некогда прусских краях полтора века назад жил-был князь Пюклер. Звали его полным именем Герман Людвиг Генрих фон Пюклер-Мускау. «Мускау» очень смахивает на «Москау»: по-немецки Москва. Но на самом деле эта приставка от его другого родового имения Мускау.
В Германии принято дворянские титулы ставить между именем и фамилией. Так что здесь его величали Генрих князь фон Пюклер. Друзья звали просто - Генрих.
Князь слыл одним из самых блестящих и разносторнних людей своего времени. Он был завсегдатаем света, эрудитом, оригиналом, снобом - благодаря необычным нарядам и манерам, - а также апологетом пантеизма, религиозно-философского учения, которое и в России нашло немало приверженцев (вспомним хотя бы Л.Н. Толстого).
Будучи кавалерийским офицером, он прославился необычайной храбростью, принимал участие в сражениях против Наполеона, между прочим, на службе у русской короны.
Помимо воинских талантов, князь снискал себе славу как писатель, мастер эпистолярного жанра и путевых очерков (он был еще и заядлый
путешественник), которые подписывал различными псевдонимами (к примеру, «Усопший»). Изданные им четыре томика, чью основу составила его переписка с женой, стали бестселлерами. Ими зачитывались Европа и США.
Сам же он совершил фантастические по тем временам вояжи, будучи дорогим гостем, в частности, в Африке, на Ближнем и Среднем Востоке, где его с королевскими почестями принимали османские паши и арабские эмиры.
Кроме того фон Пюклер считался крупным авторитетом в ландшафтной архитектуре. Его даже прозвали «зеленый князь». В своих проектах он развивал идеи английского паркостроения. Это он изобрел так называемые «смотровые оси», когда из центра в разные стороны разбегаются прямые, как струна, аллеи, просматриваемые навылет. Сегодня их встречаешь во многих парковых ансамблях Европы.
В Бранице мне показали несравненный парк, сочиненный им на английский фасон, однако на свой, весьма лукавый лад.
Здесь он отказался от соблазнительных смотровых осей. Придумал длинную дорожку, ведущую к замку, которая шла не прямо по оси, а словно бы выписывала восьмерки. В результате гость проходил вдвое большее расстояние. При этом поворачиваясь к замку то одним, то другим профилем, а то и спиной. Князю, глядящему из замкового окна в бинокль, было отлично видно: волнуется ли гость, как держит голову, спину, как передвигает ноги, как ведут себя руки.
Покуда званый или незваный гость петлял по дорожке, ни о чем не догадываясь, Пюклер составлял психограмму посетителя, то есть анализировал его душевное состояние (с чем идет!), решая, как себя повести, принимать ли того вообще или же передать через дворецкого, что «князь в отъезде».
Пюклер не только в садово-парковой архитектуре оказался среди первых. Он - самый первый немецкий писатель, использовавший копировальную бумагу. Как говорится, пустячок, а все же - факт биографии.
Но больше всего меня поразил другой факт: в 1866 году князь в чине генерала участвовал в прусской военной кампании против австро-венгров. В 81 год, на девятом десятке!!! А еще четыре года спустя он буквально рвался в бой против французов. И был очень раздосадован, что его не допустили.
Восьмидесяти шести лет владетельный князь и генерал в отставке Пюклер почил в бозе. Его похоронили здесь же, в замковом парке, посреди озерка, в специально построенном пирамидальном пантеоне.
В общем, как видите, своеобразная, многослойная, ярчайшая личность.
Очарованный увиденным и услышанным, всю дорогу я проговорил с Юттой о князе и его причудливой судьбе.
Мы очень быстро добрались до места, так что я даже забыл ее переспросить: а куда мы, собственно, едем и перед кем предстоит выступать?
Вспомнил лишь, когда подошли к многоэтажному зданию гостиничного типа. Спрашивать было поздно: нас встретила дама средних лет, явно руководительница, она что-то радостно-приветливое проговорила и повела по длиннющему коридору. На душе у меня было спокойно и ясно. В конце концов, я уже целую неделю таскаюсь и токую по Германии, думал я про себя. Это, слава Богу, последнее выступление, завтра в Москву.
В конце коридора оказался актовый зал, примерно, на две сотни мест, с поднимающимся вверх амфитеатром.
- Ну, я тебе желаю! - бросила Ютта и шмыгнула в зал.
Руководительница вышла со мной на сцену, восторженно представила меня, слегка перепутав имя и фамилию. Все они давно и с нетерпением ожидали этой встречи, сказала она. У них подобное мероприятие вообще проводится впервые. Сделав свое дело и извинившись, дама удалилась.
Тут я наконец-то поднял глаза. До этого момента, пока говорила чиновница, я, не спеша, занимал место за столом на сцене, усаживаясь поудобнее как пианист за роялем, долго доставал из сумки книги и рукописи. Пришла пора посмотреть на моих зрителей-слушателей.
Сразу же отметил: аудитория очень разнородная. Рядом сидели маленькие дети и старшеклассники. Немало было и взрослых. Свободных мест не наблюдалось.
В голове щелкнуло: школа-интернат. Ученики с преподами. Полный сбор. Худший вариант (о чем писал в начале). А ведь я сто раз специально просил Ютту не смешивать имение с наводнением. Смешала!
Я стал искать ее глазами. Нашел в последнем ряду и слегка недовольно покачал головой.
Но Ютта этого будто и не заметила. Она улыбалась и показывала мне сразу два больших пальца, мол, давай, всё класс!
Я привычно взял с места. Сперва коротко о себе. Потом показал книги, эта о том, та - об этом.
- Как думаете, с чего лучше начать? - бросил я вопросик-наживку в зал.
Я всегда старался расшевелить публику, втянуть в диалог. Но тут мои чуткие сенсоры не уловили никаких ответных колебаний.
Ноль эмоций. Ждали, называется!
Попробуем зайти с другой стороны.
- Я только что был в замке Браниц, где вы наверняка бывали! От вас езды-то всего полчаса. А вот почему князя Пюклера прозвали «зеленый князь»? Может мне кто-нибудь объяснить?
Гробовое молчание.
Внезапно его нарушили странные всхлипы. Я без труда определил их источник: Ютта сидела, закрыв лицо руками, и хохотала навзрыд, зажав рот рукой.
Наверное, вид у меня был идиотский, потому что она крикнула мне с верхнего яруса:
- Говори по-русски! Ха-ха! Они же по-немецки не понимают! Ха-ха! Это - русские! Ха-ха-ха!..
Хорошее, кстати, русское слово: остолбенеть. Я реально остолбенел, то есть превратился в столб. Даже не предполагал, что такое возможно.
Все смотрели на меня в ожидании, когда немой заговорит. Но я молчал, беспомощно и безнадежно. Не мог произнести ни слова, как после мощной анестезии у зубного врача.
На периферии сознания, явно вне меня, испуганным мотыльком билась страшная догадка. Непонятно только, на каком языке сартикулированная. «Кажется, я напрочь забыл русский! Кошмар! В зале сидят одни русские, а я минут десять распинался перед ними по-немецки. Но почему они немецкого не понимают? Ведь мы вроде бы находимся в Германии?!»
Как же я выступал в России? Что-то ведь рассказывал, стихи читал, шутил. А тут не мог вспомнить ни единой строчки! Я был настолько запрограммирован на немецкую аудиторию и так за эту неделю разогнал внутренний движок, что он просто не переключался. К тому же у меня не было с собой ни одного русского текста.
Я молчал как партизан на допросе. Ситуация становилась неприличной.
Из шока вывел мальчишеский голос:
- А это ваша машина там стоит?
За большим окном хорошо была видна машина, на которой мы приехали.
- Да.
- А это мерседес?
- Нет.
- Опель?
- Ауди!
- Что значит ауди? - спросил меня другой мальчишка, постарше.
- «Слушай». Слово не немецкое, латинское.
- А вы и латинский знаете? - спросила меня девочка с другого конца зала.
- Учил, - сказал я со вздохом. - Латынь - учил.
Наркоз отпускал, но медленно.
- А вы правда писатель? - спросила молодая женщина, сидевшая с мужем и двумя детьми.
- Правда!
- Мы вашу фамилию никогда не слышали, - сказала она извиняющимся голосом.
«А какая у тебя фамилия? - строго спросил внутренний голос. - Сам-то помнишь?» Я покосился на стопку своих книг и самоидентифицировался.
Вслух же сказал:
- Это не удивительно, что вы мою фамилию не знаете. Во-первых, я не классик. Во-вторых, страна у нас огромная. Одних членов Союза писателей несколько тысяч. Лучше скажите - сами-то вы все откуда будете?!
- Из России! С Украины! Из Казахстана! Из Молдавии! Узбекистан! Белоруссия! Грузию не забывай, да! - раздавалось из разных концов зала.
- А мы с Одессы! Одесса - она отдельно! - заявил крепко сбитый мужчина, которого можно было принять за физрука.
- Ну мы тогда из Сибири! Она тоже - отдельно. Хотя Россия, конечно, - задорно крикнула девушка, сидевшая рядом с Юттой.
- А семья Беков вообще с Сахалина! - крикнул кто-то из стоящих у дверей. (Мест не хватило, и там сгрудилась кучка припоздавших.)
- Тут у вас что - конференция бывших республик СССР? - поинтересовался я.
- Да нет! Это общежитие для переселенцев. По-немецки «хайм». Мы тут почти все немцы, российские. Приехали, значить, на историческую родину, - пояснил немолодой человек в допотопном костюме, каковые последний раз видел в детстве на Тишинке. В них ходили вернувшиеся из заключения.
- И долго вам здесь жить?- спросил я его.
- По-разному. Кому месяц, кому три. Некоторые год ждут разрешения, чтоб к родственникам попасть, которые давно тут. Западные земли, особенно Баден-Вюртемберг, квоты скупо выдают.
- Они швабы, а швабы все жмоты, - со знанием местных реалий заметил парень лет двадцати, явно из ожидающих квоту. На тыльной стороне его ладони крупно светилась татуировка: восходящее солнце, а вокруг по дуге четыре буквы: ИВАН.
- Простите, Иван... - обратился я к нему.
- Был Иван, да весь вышел! Это в Казахстане на тракторе пахал Иван. А теперь я Йоганн! - сказал он солидно. - И тут пахать не собираюсь, другую жизнь начну!
К этому моменту мое остолбенение почти совсем прошло. Я расстолбенел. И сразу по-режиссерски сообразил, что нужно делать.
- Для этой новой жизни , - сказал я, обращаясь к экс-Ивану, - вам нужно (тут я развел руки, как бы охватывая весь зал), всем вам нужно в первую очередь как следует выучить немецкий. А я смотрю, у вас с этим пока швах! Так что пахать все равно придется.
В зале раздались нервные смешки. Иван явно загрустил, потирая другой рукой татуировку.
- Но сейчас у меня к вам вопрос, - продолжил я. - Прямо противоположный.
Русский-то язык еще не забыли?
- Не-е-ет! - дружно раздалось в ответ.
- А вот ты, - обратился я к девочке лет семи, сидевшей напротив. - Можешь прочитать стихотворение?
- Могу! - ответила девочка.
- Тогда иди сюда!
Она подошла к сцене, я легко поднял ее и поставил лицом к залу.
- Как тебя зовут?
- Таня Петлова, Новосибилск! - звонко сказала она так, словно всегда только и делала, что выступала перед публикой. - Агния Балто. Мяцик.
Она с выражением прочитала все стихотворение, ни разу не сбившись. Ей бурно зааплодировали. Таня, наверное, и дальше читала бы, но я увидел, что у сцены выстроилась очередь желающих выступить. К моему изумлению, в ней стояли и взрослые!
- Вы все хотите на сцену? - спросил я растерянно.
- Да-а! - дружно крикнула очередь.
Я посмотрел на часы, потом на Ютту.
Она подняла руки вверх, дескать, делай что хочешь, время есть.
- Пусть выступят? - обратился я к залу.
- Конечно!
- Даешь концерт!
- Нам все равно спешить некуда - приехали!
- Что мы, не русские люди что ли, людям выступить не дадим! - закричали из разных концов.
Женщина, не знавшая моего имени, встала и громко сказала:
- Мои дети три года во дворце пионеров в ансамбле пели и танцевали!
- Да у нас в СССР вообще была лучшая в мире система эстетического воспитания детей! - заявила бабушка, стоявшая в очереди с внуком.
Я понял, что для всех этих людей, и больших и маленьких, только приехавших на новое место и наверняка переживших здесь не один шок, почище моего, это был ностальгический порыв, возможность прикоснуться к чему-то родному, привычному и дорогому, с чем волей-неволей придется расстаться, как Ивану со своим именем.
- Тогда давайте начнем с маленьких.
Пятилетний Костя очень точно спел «Пора-пора-порадуемся на своем веку!» Близнецы Вова и Гена выдали «Яблочко» с подтанцовкой, да так лихо, что вполне могли бы выступать на «Минуте славы», которой тогда еще в помине не было. Но свою минуту славы они пережили. Их долго не отпускали, кричали «браво!», «бис!»
Дальше пошли стихи, сказки, песни и даже пересказ мультфильма «Карлсон». Все ужасно старались. Зал провожал каждого артиста одобрительными криками и аплодисментами.
Мужчина в допотопном костюме неожиданно приличным тенором исполнил «Ох, мороз, мороз!». А Ваня-Йоганн сбацал под занавес чечетку.
- Спасибо, друзья! - сказал я. - Это самая интересная встреча в моей литературной жизни! Давайте на прощанье споем «Подмосковные вечера»!
Тут двери открылись, и в зал вошла руководительница хайма.
- Мы уже заканчиваем! - опередил я ее вопрос.
Все дружно грянули «Не слышны в саду даже шорохи...»
Директорша подтянула. Она знала слова.
Когда песня кончилась, я подошел к краю сцены:
- Теперь, по логике вещей, мне осталось лишь взять у актеров автографы, ведь вы сегодня выступили вместо меня. Но я очень надеюсь, что наши пути-дороги еще пересекутся, когда я снова приеду в Германию, и уж тогда отработаю по полной программе! Всем счастья, удачи! И, конечно, не забывайте русский язык!
Разразилась овация, какой меня никогда в жизни ни на одном выступлении не награждали. Вместе со всеми стояла и аплодировала счастливая Ютта, сама не ожидавшая такого «побочного эффекта» от своего розыгрыша.
Надо ли говорить, что вернувшись в Коттбус, я пригласил ее в кафе-мороженое, где заказал самого лучшего и правильного, трехслойного (шоколадно-ванильно-малинового) «Князя Пюклера»!


Должны ли писатели встречаться с читателями?
Наверное... Может быть... Не уверен...
Бесконечно ироничный Губерман сравнивал такие встречи с греховной изменой писательству, что однако не мешает ему колесить по всему миру, неся остроумное слово в массы.
Одно для меня несомненно: писателю - писателево, читателю - читателево!
Знать друг друга в лицо не обязательно.


г. Нюрнберг


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская