Русский «неаполитанец» Сильвестр Щедрин

Русский «неаполитанец» Сильвестр Щедрин

 

Проходившая в Третьяковской галерее выставка O dolce Napoli. Неаполь глазами итальянских и русских художников ХVIII – первой половины ХIX века», ставшая одним из финальных событий совместной культурной программы перекрестного года Россия – Италия, пожалуй, позволила заново оценить, а кому-то и открыть для себя уникальность живописного дара Сильвестра Щедрина.

 

 

 

 

"Под небом сладостным Италии моей..."

К.Батюшков

 

Признаюсь, до этой выставки мое представление о художнике Сильвестре Щедрине ограничивалось памятной еще с детских впечатлений репродукцией картины «Веранда, обвитая виноградом». Наряду с мощным эмоциональным воздействием таких полотен, как «Последний день Помпеи», «Явление Христа народу», «Девятый вал», и эта безмятежная «Веранда…» запомнилась, что называется, с первого взгляда. Я сознательно упомянула из числа своих детских пристрастий картины лишь тех художников – Карла Брюллова, Александра Иванова, Ивана Айвазовского – кому посчастливилось вдохнуть столь манивший живописцев, поэтов, музыкантов неаполитанский воздух. Видимо, в своей незамысловатой сценке под райской негой виноградных листьев художник столь мастерски передал тот самый воздух неаполитанского dolce far niente (сладостное «ничегонеделание»), что стоило запомнить автора этого почти ощутимого блаженства. Щедрая фамилия осталась в памяти в непременной связке с редкостным именем Сильвестр. Оказывается, это имя святого, почитаемого в Италии, о чем Щедрин был рад сообщить в письме из Неаполя своему младшему брату Аполлону: «Как у нас всякий знает, что последний святой в году Касьян, так точно здесь последний – Сильвестр, отчего все меня, не дай – не вынеси, поздравляют, протягивая лапу на водку». «Итальянское» имя будто предрекло Щедрину путь в Италию – в европейскую художественную мекку, где он найдет всеобщее признание и, не дожив до сорока лет, упокоится в ее земле, прославив ее живописность. А главной гаванью его итальянской одиссеи станет Неаполь, который он воспел (судя по выставке, названной «О dolce Napoli», – строчкой из знаменитой неаполитанской песни «Santa Lucia»), самым чарующим bel canto.

Устроители проекта в Третьяковской галерее подготовили подробный экскурс в историю взаимоотношений Русской империи и Неаполитанского королевства, позволяющий увидеть, что дипломатические связи между странами, установившиеся в 1777 году, «были очень прочными и дружественными на протяжении первой половины XIX века, вплоть до 1861 года, времени присоединения Неаполя к объединенному Итальянскому королевству». Наглядным свидетельством тому и стала выставка, на которой было показано около ста работ, изображающих характерные для Неаполя и его окрестностей пейзажи, типажи, жанровые сцены. В их числе большую серию составила коллекция из собрания Государственного Исторического музея однотипных гуашей неизвестных итальянских авторов, запечатлевших неаполитанские виды в стиле открыток с достопримечательностями. Итальянских художников также представили мастера «школы Позиллиппо», именуемой по названию холма на окраине Неаполя. Среди них Джачинто Джиганте (из Национальной галереи современного искусства в Риме), чье влияние испытал осевший в Италии немецкий художник французского происхождения Франц Катель. Его картины были привезены из Института Кателя в Риме, оттуда же и его портрет с супругой кисти Карла Брюллова. Здесь же можно было оценить портрет и самого Брюллова, написанный Василием Тропининым на фоне отдаленного дымящегося Везувия – своего рода эмблемы неаполитанских сюжетов. Несомненным достоинством выставки стали картина старшего собрата Щедрина Ореста Кипренского «Читатели газет в Неаполе», этюды и акварели Александра Иванова, две миниатюры Сократа Воробьева, по-моему, затмевающие соседствующий монументальный ландшафт классициста Федора Матвеева. Собственно, позволю себе прибегнуть к подобному сравнению в отношении всей выставки – пожалуй, она невольно продемонстрировала тот самый художественный ландшафт, в контексте которого чуть более десятка картин Щедрина заметно вырываются из эпохи своих современников (не говоря уж о предшественниках), да и остаются в недосягаемой романтической реальности для более позднего поколения.

Сильвестр Щедрин родился в феврале 1791 года в Санкт-Петербурге в семье известного скульптора Феодоса Федоровича Щедрина – профессора Императорской Академии Художеств, ставшего в 1818 году ее ректором. Дядя Сильвестра, старший брат отца, Семен Федорович Щедрин – пейзажист, первый возглавлял в Академии класс ландшафтной живописи. Скорее всего, именно он, практиковавший в своем творчестве итальянскую тему, заронил ее «бацилл» своему племяннику. Не случайно же Сильвестр о нем вспомянет, описывая родным свои первые впечатления от Италии: «Я с жадностию (орфография и пунктуация здесь и далее по оригиналу изданных писем С.Щедрина. – Л.Д.) на все смотрел, и не мог верить, чтоб мои желания могли так сбыться; я помню, как покойный дядюшка водил меня в Эрмитаж еще малинкова: пропущая все картины, я останавливался только смотреть одного Каналетта, представьте же мое восхищение видеть все это в натуре».

К счастью, сохранилось ценное эпистолярное наследие Щедрина, позволяющее проследить течение его жизни в Италии. Сорок девять посланий художника в Россию впервые были опубликованы спустя век после его смерти в книге «Письма из Италии», вышедшей в 1932 году в издательстве «Academia». Ее редактор, автор вступительной статьи и примечаний Абрам Эфрос, описывая образ Щедрина, который складывается благодаря его письмам, видит в нем «одного из первенцов делового века, настойчивого производителя картин, мастера художественного сбыта, охотника за радостями жизни, любителя новизны, циника быта, коллекционера впечатлений, блудного сына без возвращения, россиянина без отечества, европейца без нации, первого космополита русского искусства».

Что ж, птенцу из гнезда императорских художников стезя была предопределена. Девятилетний Щедрин поступает в класс пейзажной живописи Академии, которую оканчивает через одиннадцать лет с большой золотой медалью. Эта медаль выпускникам Академии давала право на пенсионерскую поездку в Италию для продолжения их обучения на лучших образцах художественной культуры в среде творческого взаимообмена стекавшихся в Италию представителей различных национальных школ. Но из-за охвативших Европу наполеоновских войн поездку пришлось отложить аж на семь лет.

Так что, покидая в 1818 году Россию (как оказалось – навсегда), Щедрин уже не был юным неоперившимся искателем своей художественной индивидуальности. Он вполне определился с той главной для своего искусства необходимостью, в зависимость от которой угодил, предпочитая работать не в мастерской, а на открытом воздухе. Где как не в благодатном климате юга Италии он мог бы обрести на круглый год мастерскую под небом. Чтобы оценить, какая перспектива открылась особенно чувствительному к воздуху глазу Щедрина в Италии, достаточно взглянуть на две его картины, схожие в своей композиционно-пластической динамике, но между которыми – свершившееся восхождение от заданной традиции академической живописи российского образца до раскрепощенности европейского аристократического артистизма. Одна из них – «Вид с Петровского острова на Тучков мост и на Васильевский остров в Петербурге»

1815 года – воспринимается, как застывший кадр неподвижного пейзажа, рядом с которым «Вид на Неаполь с дороги в Позиллиппо» 1829 года благоухает дыханием обогретого солнцем морского воздуха. Итальянская акватория стала для Щедрина подлинной Антеевой землей. Покинуть сию значило бы лишить себя той плодородной почвы, которая позволила его природному дару развиться в полную мощь. Своеобразной иллюстрацией этой метафоры могло бы стать наблюдение самого художника, которым он поделился в свою десятую итальянскую осень: «Ах какая здесь рябина! И это я только недавно узнал: дерево точно как и наше, а ягоды, каждая отдельно, величиной с большой грецкий орех». Не удивительно ли – спустя столько лет взору живописца здесь не перестают открываться новые красоты. Поэтому-то Щедрина и не тянуло на родину. Когда вышел срок его пенсиона, он удачно находил предлоги для продления своего пребывания в Италии, благо, что у великосветских российских особ сохранялся постоянный спрос на его живописные изображения. А виды, исполненные Щедриным, были столь притягательными, что зачастую ему заказывали продублировать ставшую популярной в салонных кругах картину. Особенно ценно, что и самих итальянцев пленила рука русского мастера. Щедрин, будучи наделен редкостной для творческих натур деловой жилкой, никогда не пренебрегал подобными просьбами, обеспечивающими выгоды продаж. Но и копиистом собственных удач он становиться не собирался. Каждому заказчику он исполнял «исходный» пейзаж, всякий раз преследуя те или иные новые профессиональные установки: чуть смещал ракурс, варьировал действия персонажей, а главное – экспериментировал со светом. Ведь даже эти так называемые «копии» он непременно писал с натуры, а значит, был во власти меняющегося освещения, от которого зависел и тон всего полотна. Собственно, удовлетворяя чаяния клиентуры, Щедрин еще задолго до импрессионистов приобщился к тому методу работы, который для них стал принципиальным.

Самым известным мотивом, повторенным в восьми вариациях, стал «Новый Рим», написанный в 1825 году и оказавшийся своего рода этапным итогом «римской темы» Щедрина. В общем-то, пенсионеру, отправляющемуся в Италию, вряд ли пришлось бы сомневаться, что эта дорога прежде всего приведет в Рим. Здесь он ощутил нескрываемую благодать пустившегося в свободное плавание художника: «Это лучшее время моей жизни, что я нахожусь в чужих краях, между хорошими художниками всех наций, между товарищами и приезжающими русскими. <…> А в Петербурге что бы я был? – Рисовальный учитель, таскался бы из дому в дом, и остался бы навсегда в одном положении, ни мало не двигаясь вперед, а еще ползя взад, как рак. Вот это худо: что позабуду вальсировать да играть в бостон. Теперь вальсирую с картинами и бостонирую с кистями». В Риме предстояло программное для художника освоение памятников древности, соответственно, главный изобразительный интерес должен был сосредоточиться на фиксации окаменевшей истории. Ограничиться лишь этой задачей Щедрину, жаждущему непрекращающегося гула сиюминутной жизни, конечно, не удалось бы. А вскоре и представился счастливый случай. В Риме произошло знакомство новоявленных пенсионеров с жившим там уже два года Орестом Кипренским, который, как свидетельствует ближайший друг Щедрина скульптор Самуил Гальберг, «постарался, чтобы великий князь Михаил Павлович заказал» им всем работы. Этому же способствовал и поэт Константин Батюшков, прибывший в Рим несколькими месяцами позже академистов, которые стали для него проводниками по вечному городу. Больше всех он сблизился со Щедриным, которого был четырьмя годами старше. «Видимо, – как полагал Абрам Эфрос, – его влекла не только яркая одаренность, но и жизнерадостная солнечность щедринской натуры, которая была для Батюшкова целебной». Как известно, поэт не избежал наследственной предрасположенности к душевному недугу. В надежде, что Италия поможет ему справиться с усиливающейся депрессией, он добился разрешения на эту поездку в качестве причисленного к неаполитанской миссии внештатного секретаря при русском посланнике. То есть в Риме он остановился по пути в Неаполь. «Батюшков в бытность свою в Риме, – читаем в письме Щедрина, – оказывал мне всякие ласки, – отправляясь, велел мне написать к нему: когда я захочу приехать в Неаполь, то чтоб дал ему знать наперед, и если у него будет хоть одна лишняя комната, он мне оную уступит, в противном случае приготовит для меня все нужное, чем я постараюсь воспользоваться, ибо он пробудит там несколько лет при посольстве; также слышал, что великий князь хочет заказать некоторые работы как мне, так и товарищам, но еще не знаю, что такое; может быть, он сам выберет виды». Великий князь выбрал виды Неаполя. И, по всей видимости, как комментирует Эфрос, не без «подсказки» Батюшкова.

Итак, в июне 1819 года художник приезжает в город, который обрел искусительно-роковую славу, предписанную позднее Парижу. «Любезной Батюшка, милая Матушка! Vedi Napoli е poi muori – пословица итальянская, которую мне еще твердили в Риме. В Неаполь я приехал 15 июня», – так начинается первое неаполитанское письмо Щедрина. К счастью, для него эта пословица не окажется столь скоротечно пророческой, каковой она откликнулась в судьбах будущих художников-пенсионеров – Михаила Лебедева и Петра Пнина – умерших здесь от холеры в 1837 году вскоре после приезда. Самая же скоропостижная «смерть в Неаполе» подстережет поэта Евгения Баратынского, скончавшегося в июле 1844 года, чуть ли не на следующий день своего прибытия в Неаполь. Для Щедрина же истина этой фразы воплотится в ее восторженном смысле, которым он спешит поделиться со своими близкими, вновь повторяя как рефрен: «Vedi Napoli е poi muori, – в самом деле, город обширный, прекрасный, многолюдный, местоположение привлекательное, прекраснейшая улица Толедо всегда наполнена множеством народу, таковое множество видно в других городах только в одни необыкновенные праздники, а здесь всякий день, а вечером так тесно, что за делом и к спеху итти нельзя <…> – все это необыкновенно, а пуще приехавши из Риму, города самого тихого. На другой день пошел в театр С. Карла посмотреть чудо. Театр обширный, весь раззолочен и испещрен великолепно, дан был балет, тут его величина открылась еще больше: на сцену выезжали на ослах, в курикулах (тележки. – Л.Д.) и в больших повозках, а поворачивались удобно. После опера; я сидел посредине и пения нельзя слышать как по величине театра, так и оркестр все заглушает. Я сидел, смотрел, зевнул да и уснул, и очень порядочно – проснулся, стал оглядываться, не смотрят ли, но нашел, смело можно сказать, что половина зрителей спала, а другая зевала, дожидаясь балета. Я живу на берегу морском в самом прекраснейшем и многолюднейшем месте, ибо тут проезд в Королевский Сад». Поселился он действительно у Батюшкова, с которым вместе путешествовали по пригороду и острову Искья. У поэта Щедрин прожил целый год, несмотря на неудобство его квартиры. «Мне нет хорошей комнаты для работы, – сетовал художник, – а только что для спанья, и та была столь тесна, что негде было поместить моего скарбу хотя в самом малом количестве. <…> Квартира сия хотя и довольно велика, но расположена по итальянски, то есть все во двор, а на лицо только две небольшие комнаты, которые он сам занимает, да и те на солнце». Зато в каких радужных красках он пишет в сентябре 1820 года о своем новом жилище: «Живу на набережной Санта Лучии, на самом лучшем месте из целого Неаполя, вид из окошка имею прелестнейший, Везувий, как говорится, на блюдечке, море, горы, живописно расположенные строения, беспрестанное движение народа, гуляющего и трудящего, все сие мне показалось лучшим местом для пейзажиста».

К этому времени уже был исполнен заказ великого князя. Сотоварищи Щедрина, завершив свои неаполитанские работы, отправлялись в иные края. «Что ж касается до меня, – признавался Сильвестр в письме родителям, – то я не могу расстаться с Неаполем, так он прекрасен, немножко летом жарко, но пар костей не ломит, говорит русская пословица». С Неаполем он сроднился довольно быстро. Уже к началу 1820-го Щедрин успел его прочувствовать своим местом, в котором готов бы прожить свой век: «Вот я уже в Неаполе шестой месяц, а кажется, как будто несколько недель; время чрезвычайно скоро летит, а когда отсюда возвращусь в Рим, то и не вижу и не слышу впредь ничего; и так уселся, как будто мне здесь век вековать, да и пословица говорит “как плывешь, так и уди”, и так буду жить, покамест живется, то есть покамест тянется работа». Как видим, художник-романтик все же не позволял себе отрешаться от практической стороны жизни. Собственно, еще в самом первом своем неаполитанском письме он резюмировал: «В Неаполе пробуду и сам не знаю сколько времени, смотря по обстоятельствам и выгодам». Что и говорить, о «выгодах» Щедрин пекся умело. «Любезнейший» Неаполь с его «наипрекраснейшей природой» он покидал на несколько месяцев, а то и на полгода, перемещаясь по его окрестностям, не только с целью новых живописных впечатлений, но и не в последнюю очередь, учитывая, где в плане расходов «натурщиков и костюмы гораздо легче иметь, нежели в Неаполе».

Впрочем, лишиться Неаполя на целых четыре года его вынудили не зависящие от личных «выгод» лишь экстренные «обстоятельства» начавшейся здесь революции. «Пришлось покинуть прелестный Неаполь, – пишет Щедрин из Рима в марте 1821 года, – хотя не было никакой опасности, и выдан был указ, в коем объявляют иностранцам, что оные могут оставаться спокойно; но кто может поручиться за беспорядки, которые очень легко могут произойти между разгоряченными неаполитанцами, которые слишком расхрабрились, между тем горсть австрийцев заставила их бежать и впустить в свои границы». В каждом римском послании Щедрин непременно вспомянет, как ему жилось в Неаполе: «Я избаловался в Неаполе, тишина римская для меня кажется чрезвычайной; <…> в Неаполе всякий вечер сидишь в театре». Да, действительно, в Риме ему уже будет не хватать не только особой атмосферы морского воздуха, но и оперных представлений, к которым он успел пристраститься в театре Сан-Карло: «До опер я сделался великой охотник, не только что не сплю, но даже слушаю с необыкновенным вниманием; есть певцы и певицы превосходные». Да и уличные музыканты были «чрезвычайно хороши в своем искусстве», и вообще «все и вся» напевали «любимую штучку» – видимо, очередной неаполитанский «шлягер». «После Неаполя, – казалось Щедрину, – Рим несносен».

В Риме его театральный голод утолял домашний театр княгини Зинаиды Волконской, в котором, к удивлению Щедрина, играли в опере «Горации и Куриации» «незначущие в действии» роли его друзья-пенсионеры. Но вскоре он и сам принялся здесь актерствовать – безголосо «маршировать и сражаться». Посетителей салона Волконской Щедрину довелось по-настоящему позабавить своим удивительным сходством с композитором Гаэтано Доницетти: «У княгини Волконской, равно и в других местах, нас ставили рядом и рассматривали, – в одном только и нашлось различие, что у него волосы посветлее и он несколько помоложе, и мы уже здороваемся как самые близкие, говоря: bon giorno, fratello».

К слову сказать, в этот период расширился круг его общения с почтенными ценителями искусства, приезжавшими в Рим из России. Один из них – находившийся в Италии на лечении Василий Алексеевич Перовский, адъютант и любимец Николая Павловича (будущего государя). Перовский, будучи увлеченным поэзией, подружился с Жуковским и, войдя в его литературный круг, познакомился с Пушкиным. Тот факт, что Пушкин в доме Перовского видел картины Щедрина, как доказывает искусствовед Наталия Ежерец, «не оставляет сомнения». К тому же в альманахе «Северные цветы» за 1827 год, где были опубликованы новые его стихи, Пушкин читал статью Василия Григоровича «О состоянии художества в России», в которой рецензент хвалебно отзывался о Щедрине, Гальберге, братьях Брюлловых. Также исследовательница приводит документы, подтверждающие, что Пушкин летом того же года посетил выставку Общества поощрения художников, где демонстрировались картины Щедрина. Кстати, представителем этого Общества был Перовский, оказывавший Щедрину особое покровительство.

В заказах Щедрин нужды не испытывал. Разве что плохие погоды могли препятствовать пейзажисту, из-за чего приходилось откладывать начатую работу до лучших времен, а покуда отправляться в предместья с более благоприятными условиями. Стоит заметить, что о каждом своем путешествии по новым маршрутам Щедрин снабжал родных подробными описаниями, как местных природных особенностей, так и житейских нравов. Щедрин в своих пейзажных поисках еще отнюдь не игнорирует присутствия персонажей. Но это уже не были условные стаффажные фигуры. Люди у него органично вписаны в картину природы, задавая своими действиями ее темпо-ритм. С годами происходит заметный процесс более избирательного подхода к их изображению. В поздних работах кое-где он обходится и без них. Насколько утонченнее становится его «массовка», можно судить по двум вариантам одного сюжета, написанного с промежутком в семь лет: «Неаполь. На набережной (Ривьера ди Кьяйя)» 1819-го (где художник на переднем плане среди горожан изобразил и себя) и «Вид Неаполя (Ривьера ди Кьяйя)» 1826-го. Какую изысканность приобретает палитра Щедрина, сменяя сладковатость розовой дымки на благородство дымчато-голубых и серебристых тонов. Неспроста он прекрасно понимал, что ему необходимо вернуться в питательную атмосферу Неаполитанского залива. И когда по истечении срока своего пенсиона летом 1821 года он посылал из Рима прошение о его продлении еще на два года, то целесообразность этого объяснял тем, что «один год будет служить для пребывания в Риме, а другой употреблю для поездок в Швейцарию и прот. К тому же должно взглянуть еще раз на Неаполь, который непредвидимо должен был покинуть». Прошение было удовлетворено. Отрадная возможность продолжать «жить и работать в таком прекраснейшем климате, в земле художеств и художников» уже спустя год сказалась на возросшей популярности Щедрина: «Картины, писанные мною прошедшего года, почти все раскуплены; все ищут в моих картинах воду и охотнее оные раскупают, ибо многие знатоки нашли, что я оную пишу удачно, в самом деле я имею к оному склонность, почему и выезжаю в места, где есть реки и каскады; Неаполь для меня нужен, я никогда не могу забыть сего прелестного местоположения». Но поездку в Неаполь приходится откладывать до тех пор, пока не будут завершены его римские заказы. Вот уже вышел и сверхурочный срок командировки, а планы Щедрина на будущее связаны не иначе как с Неаполем: «Я намерен и отчасти должен, – пишет он в ноябре 1824 года, – будущею весною отправиться в любезнейший Неаполь, куда бы еще уехал прошедшего лета, еслиб обстоятельства не задержали. Шестилетнее мое пребывание в Италии слишком скоро пролетело, и чем далее продолжаю жить, тем быстрее улетает время, беспрестанные занятия, поездки из одного места в другое, <…> и все неудовольствия путешествия приятны. <…> быть в Италии хорошо, а оставить оную, так кажется лучше б никогда в ней не бывать, а пуще пейзажисту».

За время пребывания в Риме Щедрин окончательно зарекомендовал себя мастером европейского класса, заручившись покровительством не только петербургской знати, но и искушенных французских профессионалов. «Нонешнего года многие мои картины явятся в Петербург к разным особам, французские художники советуют мне написать что-нибудь для экспозиции в Париж, изъявляя желание служить всем, что только от них будет зависеть», – сообщает он в январе 1825-го, за полгода до того, как ему «удалось, так сказать, вырваться из Рима». Но, к неожиданности, за год, проведенный в послереволюционном Неаполе, Щедрину приходится признать, насколько изменилась психологическая атмосфера города, как подорожала жизнь в нем: «Неаполь прелестен, но не дышит художеством, и художников мало; с квартирами здесь большие хлопоты: и очень дороги, и неудобны для живописцев, что заставляет беспрестанно думать о Риме». С досадой повествует Щедрин брату о своем «скучном неаполитанском житье»: «Театры заперты, на пристани неаполитанской нет больше гаеров, буратинов, пульчинелей, и вечер не знаешь куда деваться, – словом сказать, Неаполь сам на себя не похож, и я скучаю по Риму, утешаюсь только мыслею, что время приближается, когда я должен буду выехать за город». Но летний вояж 1826 года не приподнял его эмоций: «Я всегда с удовольствием живу за городом, но никогда еще не терпел подобной скуки, как нонешнего году, ибо места, в которых был нынешнего лета, не были посещаемы художниками, выключая Соренто, который всегда полн иностранцами».

Пожалуй, удрученное настроение Щедрина стоит объяснять не только отсутствием желаемой среды творческого общения, но и заявившим в это время о себе типичным местным заболеванием: «Болезнь моя <…> совершенно неаполитанская, разлитее желчи, чем здесь многие страдают». Впрочем, серьезного беспокойства по сему поводу тридцатипятилетний художник не выразил. Разве он мог предположить, что всего через четыре года эта болезнь его погубит. Но в эти четыре года кисть Щедрина достигнет наивысшего проявления его неповторимого таланта. Художник мыслит себя в долгой линии судьбы, не сомневаясь, что он вернется в Россию. И очень обижает его то, что ему сулят роль «невозвращенца»: «Даваемый всеми совет не приезжать в Россию мне крайне не нравится, – пишет он брату в январе 1827 года, – я никак не намерен играть роль Матвеева и жить 50 лет в чужих краях, неужели так худо художникам в Петербурге, что некуда и главы преклонить??» В его письма все заметнее проникают ностальгические интонации: «Как бы я желал взглянуть на Академию! уже десятый год, как ем итальянские макароны, так ли скоро у вас время летит? Мне недели кажутся днями». А каким трепетным событием стало для Щедрина явление Андреевского флага над российским фрегатом, пришвартовавшимся против окон его дома. «Это такие вещи, которые рассказывают внучатам, а внучата слушают таковые рассказы, разинув рот. Я теперь живу на берегу, называемый С-а Лучия, в том самом доме, где жил тому восемь лет назад, и помнится мне, довольно часто в письмах восхищался местоположением. В прекрасный зимний день <…> я взглянул в окно, – и фрегат прямо стоит перед моим окном: представь мое удивление, как туман рассеялся, и я увидел белый флаг с андреевским крестом, – <…> сам посуди, как мне это было приятно. <…> Сердечные биения! Отечественный язык! и проч. Скажу только, что неаполитанцы с большим любопытством посещали фрегат, и оной во всякое время окружен был лодками, а палуба была совершенная ярманка; в заключение скажу, что нам захотелось опробывать матросских щей, и все обожглись».

Так ярко начался для Щедрина 1828 год. Да и в любимом городе возродилась жизнь: «В Неаполе все идет по старому и своим чередом, везде обыкновенный шум и крик лазаронов». Особо радостно было для Щедрина наконец-то дождаться получения из России от матушки очень важной для него реликвии – нового нательного креста взамен «износившегося» прежнего. Этот тревоживший его сюжет длился целый год. Еще в прошлом январе он обратился «до матушки»: «Как на свете ничего нет вечного, то и крест, данный мне в дорогу, от 8-ми летнего трения о мою грудь сделался так тонок, что переломился и, как мне кажется, и починить нельзя, почему и прошу вас, любезная матушка, прислать мне другой с каким-либо попутчиком, <…> мне бы желательно, чтоб вы сами выбрали, не предоставляя этой комиссии никому постороннему; какой бы он ни был, мне все равно, я буду ожидать, ибо уверен, что вы мне в оном не откажете! только б, прошу, чтоб был поплотнее и массивнее». В ноябре в письме к брату он напомнит: «Целую руку матушки и повторяю мою неотступную просьбу о кресте, это у меня как камень на душе, и я, можно сказать, донашиваю кусочек от креста, данного мне в дорогу матушкой». «Верная оказия» подоспела лишь в январе 1828-го, и вместе с крестом ему была отправлена из России некая медаль: «Приношу мою тысячекратную благодарность матушке за присылку креста, – спешит отписать Щедрин, но тут же недоумевает на брата, – что же касается до медали, то я никак понять не могу, как тебе пришло в голову оную послать, да также не могу понять, неужели я оную должен носить, но все-таки равно благодарю». О его отношении к знакам отличия и всякого рода регалиям можно судить и по той снисходительной реакции, с которой он воспринял весной 1829 года диплом на звание почетного профессора Королевской Неаполитанской Академии Художеств. Оповестив об этом родных, убедительно их предупреждал: «Ради бога, прошу только мне сего титула на письмах не выставлять».

И действительно, что могло тешить тщеславие художника более, чем растущий спрос публики. Он уже с трудом успевает управляться с соблюдением субординации в очередности своих заказчиков. В эти годы он постоянно перемещается по Неаполитанскому побережью, создавая новые виды Сорренто, Амальфи, Вико, Поццуоли, острова Капри. «Наконец мне удалось увидеть и сделать этюд с натуры: извержение Везувия, – пишет Щедрин в мае 1828-го. – После бывшего извержения 1822-го года, гора совершенно стихла, и очень изредка показывался слабый дым; <…> наконец 22-го марта, около двух часов пополудни, поднялся ужасный столб дыму, и стоял около часу над горой, подобно самым густым облакам; перемена форм дыму от беспрерывного извержения, равно и перемена освещения и красок, было зрелище ни с чем несравненное; жаль, что ночью ничего значительного не было». Стоит обратить внимание на сожаление художника об отсутствии «значительного» ночного зрелища извергающегося Везувия. Ведь до сей поры живопись Щедрина с полным правом можно было бы назвать «дневной». Казалось, что абсолютная ее зависимость от солнечного света была для него непреложным принципом. Недаром Александр Бенуа отмечал, что Щедрин «в Италии влюбился <…> прямо во всю ее внешность, <…> а главное, в солнце, в божественное солнце!» Но теперь он начинает переходить к вечерней атмосфере, и постепенно сгущая свою палитру, создает уникальную «Лунную ночь в Неаполе» (1828), ставшую, пожалуй, предвестницей всех будущих известных лунных марин и пейзажей.

Но творческая активность этих лет сопровождалась и все более активно проявляющейся болезнью. Приходилось по настоянию врачей откладывать работу и уезжать на минеральные воды в окрестностях Неаполя. Наступающее облегчение художник стремился использовать, будто наверстывая упущенные доселе итальянские впечатления. В августе 1829-го по приглашению княжны Е.М.Голицыной и графини Е.А.Воронцовой он отправляется в путешествие по Северной Италии и Швейцарии. И хотя в начале своего письма об этой поездке он упреждает: «Я не буду мучить тебя, любезной Аполлон, описанием прекрасных мест и славных городов, которые проезжал, оные уже столь известны, и столько об них врали и перевирали, что мне уж ничего не достается довирать», однако не смог умолчать о Генуе, одном из «великолепнейших городов Италии», и о сокровище Турина: «В Турине <…> кафедральная церковь вовсе нехороша, но пристроенная к ней часовня, в коей хранится покрывало, в которое был обвит спаситель, посещается всеми иностранцами. Сия часовня выстроена вся из черного мрамора, равно и купол, посредине стоит престол, на коем и хранятся сии мощи, они выставляются публично каждые 25 лет».

Возвратиться в свой Неаполь Щедрин смог лишь к весне 1830 года. Болезнь задержала его в Риме, где он вынужден был провести осень и зиму. По состоянию здоровья ему приходится лишать себя столь любимых им театральных увеселений: «Здесь довольно русских фамилий, у которых бывают собрания музыкальные и театральные; у самого министра также поставлен театр, но, к нещастию, я за болезнею никуда не показываюсь, хотя по вечерам вовсе моей желтой краски не приметно, но тут примешивается политика с моей стороны: показавшись вечером, я должен показываться и днем, а мне крайне надоедают все своими наставлениями и средствами к моему совершенному исцелению». Даже о римском карнавале, который в тот год оказался «удачен погодами», «неаполитанец» Щедрин пишет, что его он «никак не веселит, хотя болезнь моя гораздо уменьшилась, но у меня в голове все Неаполь, куда я намерен непременно вскорости после карнавала отправиться». И на сей раз, будто в буквальном смысле для того, чтобы увидеть Неаполь и умереть.

Правда, проживет он еще полгода, но в постоянных кризисных вспышках болезни, после одной из которых его уже, было, похоронили. Спеша опровергнуть этот страшный слух, который летом из Рима докатился до России, Щедрин уверяет: «Будь спокоен любезной брат, болезнь моя миновалась, хотя лечение еще долго должно продлиться. <…> Я живо чувствую твое положение в рассуждении меня, в самом деле болезнь моя была жестокая, но ссора двух моих лекарей, Питуати и Канжано, наделала еще больше шуму; я уже после узнал все писанное и говоренное обо мне: что мне оставалось жить только один месяц, почему в Рим пришло уже известие, что я умер, в добавок к этому прибавили, что я от болезни потерял рассудок и протч., – вероятно эти известия и были, как ты пишешь, 30 июня. Будь уверен, 12 летняя отлучка меня никак не охолодила к вам, я всякий день вас вижу перед собой, во время болезни мне казалось, если б я находился между вами, я бы скорей вылечился, но слабость моя мне препятствовала даже и думать о столь дальнем вояже». Не создав в Италии семьи, Щедрин во время болезни, конечно, ощутил, как он нуждается в своих самых родных людях. И уже не хотел себе представлять, что ему придется впредь свои муки сносить вдали от них: «Даю мое слово, при первом появлении сей проклятой болезни оставлю Италию, и хотя б в тысячу голосов кричали, что умру в дороге, но уже слушать никого не стану».

 


Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская