"Россия - горечь безутешных слез..."

"Россия - горечь безутешных слез..."

В роскошном лунинском особняке, где расположен Государственный Музей Искусств Народов Востока, не менее роскошная экспозиция. Дивный сад с яркими птицами, цветущий на шелковой ширме, либо витиеватая резьба с перламутровыми инкрустациями, благородный тон красного дерева, из которого сделаны предметы мебели, фарфоровые, нефритовые, эмалевые вазы, коробочки из черного лака с золотым орнаментом, изысканные линии дамских туалетов в ориентальном стиле и их прообразы – вышитые гладью кимоно, халаты даньпао, кофты цзяо с рельефным декором.

Живопись Н.Рериха, М.Домрачева, Я.Лихоноса, навеянная образами непостижимой мудрости Востока соседствует с наивными лубочными картинками «няньхуа», отразившими веяния ХХ века, произведениями китайских художников, стремившихся к слиянию приемов и тем европейской и восточной традиций – Лу Тяня, Линь Фэнманя, Гу Юаня, Ли Хуа.

Есть в экспозиции и целые интерьеры — традиционная обстановка китайского жилища конца 19-начала 20 века и стилизованный дом русской семьи, в котором привычные вещи далекой родины органично сосуществуют с японскими и китайскими.

Документы, афиши, плакаты, книги. И – листы семейных альбомов, множество фотографий: панорамы Харбина и Шанхая, отдельных построек этих городов, дальневосточные пейзажи, жанровые сценки и – портреты. Групповые и одиночные, запечатлевшие лица наших соотечественников, волею судеб оказавшихся на чужбине.

Их жизнь складывалась по-разному, что во многом определялось тем, кто, когда и по какой причине оказался в Китае – далеко не все из тех русских, кто обосновался в Харбине, Шанхае, Тяньцзине или Ухани, прибыл сюда в 1922 году на кораблях эскадры адмирала Старка, спасшего остатки разгромленной армии Колчака, беженцев Сибири и Забайкалья. Многие сохраняли российское подданство, задолго до революции наладив здесь производство и торговлю. Но большую часть колонии составляли сотрудники Китайско-Восточной Железной Дороги – КВЖД, построенной в 1897-1903 гг. как южная ветка Транссибирской магистрали.

«Охрана небесного брода» — так переводится название расположенного недалеко от Пекина города Тяньцзин, где 1 июня 1858 года вице-адмиралом Е.В.Путятиным был подписан договор о мире и дружбе между Россией и Китаем. Спустя несколько десятков лет по предложению министра финансов графа С.Ю.Витте с императором Поднебесной было достигнуто соглашение о строительстве на территории отсталой Маньчжурии, граничащей с русским Приамурьем, КВЖД.

Строительство началось в 1897 году, и сюда потянулись отряды железнодорожных рабочих, инженеров, строителей и архитекторов, возводивших на месте небольших поселений у строящейся дороги новые города. Вслед за ними прибыли предприимчивые купцы и промышленники Забайкалья, быстро наладившие торговые связи. К моменту, когда в 1903 году началась эксплуатация КВЖД, на месте маленькой деревушки Хаобин, затерянной среди маньчжурских болот, вырос просторный город с множеством мастерских, заводов и фабрик, со своими гимназиями, ремесленными училищами, университетами, банками, магазинами, театрами. По сути, русский город Харбин, наполовину населенный подданными Российской империи, ими же спроектированный и построенный. Город процветал, его жители благоденствовали, и даже восстание ихэтуаней, случившееся в 1901 году, даже вихри революции не достигли этих мест, где действовал закон об экстерриториальности и безопасность граждан обеспечивали свои же воинские подразделения.

Спустя много лет советский комендант Харбина генерал-майор Скворцов напишет: «Когда я 20 августа 1945 года попал в Харбин, у меня было впечатление, что я внезапно оказался в прошлом. По улицам раскатывали бородатые извозчики в поддевках, пробегали стайки смешливых гимназисток, господа приподнимали котелки, здороваясь друг с другом, а попы в черных рясах степенно крестились на купола церквей».

Не случайно поэтому именно Харбин стал одним из главных пунктов, куда устремились вытесненные с отчизны гражданской войной эмигранты – спасенные эскадрой адмирала Старка остатки разгромленной армии Колчака, напуганные вестями о красном терроре, буржуазия, аристократы, интеллигенция. К 1930 году население города достигло 2 млн человек, из которых лишь четверть составляли китайцы, по большей части работавшие прислугой и нянями в богатых домах.

Харбин 20-х годов напоминал удивительный островок России, чудесным образом перенесенный под чужое желтое небо. Островок, где, в ожидании возвращения, люди обустраивали временное пристанище, превращая его в подобие утраченной родины. Здесь не бедствовали, как в Европе, ибо была широко развита благотворительность.

…20-е годы. ...Китайская улица Харбина. Дома в стиле эклектики или неоклассицизма – ни намека на характерные загнутые кровли местных дворцов (предназначенных, согласно поверьям, для гнезд ласточек). Электрические и телеграфные столбы, автомобили, одетые по европейской моде прохожие, русские вывески на магазинах.

— Коса, как у бабы, а ходит в юбках! Да и по роже никак не скажешь – мужик или баба! – возмущалась русская нянька семьи Байковых, выехавшая в Китай вместе с хозяевами, изредка сталкивавшаяся с аборигенами где-нибудь на рынке. — Бабы ихние совсем куклы, намазаны, размалеваны, а ноги – что твоя коза! И на что мужику такая баба? Ни тебе работы, ни тебе красоты, ничего нет.

Повсюду – русская речь, множество православных храмов, люди со славянской внешностью. И соблюдение всех праздников, обрядов, обычаев – будто по-прежнему – в одном из дореволюционных российских городов. Вот это бережное отношение к традициям и составляло уникальность, неповторимость Харбина, словно специально существующего, чтобы излечить израненные души от тоски по родине.

Грустим о Северной Пальмире,

Но грусть о ней не так сильна,

Когда с изгнаньем горьким мирит

Руссейший облик Харбина, —

писал харбинец Михаил Шмейссер.

Но времени для тоски поначалу оставалось не так уж много: предприимчивость и трудолюбие новых поселенцев привели к тому, что всего за несколько лет, к 1925 году здесь, по данным местного летописца, имелось «более 1200 производственных, торговых и финансовых предприятий, культурных и иных учреждений, принадлежавших российскому капиталу». А в часы досуга было так интересно, наняв рикшу, оказаться в районах проживания коренного населения, побродить по узким улочкам, заглядывая в маленькие лавочки с подлинными сокровищами, вдохнуть ароматы курений в буддистских храмах, проникшись загадочным обаянием экзотической земли.

К восприятию эстетики Дальнего Востока русские эмигранты были предрасположены всем ходом развития европейской культуры. «Шинуазри» — «китайщина» — своеобразная стилизация китайской архитектуры и декоративно-прикладного искусства, начало которой положили еще голландские моряки, привозившие из Поднебесной фарфор эпохи Мин, расписанный кобальтом по белому черепку и служивший образцом для подражания керамистам Дельфта с XVII века. Они же послужили основой для создания характерных орнаментов ранних изделий саксонских и датских мастеров. А позже, с легкой руки французов, в XVIII столетии распространяется стиль рококо – изысканно-игривый, в прихотливых линиях и изощренных формах синтезирующий восточную фантазию и пристрастия Европы. В парках появляются «китайские» дворцы, беседки, павильоны, наполненные предметами с отчетливым ориентальным влиянием: кабинетами, шкафчиками, бюро из незнакомых пород дерева – розового, самшита, лимонника или отделанного черным лаком и украшенного инкрустациями из перламутра, слоновой кости или фарфора. Хозяева богатых резиденций горделиво выставляют напоказ гигантские китайские вазы и аквариумы из фарфора, а дамские будуары, спальни декорируются цветистыми китайскими шелками.

Пройдет еще полтораста лет, и на рубеже XIX и XX столетий Европа вновь увлечется искусством Дальнего Востока, вплавляя его цветочные мотивы, то плавную текучесть линий, то геометрию орнаментов в стилистику арт-нуво и сменившего его через пару десятилетий арт-деко.

Любуясь изделиями китайских мастеров, жители Харбина осознавали, что послужило источником вдохновения для столь популярных на их родине произведений фарфористов Копенгагена, французского художника Эмиля Галле, творившего в сложнейшей технике многослойного стекла и ювелира, дизайнера Рене Лалика, без устали экспериментировавшего в изобретении нового декора. Восхищаясь красотой отделки национальных костюмов маньчжурцев, китайцев, японцев, они видели истоки необычайных творений мэтров моды – Поля Пуаре, Мадлен Вионне, Мариано Фортуни, Жанны Пакен, сестер Калло, избавивших женщин от жестких корсетов и предложивших простые по крою, но ошеломляюще-декоративные туалеты с говорящим названием «Микадо», «Гоби», с асимметрией линий, с богатством отделки и роскошью мерцающего шелка, затканного ирисами, хризантемами, лилиями, перенесенными со старинных картин. Да и пышные прически рубежа веков, которым отдали дань европейские модницы, навеяна образами японских гейш, часто становившимися в это время героинями театральных постановок – той же «Мадам Баттерфляй» Пуччини или популярной оперетки Сюллевана «Микадо», в которой еще актерами-любителями играли К.Станиславский и М.Лилина.

В прогулках по таинственным лавочкам китайских кварталов, погружаясь в загадочный мир Востока, приобретали какую-нибудь оригинальную безделушку, что внесет в обычный интерьер неповторимый колорит: вазу, испещренную причудливыми орнаментами, каждый из которых символизирует пожелание, или сосуд с изображением сюжета из древних легенд, фигурку мифического героя Гуань Юя с непременным спутником – Красным львом. А, может, вышитую пагодами шаль, что придаст вечернему платью особый шик. Или садовый табурет из фарфора, цветастую ширму, резную консоль. Или странным крюком, который китайские мастера XVIII века копировали с древних поясных ремней, вырезая их из нефрита, хрусталя и используя как подставку для туши, пресс-папье, декоративное украшение.

А какой здесь рай для художников! Не случайно сюда неоднократно и надолго приезжает Н.Рерих, впечатленный местными пейзажами, фигурами величественных Будд, высеченных прямо в скальной породе! Без устали бродит с мольбертом ЯЛихонос, проникаясь величием человеческого духа при виде высокогорных монастырей и находя вдохновение в местных храмах. И М.Домрачев запечатлевает своеобразие контуров старинных пагод, необычность цветовой палитры, согласующей бирюзово-зеленую патину меди с насыщенной терракотой колонн, резьбой балконов из благородного красного дерева на фоне лилового неба, отраженного мокрой землей.

…И здесь, на самом берегу реки,

Которой в мире нет непостоянней,

В глухом окаменении тоски

Живут стареющие россияне.

И здесь же, здесь, в соседстве бритых лам,

В селенье, исчезающем бесследно,

По воскресеньям православный храм

Растерянно подъемлет голос медный.

Арсений Несмелов

 

Эта вовлеченность в эстетику дальневосточной культуры не могла не сказаться на модах и быте. Она отразилась, к примеру, в том же платье «чёнсам» с характерным стоячим воротничком и асимметричным запахом, дамских аксессуарах, украшенных иероглифами, вышивками, аппликациями. Она нашла воплощение в лакированных шкатулках, рамках для фотографий, обложках альбомов.

Влияние оказалось обоюдным. Благодаря открывшейся мастерам Поднебесной западной культуре, многие из них осваивают новые стили, впитывают иные вкусы, открывают для себя непривычные темы. Среди раскрашенных гравюр в жанре народного лубка «няньхуа» появляются картины с длинным и странным названием: «На второй день Нового года по пяти дорогам везут богатство, или Бог богатства летит на самолете». Или изображения дам в кринолинах на шанхайской набережной, встречающих пароход. Немного позже китайские художники поедут для обучения в Европу, а, вернувшись, будут искать свою индивидуальную манеру: как Линь Фэимянь, синтезирующий приемы западной и восточной живописи для создания принципиально нового направления в искусстве, или Гу Юань, увлеченный гравюрой и воплощающий в экспрессии бело-черных линий и пятен трудную жизнь своего народа.

Да и внешний облик китайцев постепенно меняется: вместо традиционных косиц и круглых шапочек с шариком на макушке – европейские прически, фетровые шляпы, котелки, которые, правда, часто дополняют традиционную одежду.

… Купленные у местных торговцев вещицы для кого-то остаются памятными сувенирами, а для кого-то – началом осознанного собирательства, как у чаеторговца Д.Мельникова, приехавшего в Китай еще в 1886 году и покинувшего его с последними репатриантами. Его обширная коллекция состояла из 1500 раритетов – от каменной пластики эпохи Хань (206 г. до н.э. – 220 г. н.э.) до современного нанкинского фарфора. Возвращаясь на родину, Д.Мельников переправлял свои сокровища на 15ти ветхих суденышках, одно из которых – с коллекцией монет – затонуло. Но и оставшегося хватило, чтобы значительно пополнить фонды Государственного Музея Востока, куда он передал все, собранное им за жизнь в Китае.

Вообще, жизнь русских беженцев на первых порах была чрезвычайно насыщенной. Китайская экзотика вполне благополучно существовала с привычным: ресторанами и ночными клубами, кинематографом и театрами, поэтическими обществами и музыкальными концертами. И хотя, чем дальше вглубь Китая, тем все ощутимей был местный уклад, а жизнь русской колонии была куда труднее, даже там, в Тяньцзине или Ухани были свои русские газеты, литературные общества, театральные кружки, библиотеки. В Шанхае, «желтом Вавилоне» Азии, тоже принявшем русских колонистов, жизнь подчинялась своим условиям — специфике крупного международного порта, где располагались концессии всех стран Запада, где царил входивший в моду джаз и не знавшим китайского языка эмигрантам на работу можно было устроиться разве что в увеселительные заведения официантами или дансинг-герл – клубными партнершами для танцев. Эта обстановка замечательно передана фильмом Джеймса Айвори «Белая графиня», в котором все аристократическое русское семейство (его играет тоже семейство – клан английских актеров Редгрейв) содержит единственный работающий в таком клубе человек — невестка графов Белинских, которую сыграла очаровательная Наташа Ричардсон.

Не случайно, наверное, именно там начал свою музыкальную карьеру юный Олег Лундстрем, и до отъезда в СССР осел приехавший сюда в 1935 году печальный скиталец – «петербургский Пьеро» Александр Вертинский.

И все же именно Харбин оставался культурным центром русской эмиграции, именно здесь была концентрация многочисленных изданий на всех языках народов Российской Империи, здесь создавались сообщества литераторов вроде знаменитой «Чураевки», выходцы из которой позже получат широкую известность. Слово – то главное, что объединяло людей разных социальных слоев, лишенных своей почвы, а через несколько лет – и экстерриториальности. Здесь обосновался классический балет, опера, оперетта, кабаре. Здесь давали представления драматические труппы – русская, украинская, еврейская, татарская, польская. И, привлеченные отзывчивостью публики, приезжали на гастроли артисты Малого театра, пели любимец публики Ф.Шаляпин, восходящая звезда Большого театра С.Лемешев, солисты Мариинки А.Мозжухин и Л.Лепковская, концертировали великие музыканты — скрипачи Я.Хейфиц и Е.Цимбалист, пианисты Л.Сирота и Л.Крейцер. И радовал истинно русской широтой и лихим задором зарубежный казачий хор имени атамана Платова. Благо, было, где разгуляться: просторный зал Железнодорожного собрания с замечательной акустикой вмещал 1200 зрителей.

Давалось множество благотворительных балов, устраивались конкурсы красоты в пользу нуждающихся, благо, юных красавиц здесь было в избытке: подрастала молодежь, увезенная из России в младенчестве или родившаяся уже здесь.

Одна из них — Ларисса Андерсен – дочь военного, юная танцовщица и поэтесса, родной стороны не помнившая, но испытывавшая по ней ностальгию, как по исчезнувшему идеалу:

Я думала – Россия – это книжки.

Все то, что мы учили наизусть.

А также борщ, блины, пирог, коврижки

И тихих песен ласковая грусть.

И купола. И темные иконы.

И светлой Пасхи колокольный звон.

И эти потускневшие погоны,

Что мой отец припрятал у икон.

Все дальше – в быль, в туман со стариками.

Под стук часов и траурных колес.

Россия – вздох.

Россия – в горле камень

Россия – горечь безутешных слез.

 

В экспозиции – одно из сшитых для ее выступлений платьев модного дома «Фемина». Сама Ларисса в Россию не вернется, выйдя замуж за француза и после войны поселившись в одном из живописных городков Оверни. Вернется платье, приобретенное А.Васильевым в свою коллекцию.

Вообще, в этот недолгий благожелательный к изгнанникам период в Харбине появляется множество ателье, мастерских, магазинов модной одежды, самый знаменитый из которых универмаг Чурина. Этот магазин, переименованный китайцами поначалу в «Чу-Линь», а позже — в «Азию», сохранился до сих пор. Харбинки славились хорошим вкусом и чувством стиля. Но, помимо удовлетворения спроса на красивую одежду, эти предприятия давали работу множеству портних, продавцов, вышивальщиц, манекенщиц.

У Чурина в самое трудное для семьи время подрабатывала, демонстрируя одежду, и Людмила Васильева-Лебедева. Гимназисткой-старшеклассницей она оказалась в Омске в самый разгар гражданской войны. В поисках работы стала машинисткой адмирала Колчака, а после его ареста растерянной голодной девочке помог один из офицеров, ставший ее мужем. С огромными трудностями добрались они со своей новорожденной дочерью до Маньчжурии.

Работу в магазине она совмещала с участием в любительских спектаклях, завоевав сердца публики. Была приглашена на профессиональную сцену, продолжив актерскую карьеру и после вынужденного отъезда в Австралию.

Во всех республиках и царствах,

В чужие вторгшись города,

Мы — государства в государствах.

Сплотившиеся навсегда.

Валерий Перелешин «Мы», 1934

 

Увы, русский Харбин оказался лишь короткой передышкой перед новыми испытаниями: захватом в 1932 году этой территории японскими войсками, образованием марионеточного государства Маньчжоу-Го, с отменой экстерриториальности. Права на эксплуатацию КВЖД советское правительство передало Японии, а русским сотрудникам было предписано вернуться в СССР. Жившие здесь десятилетиями люди вынуждены были покидать город, ставший им родным. Надо ли говорить, что на родине их ждали репрессии и лагеря?

Вытесняемые новой администрацией, вынуждены были покидать Харбин и те, кто вновь оказался лицами без гражданства. Они уезжали в Шанхай, где сталкивались с множеством проблем и трудностей и где в полной мере ощутили себя изгоями. В это же время город наводнили беженцы из нацистской Германии. Конкуренция была жестокой. Безработица, отсутствие жилья, голод и чувство полной безысходности. Да еще и бомбежки: японцы продолжали конфликтовать с Китаем!

А в кабаре «Ренессанс» пел свои «ариэтки» Александр Вертинский – стареющий, одинокий, тоскующий по утраченной родине:

Там живут чужие города,

И чужая радость и беда.

Мы для них — чужие навсегда!

 

Но кому-то – везло.

Уроженка Харбина Лидия Циргвава, дочь сибирячки и имеретинского князя, обладала яркой, запоминающейся внешностью. Возможно, это была одна из причин, почему именно ей из сотен претенденток предоставили работу в пароходной компании «Моллерс Лимитед». Возможно, поэтому на нее обратил внимание звезда эстрады Александр Вертинский, когда она одним прекрасным вечером зашла поужинать в «Ренессанс». И не просто обратил — влюбился. Чувство было взаимным и, несмотря на протесты родных, они поженились. Здесь же родилась старшая дочь. А в годы войны ему, в ответ на многолетние настойчивые просьбы, было разрешено вернуться в СССР вместе с семьей.

Война принесла эмигрантам новые испытания. Шанхай был оккупирован японцами. Русские организовали «Общество за возвращение на родину». Молодежь рвалась в Россию, чтобы добровольцами пойти на фронт. Даже сформировала Шанхайский русский полк, направившийся к границе пешком. Их выслушали, 12 представителей посадили в самолет, доставивший их в Алма-Ату, и там же, на аэродроме они были арестованы как японские шпионы. Приговор – 10 лет лагерей.

Лишь в августе 1945 года, когда СССР, объявив войну Японии, занял оккупированную территорию, встал вопрос о репатриации. Часть эмигрантов спешно бежала на Филиппины, в Австралию, Латинскую и Северную Америку.

Другая часть готовилась к встрече с родиной. Репатриация проходила в несколько этапов и длилась несколько лет: с 1947 по 1954 год, когда был окончательно решен вопрос о КВЖД, переданной в распоряжение китайского правительства.

… На первой же приграничной станции с грозным названием Отпор переселенцев пересаживали из комфортабельных вагонов в теплушки и увозили в разных направлениях. Кого – в степи Оренбуржья, кого – распахивать казахстанскую целину, иных – в лагеря, на лесоповал, а кого-то – в застенки НКВД, откуда они уже не выйдут…

Но это – отдельная, имеющая лишь косвенное отношение к выставке, тема. Да и невозможно, наверное, отразить в одной экспозиции всю многогранность, противоречивость и сложность проблем русских китайцев и их судеб.

Инициаторы выставки – в первую очередь, историк моды и художник Александр Васильев, предоставивший богатый материал из своей обширной коллекции, и научный сотрудник музея Лариса Кузьменко, смогли передать самое важное: через уникальные вещи, представленные на выставке, донести до нас тот дух Русского Китая, что взрастил на чужой земле настоящих патриотов. Людей, испивших по возвращении на родину полную чашу горечи, но преодолевших все тяготы, всю боль и обиду и отдающих свой талант России, из года в год возвращая в эту, столь непохожую на мечты, страну, растраченные ею духовные богатства. Таких, как семья Вертинских, композитор Григорий Гоберник, музыкант Олег Лундстрем с первым составом своего оркестра, дизайнер моды Александра Грамолина, много лет возглавлявшая Рижский Дом моделей, художественный руководитель РАМТа, режиссер Алексей Бородин и его сестры, одна из которых, художник Татьяна Загорская, с первых дней существования журнала «Иные берега» до своей преждевременной кончины являлась его главным художником.

Великий Боже, научи

В стране с безбожной властью

Все искушения пройти.

Дай мужества и счастья…

 

Фотографии и иллюстрации из каталога выставки «Русский Китай», Москва, 2011

 


Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская