Абрам Терц, Роман Гуль и... Пушкин

Абрам Терц, Роман Гуль и... Пушкин

Эпизод литературного скандала

В издательстве «Прозаик» вот-вот выйдет трехтомник известного писателя-эмигранта Романа Борисовича Гуля (1896–1986, мной составленный. К сожалению, в нем мы не найдем его статью «Прогулки хама с Пушкиным», которую автор считал едва ли не лучшей своей литературно-критической работой. Перед отправкой текстов в набор издатели почему-то сочли нужным изъять именно эту статью. Публикуя в журнале отвергнутый памфлет в защиту Пушкина, предварим его введением-напоминанием о недавнем эпизоде, переросшем в литературный скандал, который в 1970-х годах рассорил многих и в эмиграции, и в СССР.

 

«Наше всё» Пушкин стал героем и мишенью литературных и иных перебранок еще при жизни. Но тогда он и сам умел давать сдачи оппонентам: в пародиях и фельетонах, в эпиграммах-насмешках над булгариными, в презрительных умолчаниях, адресованных всем прочим, в их числеБелинскому, который позволил себе в 1834 г. похоронить поэта, заявив, что у него ему недостает «социальности». («Теперь мы не узнаём Пушкина, он умер… – писал критик.Его талант погас»; «Социальность, социальностьили смерть!») А когда через три года Пушкина действительно не стало, «неистовый Виссарион», словно прозревая, перечитал все его сочинения заново и, одумавшись, честно укорил себя в юношеской слепоте: написал об этом одиннадцать (!) ныне всем известных, хрестоматийных статей, славящих Пушкина. Но далее у Белинского вовсе не это узрели нигилисты-шестидесятники (Д.И.Писарев и Ко). Их прельстил тот самый попрек критика в якобы отсутствии у Пушкина «социальности», а еще в «салонности» его поэзии.

Шагнем в век двадцатый. И тут наш путь к Пушкину преградит злополучная «социальность», правда, окрещенная Лениным «партийностью литературы». А совсем рядом с нашим временем встретимся наконец с ее противовесомдиссидентским инакомыслием, в том числе литературным, отважно бросившим властям свое убеждение в том, что искусство слова только тогда и дышит полной грудью, когда живет по собственным эстетическим законам, а не по указкам политических временщиков с их «партийностью» литературыкультурытогосеговсего. В этой-то протестной среде и возникло необычноеупотребим здесь этот осторожный эпитетвИдение Пушкина, его зэковское прочтение, явленное нам в карикатурном обличье персонажа из собрания Чарли Чаплина.

Такой дальний экскурс понадобился для того, чтобы ввести читателей в то уже забываемое время, когда баррикадно встретились «тамиздатская» книга «Прогулки с Пушкиным» (Лондон, 1973) Абрама Терца (Андрея Дмитриевича Синявского; 1925–1997), писавшаяся за колючей проволокой ГУЛАГа, и последовавшая вослед отповедь Романа Гуля («Новый журнал». Нью-Йорк, 1976. № 124). И еще одна их «встреча»: на страницах книги американского профессора Джона Глэда «Беседы в изгнании» (М., 1991), записавшего интервью обоих. Естественно, говорили они и о своем «пушкинском» противостоянии. Приведем эти любопытные высказывания.

Р. Гуль: «Разногласий личных у меня с ним (Синявским.Ред.) нет, потому что я никогда его не видел. О первых его произведениях я отозвался в «НЖ» достаточно похвально, но когда он написал свою, простите за выражение, похабную книгу о Пушкине «Прогулки с Пушкиным», меня это просто возмутило, просто шокировало, как очень многих людей. Я ни в какой мере не пурист, можно писать о чем угодно, но нельзя так писать, как пишет он,нарочито похабно, нарочито по-блатному. Чтобы не быть голословным, например, он говорит, что в смерти Пушкина его интересует больше всего момент, дала или не далаэто о жене Пушкина. Вы знаете, это ниже блатного уровня, можно написать абсолютно то же самое, но другими словами. И вот это похабство меня возмутило, и я решил дать по морде. И дал, и, по-моему, очень удачно в смысле того, что на эту статью были большие отзывы и благодарности и всякие такие вещи».

А. Синявский: «Тут, понимаете, такое роковое недоразумение, к сожалению. И советские, кстати, недавно раздолбалиПрогулки с Пушкинымв газетеСоветская культура. <> У них отсутствует чувство юмора. Понимаете, им кажется, что, если я пишу, к примеру,на тоненьких эротических ножках Пушкин вбежал в большую литературу, им кажется, что я хочу унизить Пушкина. <> Смысл же этой книги как раз хвала Пушкину. И писал я в лагере, писал в очень тяжелых условиях. <> Я хочу сказать, почему я писал в лагере. Это было, так сказать, завещание. Понимаете, лагерь это несколько предсмертная ситуация. В буквальном или метафорическом смысле слова. «Прогулки с Пушкиным»это продолжение моего последнего слова на суде, а смысл последнего слова состоял в том, что искусство никому не служит, что искусство независимо, что искусство свободно. И Пушкин для меня как раз образец чистого искусства; искусства, которое может иногда затрагивать какие-то иные общественные вещи, но которое самоценно внутри. И лучшего знамени, чем Пушкин, для этой идеи я не видел».

И еще одно суждение о книге Синявского – неравнодушное мнение его ныне здравствующей супруги и соратницы М.В.Розановой, разделенное также каким-то числом сторонников: «Это одна из самых моих любимых книг Абрама Терца. Люблю я ее за веселость. И очень приятно, что в самых тяжелых жизненных условиях, условиях лагеря, Синявский написал самую веселую книжку. И когда я получала эти кусочки в письмах, было невероятно приятно, что вместо того, чтобы читать о тяготах лагеря, я читаю вот эти брызжущие весельем отрывки. И в общем, это же тоже чисто по-терцевски. Стилистически она идет поперек лагеря. Это такой ход, такое вот умение не допустить лагерь в себя. Не допустить в себя мрак, не впустить в себя лагерный ужас».

 

После всего сказанного неизбежны вопросы… Какой же Пушкин наш? Тот, что в терцевской, фамильярно приблатненной стилистике зэков? Или тот, что в вековечно-традиционной, предельной почтительности к нашим гениям, не допускающей «братковского» хлопанья их по плечу? А может быть, и тот, и этот, и еще какой-то, пока непредсказанный? Не станем гадать, откинем домыслы и ограничимся словами, что на устах у каждого: мы просто-напросто с Пушкиным, вот и все. «А Терц?» – спросят иные. Андрей Донатович сам пояснил, что и он, как и мы. После публикации своих «Прогулок», произведших скандал, он многажды раз заявлял, что никогда не переставал любить лучшего поэта России. Будем ему верить. А книга, обескуражившая современников? Она эпизод его личной многотрудной судьбы, скажем больше: его героического жития и противостояния власть предержащим, но эпизод непонятый, пожалуй, большинством и не принятый.

А мы как читали самозабвенно «своего» Пушкина с детсадовской поры, так и не расстанемся с ним до вздоха последнего. С Пушкиным мы вырастаем.

 

 

 

 

Роман ГУЛЬ

Прогулки хама1 с Пушкиным

 

 

 

И увидел Хам, отец Ханаана, наготу отца своего. И, вышедши, рассказал двум братьям своим. Сим же и Иафет ваяли одежду и, положив ее на плечи свои, пошли задом и покрыли наготу отца своего; лица их были обращены назад, и они не видели наготы отца своего.

Бытие, гл. 9, ст. 22, 23

 

Уважение к минувшему вот черта, отличающая образованность от дикости.

Пушкин

 

«Всечеловечество» у Пушкина было эстетическим созерцанием.

Д. Мережковский. Грядущий хам

 

По-моему, в какой-то глубинев плане духовно-интеллектуального разрушительства,в потребности предать надругательству наши традиции и святыни, Абрам Терц,сохраняя все пропорциинесет в себе ту же заразу, что и Д.И.Писарев. Заразу духовно-интеллектуального Ивана Непомнящего, босяка, беспорточника, одним из отцов чего был у нас не совсем уравновешенный Д.И. Писарев.

Начиная разбор книги Терца, первую фразу я напишу в стиле Писарева. С позволения сказать, писатель Абрам Терц написал, с позволения сказать, книжку о Пушкине, озаглавив ее «Прогулки с Пушкиным». Установим прежде всего некий плагиат заглавия. Известно, что сто одиннадцать лет тому назад (1865) Писарев опубликовал свою печально известную статью «Прогулка по садам российской словесности», сам сказав, что написал ее «в насмешливом и даже презрительном тоне».

Прогуливаясь по садам российской словесности, Писарев говорит: «О Пушкине я буду писать только затем, чтобы образумить суеверных обожателей этого устарелого кумира... Идеи Базарова я считаю полезнымипоэтому и говорю о них с уважением; идеи Пушкина я считаю бесполезнымипоэтому и говорю о них с пренебрежением». В своей, с позволения сказать, книге о Пушкине Абрам Терц пишет: «Да так ли уж велик ваш Пушкин (конечно, наш, а не ваш, Абрам Терц!Р.Г. ) и чем в самом деле он знаменит, за вычетом десятка-другого ловко скроенных пьес, про которые ничего не скажешь, кроме того, что они ловко сшиты?»

Разумеется, между Д.И.Писаревым и Абрамом Терцом – дистанция огромного размера. Писарев – писатель образованный, куда более талантливый, и, главное, с исступленной верой в свои идеи, с нашей точки зрения, духовно вредные и, как показала история России, нанесшие сокрушительный удар русской культуре и русскому искусству. Искусству Писарев был совершенно чужероден, это была не сфера его жизни. Но, к сожалению, писал именно об искусстве.

В противоположность Писареву Абрам Терц сопричастен литературе. Он пишет о ней...

Не так давно со мной разговаривал советский эмигрант третьей эмиграции. Он говорил примерно так:

«Вот вы тут пишете о неприятии большевизма, о необходимости его свержения и т. д. Но вы не знаете... Есть и другая... проблема чрезвычайной важности. Это проблема сплошного охамления всей страны, связанная к тому же с диким, неописуемым всеобщим пьянством... Этого хамства вы здесь не чувствуете и не знаете, что это за страшный социальный бич. Ведь чудовищное хамство в СССР проросло всю страну насквозь. И это может быть социальной и культурной гибелью на века, а может быть, и навеки. Вот, скажите, например, могли ли, скажем, Анна Павлова, Петр Аркадьевич Столыпин или Павел Николаевич Милюков «крыть в быту матом»? Не могли? Нет? Я то же думаю. А у нас кроют все... И этот мат вовсе не какая-нибудь «экзотика», это язык советской жизни, язык быта, говорящий о градусе всеобщего охамления... Но не страшно, если бы дело было только в языке. Но ведь в Советском Союзе охамлены человеческие чувства и человеческие отношения. Хамство, как серная кислота, десятилетиями проедало чувство чести, жалости, бескорыстия, благородства, искренности, честности, жертвенности, подлинной дружбы, настоящей любви. Все охамлено».

...Советский эмигрант говорил мне это в Америке, но этим Америки мне не открыл. Он говорил о явлении известном. Не упомянул он только о том, что хамство соприродно рабству. Одно психологически питает другое. Недаром библейский Ной, прокляв потомство Хамово, сказал, что будет оно «рабом рабов». И «Прогулки с Пушкиным» – тому иллюстрация.

Характерно, что своим псевдонимом Синявский взял имя одесского босяка Абрашки Терца. В «Новом журнале» публикуется повесть о московских диссидентах. Она правдива. Автор ее – женщина, живущая в СССР, говорят, хорошо знала Синявского. И в его честь тоже взяла звучный псевдоним – Анна Герц. В повести, говорят, она выводит Синявского в образе художника Полушкина, а его жену Марью как – Дарью, освободившую Полушкина из концлагеря. Синявского КГБ тоже освободил из концлагеря и даже сделал его советским вольноотпущенником, с бессрочной подорожной выпустив за границу. «Прогулки с Пушкиным», как это ни странно, написаны в концлагере. Авторская пометка указывает: Дубровлаг, 1966–1968. За годы своего пребывания в концлагере Синявский написал там еще две книги – «Голос из хора» и «В тени Гоголя». «Прогулки» изобилуют многими цитатами и сносками на соответствующую литературу о Пушкине. Как и почему зеку Абраму Терцу удалось в концлагере всецело отдаваться литературному творчеству – мы не знаем. Но – факт, что удалось. Ни Солженицыну, ни Шаламову в концлагерях это не удавалось. Помилуйте, но это были страшные сталинские времена, а не милые брежневские, в которые некоторых неугодных писателей, как, например, поэта-переводчика Богатырева, убили просто на улице – проломили череп, и кончено. А талантливейшего Вл. Войновича пытались отравить в гостинице «Метрополь».

Это, конечно, чудесно, что в брежневских лагерях вместо «вкалыванья кубометров» лесоповала и всяческих «строек» зеки пишут поэзию и прозу...

«Прогулки с Пушкиным» представляются не столько законченной работой, сколько каким-то черновиком: и композиционно, и стилистически недоработанным, но, в конце концов, это и не суть важно. В этой, на мой взгляд, именно хамской (в библейском смысле, конечно!) книге примечательно не то, что о Пушкине написал Абрам Терц, а как он пишет о Пушкине.

В смысле что Терц не сказал ровно ничего нового или оригинального. О творчестве Пушкина существует грандиозная литература, и в ней множество чудесных работ, ну хотя бы «Поэтическое хозяйство Пушкина» Владислава Ходасевича. В своей книге Терц не отделяет личности от творчества Пушкина. Терц якобы хочет освободить Пушкина от мифов. Но это без него давно – 73 года тому назад! – сделано, и прекрасно сделано, Валерием Брюсовым. В своей книге «Мой Пушкин» в первой же статье Брюсов пишет:

«Нам трудно представить себе жизнь Пушкина как человека, как знакомого, с которым встречаешься, здороваешься, разговариваешь. Его жизнь была предметом мертво-ученых изысканий, и мы так вчитались в эти изыскания, что для нас Пушкин – какое-то отвлеченное, нарицательное слово, имя, объединяющее разные прославленные произведения, а не живое лицо. Между Пушкиным и нами поставлено слишком много увеличительных стекол – так много, что через них почти ничего не видно. Но слова Пушкина в значение его, столь же как позднейших исследователей, ослепили и его современников, сверстников, писавших свои воспоминания о нем. В большинстве этих воспоминаний Пушкин тоже неживой, тоже отвлеченный. Приходится чутьем, вдохновением выбирать из рассказов и показаний современников, что в них верно до глубины и что только внешне верно – УГАДЫВАТЬ Пушкина».

И Брюсов прекрасно «угадывает» Пушкина, давая живой образ Пушкина — и человека, и поэта. Терц же вместо образа Пушкина невольно подает читателю свой собственный портрет – Абрама Терца, – а уж никак не Пушкина. И вот тут, в смысле как пишет о Пушкине Терц, я думаю, он единственный во всей Пушкиниане.

«Искусство свято, – писала Марина Цветаева, – о святости искусства у атеиста речи не может быть – он будет говорить либо о пользе искусства, либо о красоте искусства. Посему настаиваю, речь моя обращена исключительно к тем, для кого – бог – грех – святость – есть». Мы согласны с Цветаевой – подлинное искусство свято.

 

Я вас любил: любовь еще, быть может,

В душе моей угасла не совсем;

Но пусть она вас больше не тревожит;

Я не хочу печалить вас ничем.

Я вас любил безмолвно, безнадежно,

То робостью, то ревностью томим;

Я вас любил так искренно, так нежно,

Как дай вам Бог любимой быть другим.

 

Имя человекато есть Пушкина, написавшего это стихотворение много другого на той же недосягаемой лирической высоте), для менясвято. Я согласен с тезисом Цветаевой. А вот чтокак бы в ответ Цветаевойпишет Абрам Терц: «Помимо религиозных эмоций в чистом искусстве есть привкус распутства. Недружелюбная2 формула, примененная невзначай3 к Ахматовой: «барынька, мечущаяся между будуаром и моленной»,правильно определяет природу поэзии, поэзии вообще, как таковой, передает зыбкую сущность искусства в целом. К числу этих барынек принадлежала и Муза Пушкина».

Признаюсь, прочтя это, я внутренно не мог удержаться от очень крепкого словца на букву м...! Но, конечно, в этой резкости я не прав. Я погорячился. Я беру это слово назад. Абрам Терц не м...., он всего-навсего – советский хамо-хулиган. И в этом он не виноват. У подавляющего большинства людей бытие определяет сознание. И только у очень редких – сознание освобождается от бытия. Синявский не из таких. Раб Дубровлага восхитился тонкостью понимания искусства товарищем Ждановым. Это диктуется бытием и вполне нормально. А чего вы хотите? Чтоб он не восхитился? Но это было бы анормально. Вполне нормально, например, что в статье о Николае Гумилеве Синявский сообщил, что «мечта Гумилева о «подвиге» и «геройстве» носила реакционный характер».

Это, конечно, идет от того же самого корня, что и –

 

«Пушкин, Лермонтов, Некрасов —

Трубадуры чуждых классов!»

 

Природу поэзии (и искусства вообще) А.А.Ахматова понимала не так, как Жданов и Терц. В своем «Слове о Пушкине» она писала: «Его дом стал святыней для всей его родины, и более полной, более лучезарной победы свет не видел... Он победил и время, и пространство».

Но, может быть, Ахматова и Цветаева поэзию просто не понимали? Во всяком случае, профессор Сорбонны Терц утверждает, что Пушкин был просто-напросто... Хлестаков! Терц пишет (сначала цитируя слова Хлестакова): «Я признаюсь, сам люблю иногда заумствоваться: иной раз прозой, а в другой и стишки выкинутся... У меня легкость необыкновенная в мыслях». Но шутки в сторону,кончив цитату, говорит Терц,налицо глубокое, далеко идущее сходство! Как это ни странно выглядит(!), но если не ездить в Африку, не удаляться в историю, а искать прототип Пушкину поблизости, в современной ему среде, то лучшей кандидатурой окажется Хлестаков. Человеческое alter еgо поэта».

После столь оригинального проникновения Абрама Терца в личность Пушкина мы уже знаем, что – «И всюду страсти роковые, и от судеб защиты нет!» или «И с отвращением читая жизнь мою, я трепещу и проклинаю, и горько жалуюсь, и горько слезы лью, но строк печальных не смываю», и многое другое написал не Пушкин, а Иван Александрович Хлестаков. А вот бедный Александр Блок, пиша свое знаменитое полупредсмертное стихотворение о Пушкине, не знал, что пишет о Хлестакове:

 

Пушкин! Тайную свободу

Пели мы вослед тебе!

Дай на руку в непогоду,

Помоги в немой борьбе:

Не твоих ли звуков сладость

Вдохновляла в те года?

Не твоя ли, Пушкин, радость

Окрыляла нас тогда? ..........

Вот зачем в часы заката,

Уходя в ночную тьму,

С белой площади Сената

Тихо кланяюсь ему.

 

И Тютчев не знал, что он пишет о Хлестакове:

 

Тебя, как первую любовь,

России сердце не забудет.

 

Я думаю, на кафедре в Сорбонне сам Терц – что-то вроде Хлестакова! Но оставим Хлестакова в покое. У Терца есть еще более глубокие проникновения в личность и творчество Пушкина. Например, он сравнивает его... с собакой. Конечно, не с дворнягой, не с кабысдохом, нет... с болонкой. С отменной-стилистической элегантностью Терц пишет: «Читая Пушкина, чувствуешь, что у него с женщинами союз, что он свой человек у женщин — притом в роли специалиста, вхожего в дом в любые часы, незаменимого, как портниха, парикмахер, массажистка (она же сводня, она же удачно гадает на картах), как модный доктор-невропатолог, ювелир или болонка (такая шустрая, в кудряшках)».

Читаешь это и думаешь: каким же надо быть охамленным пошляком, чтобы написать подобную развязно-разухабистую чепуху! И о ком? О Пушкине!

Читаешь это и думаешь:

Писарев поносил Пушкина, но куда же ему до Абрама Терца! Писарев был человек общества, а не хулиган. Ну, что там Писарев писал? Ну, писал об Онегине (а на деле пускал стрелы в Пушкина): «... Игру страстей он испытал настолько, насколько эта игра входила в науку «страсти нежной». О существовании других, более сильных страстей — страстей, направленных к идее, он даже не имеет никакого понятия... Кто чувствует подобно Онегину, того, разумеется, тревожит призрак невозвратимых дней, то есть тех дней, когда случалось видеть вблизи ножки, ланиты, перси и разные другие подробности женского тела».

Тут присутствует резвость пера, но не хамство же! Терц на подобную тему пишет: «Ни у кого, вероятно, в формировании стиля, в закручивании стиха не выполнял такой работы, как у Пушкина, слабый пол. Посвященные прелестницам безделки находили в их слабости оправдание и поднимались в цене, наполнялись воздухом приятного и прибыльного циркулирования (что это такое? Я не понимаю этого смердяковского стиля.Р.Г. ). Молодой поэт в амплуа ловеласа становится профессионалом. При даме он вроде как бы при деле... Кто же соблюдает серьезность с барышнями, один звук которых (какой же это звук?!Р.Г. ) тянет смеяться и вибрировать всеми членами (что за «вибрирование всеми членами»?Р.Г. ). Сам объект воспевания располагал к легкомыслию и сообщал поэзии бездну движений (бездна движений?! Пощадите, профессор Терц!Р.Г. )... На тоненьких эротических ножках вбежал Пушкин в большую поэзию и произвел переполох... »

Тут мы вправе упрекнуть профессора Терца не только уж в исключительной пошлости стиля, но и просто в безвкуснейшей графомании. Впрочем, чего же вы хотите? Соцзадача Терца стара-престара: «А почему не атакован Пушкин?» Вот полублатной профессор Пушкина и «атакует на все сто», не стыдясь своего позора. Впрочем, на эдаком «геростратовом позоре» — некоторые ведь и делают литературное имя.

Кто, например, помнит писателя Берви (Флеровского)? А ведь его оценка романа Л. Толстого «Война и мир» вошла в анналы русской истории литературы. О «Войне и мире» Берви (Флеровский) написал, что это не роман, а «рассказы пьяного унтера». И тем (держась за Толстого) Берви удержался хотя бы в памяти литературоведов. То же произошло с критиком Навалишиным. Его никто не помнит. Но Навалишин разнес в свое время «Анну Каренину», как никчемный «адюльтерный роман», и снисходительно добавил, что, слава богу, у графа Толстого нет литературного таланта, а то бы адюльтерный роман мог быть и неприятнее. И этим Навалишин избежал забвения.

Кстати, в «Прогулках», «уничтожая Пушкина», Терц вслед за Берви и Навалишиным так, походя, пренебрежительно «заушил» и Льва Толстого. Охаивая огулом всю русскую литературу XIX века (чего с ней церемониться эдакому экстравагану?), Терц презрительно перечисляет эти «протоколы с тусклыми заглавиями «Бедные люди», «Мертвые души», «Обыкновенная история», «Скучная история»... Один артист не постеснялся свой роман так и назвал «Жизнь». Другой написал «Война и мир» (сразу вся война и весь мир!)».

Остановимся на последней фразе. Она характеризует Терца. Да, конечно, Толстой писал и о «войне», и о «мире». Но что значит – «сразу вся война» и «сразу весь мир»? Никакой такой «всей войны» нет, никогда не было и быть не может. А какой может быть – «сразу весь мир»? Что это такое? И почему – «сразу»? Терц пишет нагло, без всякой ответственности перед читателем, «как шло, так и ехало», пусть едят. Но «геростратов позор» и не требует большего. Слава Берви (Флеровского) и Навалишина не дает, вероятно, Синявскому спать. Держась за Пушкина, и Терц хочет не оказаться забытым. Поможем ему. Отметим какие-нибудь еще «перлы» его мыслей и стиля.

У Марины Цветаевой в сборнике «Проза» есть дифирамбическая статья «Мой Пушкин». Статья, как всегда у Цветаевой, полна бескрайностей и безмерностей. Но – чудесная, как выкрик любви, как выкрик преклонения перед Пушкиным. Цветаева в ней пишет: «Пушкин был негр... От памятника Пушкина у меня и моя безумная любовь к черным, пронесенная через всю жизнь... В каждом негре я люблю Пушкина...» Это, конечно, чрезмерновато, но хорошо по своей любви.

О Пушкине-негре пишет и Терц: «Негр – это хорошо... Это уже абсолютно живой, мгновенно узнаваемый Пушкин... Безупречный пушкинский вкус избрал негра в соавторы, угадав, что черная обезьянообразная харя пойдет ему лучше ангельского личика Ленского... » Но разве у Пушкина была «обезьянообразная харя»? Пушкин был некрасив, у него были и африканские черты. Но — «обезьянообразная харя»? Об этом мы впервые узнаем от Терца. И вообще, «обезьянообразная харя» – не похожа ли она на черносотенную «жидовскую морду»? По-моему, похожа. По сути своей это то же самое.

...Перед «харей» Терца Цветаева бы онемела. Но это – разность культур, разность Россий.

Пойдем дальше. Посмотрим, что пишет Терц о трагической смерти Пушкина. Тут, перед трупом поэта, Терц уж, наверное, снял шапку. Напрасное ожидание. Терц и тут хулиганствует и хамствует: «Никто так глупо не швырялся жизнью, как Пушкин. Но кто еще эдаким дуриком входил в литературу? Он сам не заметил, как стал писателем, сосватанный дядюшкой под пьяную лавочку». Вот это стиль!! Прямехонько — из блатного барака Дубровлага! И далее в том же стиле: «Пушкин умер в согласии с программой своей жизни и мог бы сказать: мы квиты... мальчишка и погиб по-мальчишески... колорит анекдота был выдержан до конца, и ради пущего остроумия, что ли, Пушкина угораздило попасть в пуговицу. У рока есть чувство юмора...»

Сомневаюсь, чтобы у рока было чувство юмора. Хотя в случае Терца у судьбы, пожалуй, чувство юмора было. Покорный раб Дубровлага, вольноотпущенник КГБ, прямиком прыгнул на кафедру Сорбонны... Но на Западе мы привыкли и не к такому юмору.

Смерть Пушкина, которого, по свидетельству современников, оплакивала вся Россия, Терц оригинально называет – «заключительный фортель». И в этом «заключительном фортеле» в семейной драме Пушкина Терца, собственно, интересует одно: «Ну, а все-таки, положа руку на сердце, дала или не дала?» Конечно, Терц мог написать – «изменила иль не изменила?» Но Терц умышленно берет хамское, проституточное слово...

Мне неприятно было писать об этой грязной, хулигано-хамской и в сущности своей ничтожной книжке. Общее впечатление от «Прогулок» точнее всего можно выразить словами самого же Терца. Правда, словами, совершенно омерзительными. Но, да простит мне читатель, из песни слова не выкинешь. В своей повестушке «Любимов» он в стиле «ультрамодерн» пишет: «Пердит, интриган, в рот». Именно этот смрад ощутит каждый читатель, если осилит «Прогулки» Абрама Терца.

1. Прежде всего я хочу успокоить хорошо воспитанных, чувствительных и нервных. Термин «хам» я не употребляю в ругательном смысле. Это было бы недостойно. Я употребляю его в библейскомкак цинизм человека и надругательство над тем, что в человеческом обществе надругательству не подлежит, если общество не хочет превратиться в орангутангово стадо.

2. Обратите внимание, как это «нежно» сказано! А почему?Р.Г.

3. Почему «невзначай»? Жданов прекрасно знал, что говорил, наверное, даже показывал «хозяину», Сталину, «брульон» своего погромного выступления против Ахматовой и Зощенко, против даже тени свободы в литературе. А «профессор» Сорбонны» Синявский это цитирует, с этим недвусмысленно соглашаясь!Р.Г.

 


Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская