Мария Рыбакова: свобода делать добро

Мария Рыбакова: свобода делать добро

Случилось мне как-то раз, на новогодней вечеринке несколько лет назад, присутствовать при научном диспуте двух студентов-математиков. Научным, правда, он стал не сразу, да и начался не как диспут, а как легкая, даже ленивая, беседа — после невинного вопроса одной из гостей по какому-то глобальному поводу. Суть же разговора заключалась в следующем: человечество, по мнению одной из сторон, находится и в силу перенаселенности, и как экономических, так и политических кризисов, на пороге глобального структурного изменения. Проще говоря, конца света. Оппонирующая сторона, как и положено, оппонировала: ничего подобного, никакого перенаселения нет, а кризисы, мол, лишь в головах! Страсти быстро накалялись, громкость аргументов повышалась, посыпались полузнакомые мудреные термины вроде «закон квадратичного роста», «демографический переход», «феноменологическая модель». Присутствующие при этом дамы заскучали и начали потихоньку покидать Бородинское поле научной битвы, чего воюющие стороны, похоже, даже не заметили. Впрочем, постепенно доводы стали иссякать, и оппоненты начали косо поглядывать на меня, надеясь на подкрепление.

Тема была мне интересна, но принимать участие в дискуссии, грозящей вскоре перерасти в классическую студенческую словесную перепалку с аргументами на уровне «дурак – сам дурак», не хотелось. Но покуда я раздумывал над благовидным предлогом, чтобы перейти в другую комнату, откуда раздавался звонкий смех и где было несравнимо веселее, апологет теории конца света сумел-таки вовлечь меня в пустой этот спор. «А скажи, пожалуйста, – произнес он, деликатно прикоснувшись к моему рукаву, — ты вот у нас человек творческий (я вздрогнул), ведь верно я замечаю, что культура в России приходит в упадок? Твое мнение?»

Я промямлил что-то невнятное о цикличности бытия, о трудном историческом этапе, переживаемом нашей страной, о влиянии среды на творчество… Мой ответ разочаровал обе стороны, и баталия готова была вспыхнуть с новою силой, но, к счастью, стали бить куранты и нелепый спор остался в старом году.

Все это я вспомнил, читая намедни один из нашумевших современных российских романов от очень-очень модного писателя. Все в этом романе было – и заводной сюжет, и злободневность, и эротика, и расширенная лексика персонажей (а иногда даже и автора), не говоря уже об идеологии. Пытаясь понять, чего же в сем опусе не хватало, я задумался и отложил начавшее тяготить меня чтение. А все было достаточно просто. Произведение напоминало набор специй для супа – только без самого супа. В этой литературе не хватало Литературы.

Отрадно, конечно, что перестройка и последующий за ней капитализм сняли многие ограничения советских времен. Хочешь костерить власть и существующий строй – да пожалуйста! Хочешь заставить персонажей выражать свои чувства исключительно площадным матом – нет проблем! Хочешь облить грязью какую-нибудь профессию, музыкальное направление, интересы, образ жизни или даже целый народ – вперед! Строгий цензор твою песню не задушит и не убьет. Строгий редактор даже похвалит – популярность, рейтинги, продажи…

Продажи – главное. Сатана там правит бал. Несть числа разнокалиберным графоманам, ежегодно выдающим однообразные, словно детские сочинения на тему «Как я провел лето», опусы в катастрофических количествах. Все они похожи друг на друга, как новенькие листы писчей бумаги из свежеоткрытой пачки. Завязка, развитие действия, кульминация, развязка. Описание, повествование, рассуждение. Протагонист, антагонист. Старые как мир, стилистические приемы: щедрой рукой насыпем полуоригинальных метафор, вставим синекдохи в диалоги для создания «народной» речи, изобретем парочку неологизмов – проще всего ономатопоических глаголов. Не забыть расширить вокабуляр героев, дабы показать их кругозор, прямыми непереведенными фразами какого-нибудь модного языка, чаще всего английского, а то и ненормативной лексикой – ведь это и есть тот самый пресловутый «живой», «искрометный» говор. Проверенный столетиями набор литературных штампов поможет, в теории, донести до читателя оригинальную авторскую идею. Только вот какую? Она что, существует, идея эта? С другой стороны, разве это важно?

Извините. Накипело. Но скажите, читатель, только, чур, положа руку на сердце – разве с вами такого не бывало? Начинаешь читать что-то шибко модное и нашумевшее – и через полчаса откладываешь в сторону, будучи не в силах продолжать: пресно, скучно и пошло, пошло, пошло… Где великая русская литература? Неужели осталась там, за границей тысячелетия, ушедшего безвозвратно? Много раз, встречаясь с творческими людьми, поднимал я эту тему. Ответы получал разные – постоянные читатели «Иных берегов», надеюсь, помнят, — от оптимистичного «да все прекрасно» до осторожного «ну что ж, времена такие». А какие времена? Пусть не девятнадцатый век, но где, скажите мне, Гумилевы, Булгаковы, Бунины, Ахматовы, Набоковы? Где даже наши недавние современники: Стругацкие, Солоухины, Рыбаковы?

Стоп. Рыбакова. Мария Рыбакова, автор множества романов, повестей, стихов, рассказов, статей. Вот имя, которое нельзя занести в категорию вакуумной литературы. Вот человек, старомодно пишущий для души. Вот человек, книги которого не переполнены набившими оскомину сюжетами о бандитах и ментах, потусторонних силах и волшебных амулетах, партийных функционерах и «новых русских». А почему? В чем секрет? Происходила бы она, скажем, из когорты мирискусников старой советской закалки и школы, не понимающих и не принимающих нового мирового порядка – все было бы ясно. Но нет. Мария – писатель молодого поколения, заставшего и Советский Союз, и перестройку, и девяностые. Пожила в разных странах, посмотрела всякого. Уже несколько лет обитает в Калифорнии и преподает латынь в Университете Сан-Диего. Может, Мария оттого и свободна от пороков современной русской литературы, что живет не в России?

 

Желание заполучить Марию для журнала возникло у меня несколько лет назад – сразу после того, как молодая писательница громко заявила о себе романом «Анна Гром и ее призрак». Хотелось найти ее и, как говорят в Америке, «поковыряться в ее голове», получить ответы на жгучие вопросы. Найти ее, правда, оказалось трудновато. Про Марию было известно, что она часто переезжает, появляется в разных уголках планеты. Последнее место жительства – Калифорния, город Сан-Диего. Казалось бы – чего проще? Сел в самолет и полетел. Пусть дорога и не ближняя, на самом краю земли – город стоит на тихоокеанском побережье США, почти на границе с Мексикой, — но где наша не пропадала!

Однако, как это часто бывает, жизнь гораздо меньше состоит из дальних путешествий и увлекательных приключений, нежели из уныло-тягучего быта, тихой сапой наполняющего серые будни. Кто знает, сколько историй осталось ненаписанными из-за однообразного существования, наполненного офисами и компьютерами, пробками и бензоколонками, пеленками и теленовостями... Все это грозило случиться и со мной.

Но вот в прошлом году вышла новая книга Марии Рыбаковой под названием «Гнедич». Я говорю «книга», поскольку затрудняюсь с определением – роман это в стихах либо поэма. Одно стало ясно – с интервью медлить нельзя!

 

***

 

Я дожидаюсь Марию у входа в ее факультет Университета Сан-Диего. Калифорнийский декабрь – что московский июнь. Уже в аэропорту пришлось спрятать зимнюю куртку на дно рюкзака. Теплая одежда здесь вообще неуместна. Да и выглядит все сюрреалистично чужим, ненастоящим. Желтые домики в мексиканском стиле, вызывающие в памяти полузнакомое слово «мазанка», только с арочными окнами, затененными тропической зеленью. В деловом квартале преобладают небоскребы. Лишь огромный авианосец на океанском горизонте кажется почему-то с детства знакомым… Ах да, игральные автоматы «морской бой» за пятнадцать копеек! Помните?

У меня впереди целый день. Мария по телефону объяснила, в котором часу ждать ее у здания «Arts and Letters» — факультета искусства и литературы. Побродив по городу и загодя обнаружив необходимое место, в назначенное время сижу у выхода, наблюдая, как радостные стайки студентов (в основном, конечно, студенток) покидают академические стены. Вдруг одна из них, внешне ни возрастом, ни одеждой не отличимая от остальных, подходит ко мне. Это и есть Мария Рыбакова. Мой сегодняшний собеседник. После стеснительного знакомства мы заходим в студенческую кофейню.

 

Ну что ж, начнем. Будем считать, что я вообще ничего о Вас не знаю. Вот была девочка, росла она в Москве, в интеллигентной семье, так тогда говорили… Сейчас, наверное, этот оборот уже выходит из употребления. Как же так случилось, что она взяла и уехала из родного дома, от родного очага?

Не могу сказать.

Тайна? Это связано с какой-то историей? Или тяга к перемене мест?

И то и другое. Конечно, хотелось побывать в других краях, я очень много где не была Аргентина, Чили, Патагония, Бразилия… Северное такое что-нибудь… Земля красивая.

  • Позволю себе предположить – другая причина отражена в «Анне Гром»?

 

Первый роман Марии «Анна Гром и ее призрак» вышел в 1999 году. Автор к тому времени уже много лет жила за границей. Можно смело сказать, что современная русская проза давно не знавала столь впечатляющего дебюта. Роман вышел почти одновременно и в книжном, и в журнальном вариантах и в эпистолярном жанре рассказывал о несчастной женской любви. Небольшое уточнение – все письма написаны покойницей …

 

Анна Гром: сколько в ней процентов Маши Рыбаковой?

Очень много.

Ну приблизительно? Чем она отличается от ее создателя? Может быть, она чем-то или как-то духовно возвышеннее, или наоборот, циничнее, чем ее автор?

В какой-то степени – и то и другое. Анна Гром воплощает в себе некий литературный идеал. Она видела странные вещи – подземный ужас, путешествия в загробном мире… Здания разрушенные, сгоревшие... Но, конечно, она литературный персонаж, не живущий в реальной жизни. У нее одна любовь, одно приключение; как личность она состоялась.

На тот момент все то же было и у Маши Рыбаковой?

Более-менее. Когда создаешь литературный портрет, то отслеживаешь какие-то свои переживания, события, черты характера… Так что, конечно, от меня она унаследовала больше всего, но она красивее, лучше, чем я. А ненужное всегда отбрасывается. Когда я начала это писать, мне было двадцать три года, у меня не было никаких способностей придумать что-то такое, что сильно бы от меня отличалось. Да и писала я тогда не так, как сейчас, а на компьютере.

А что, обычно Вы пишете от руки?

Теперь стараюсь от руки.

А почему? Чем Вам не понравилось на компьютере писать?

Мне кажется, чем больше правок, тем лучше. Написанный от руки текст – как бы черновик, его править легче. А на компьютере все выглядит уж очень красиво, мозг отказывается признавать, что это еще не окончательный вариант, и ты меньше редактируешь, да еще сомневаешься: черт его знает, в хорошую сторону меняешь его или нет…

Ну что же, Вы носите с собой блокнотик всегда?

Угу.

А Ваши герои — обладающие характером, живущие своей жизнью — отличаются каким-то своенравием? Сложно ли заставить их что-то совершить, что нужно для сюжета?

Нет, так не бывает.

То есть можно взять Анну Гром и вообще делать с ней что угодно?

Ну, что значит «что угодно», у персонажа есть собственная логика, обуславливающая его поведение. Я придумываю персонаж для какой-то определенной цели. Анну Гром я создала, чтобы убить. Кроме как умереть, ничего другого сделать в своей жизни она не могла.

Но Маша Рыбакова в отличие от Анны Гром уехала в Америку. Расскажите, пожалуйста, как все начиналось.

Я работала в библиотеке в Берлине, делала копии для посетителей, и встретила там одного старичка. Выяснилось, что старичок этот – профессор Йельского университета. Я говорю: «О, Йельский университет!» Он отвечает: «Хотите у нас учиться?» Я говорю: «Да, хочу!» Он мне выслал все формы, которые нужно было заполнять, я их заполнила, и меня взяли в аспирантуру.

Как все просто: заполнила формы и попала в Йельский университет. Что же, так любой может?

Наверное, нет. Мне было проще — я уже знала греческий и латынь. Но все равно я очень испугалась, потому что Йельский университет — очень депрессивное место, там много странных и безумных людей. Я такого раньше никогда не видела, и меня проняло. Я поняла, что это – чужой мир. Все-таки в России и в Европе все было более или менее одинаково, сбалансировано, что ли. А тут такие перепады. После Йельского университета я путешествовала какое-то время. Была в Азии, год проработала в Китае, полгода в Таиланде, потом какое-то время преподавала, нашла работу в Швейцарии, на четыре месяца только, в почтовой экспедиции. А потом нашла эту работу.

Как Вам живется в Сан-Диего?

Город скучный, но теплый, все время тепло. Пальмы, пляжи… А вот океан холодный. И как-то он непонятно пахнет — не то чтобы плохо, но слабо. Не так, как, например, Средиземное море.

А как пахнет Средиземное море?

Густо! Рыбой.

Рыбой? Водорослями?

Морем, водорослями, волнами, теплом. С теплом, правда, и здесь все в порядке, но выглядит океан не так. Неправильный океан тут. Неправильный.

То есть как источник вдохновения Сан-Диего Вас не устраивает?

Нет, никак.

А Москва?

Москва — хороший город. В мире вообще очень много хороших городов. Я особенно люблю города, где есть четко выраженный центр. Как в Москве – Кремль. А в центре чтоб либо крепость, либо соборы, а от них расходятся улицы… вот такие города мне нравятся. А Сан-Диего – нечеткий город.

Но если так рассуждать, то и в Лондоне этого нет, например.

В Лондоне нет, поэтому мне там не очень уютно. Мне комфортнее, когда есть все-таки центр. У меня, наверное, очень иерархическое сознание.

А какие, с Вашей точки зрения, самые хорошие города?

Если брать американские, то Чикаго уж точно будет одним из, может быть, двух-трех самых лучших. Если русские, то средневековые – Владимир, Псков, Суздаль. Вологда тоже. Ну, а если Европа, то опять же города, где сохранилось средневековье.

Москва, с ее ярко выраженным центром, наложила на Вас какой-либо отпечаток как родина предков и литературных традиций?

Нет, с этой стороны никак. Но я думаю, повлияло что-то урбанистическое, знаете, жизнь улицы. Для меня самая главная жизнь всегда была и будет на улице, а не в квартире и не в парке. Уличная жизнь есть – мне хорошо, уличной жизни нет – мне плохо. Я не человек природы.

Вы не ходите в походы с палаткой?

Никогда.

  • Я так и предполагал.

 

У Марии в сумочке заливисто взрывается телефон, и она начинает обстоятельно объяснять кому-то по-английски, что дает интервью и освободится не скоро. С кофе покончено, и мы медленно прогуливаемся по университетскому кампусу.

 

Ваши книги на английский не переведены, правильно? Почему? Вы считаете, что недостаточно владеете английским, чтобы переводить Ваши книги самой, или не встречали еще пока достойного переводчика, которому могли бы довериться, так?

Нет, все гораздо проще: я сильно сомневаюсь, чтобы в Америке существовал большой коммерческий интерес к тому, что я пишу. Если бы он был, то нашелся бы и переводчик, и все остальное.

А разве правильно так рассуждать? Ведь если бы, скажем, Ван Гог исходил из коммерческого интереса, мы бы ничего не увидели из его работ.

Ну, да, Ван Гог все равно писал бы свои картины, но он не стал бы, я думаю, насиловать каких-нибудь несчастных продавщиц и ценителей искусства, чтобы у него эти картины покупали. Когда я пишу свои вещи, я не стану их специально переводить и кому-то их навязывать.

Вы не пробовали переписать свои книги на английском языке? Ну, скажем, с помощью коллег по цеху? Или перейти на латынь?

Наверное, можно было бы переписать все по-английски, но мне гораздо интереснее что-нибудь новенькое написать, чем сидеть со старьем. А по поводу латыни – вы знаете, удивительно интересная идея. Даже не знаю, что вам сказать. Если когда-нибудь я выучу латынь настолько хорошо, то очень может быть, что-нибудь и переведу. Или даже на латыни напишу. Но я думаю, что мне еще нужно совершенствоваться, и совершенствоваться, и совершенствоваться. Вот некоторые из моих студентов поедут этим летом в лагерь, записались для этого в кружок, будут четыре недели жить вместе и только на латыни разговаривать. После этого они точно смогут сочинять на этом языке. Я думаю, мне тоже стоит записаться.

Как Ваши американские студенты относятся к Вашему литературному русскому творчеству?

Очень меня уважают: «настоящий писатель!»

Они читали что-нибудь?

Нет, но уже то, что я писатель, вызывает у них уважение.

Среди ваших местных знакомых много благодарных читателей?

Почти нет. Они не знают русского языка.

А в чем дело? Языковый барьер? Или Ваши произведения им менее понятны — в силу, может быть, загадочной русской души, или чего-нибудь еще?

Да нет. Просто здесь, в Сан-Диего — калифорнийский менталитет. Думаю, мои произведения покажутся им очень странными. Тут совсем другие идеи, совсем другие люди.

Какие же? Детективы им, что ли, интереснее?

  • Дело не в этом. Мне кажется, все-таки, что наш континент – в смысле Европа – загнивает; мы умираем, и люди у нас довольно-таки умирающие. Взять вот нас с вами, скажем: мы ведь молодые люди, но уже глубоко пессимистичны. Наша культура гибнет, а здешняя только начинает цвести, и у них очень счастливый взгляд на жизнь.

 

Боже мой, она читает мои мысли… Мы между тем уже успели добраться до Машиного дома. Типичное обиталище писателя: обилие книг и отсутствие телевизора. На плите ворчливо закипает чайник.

 

Почему Вы вот так сразу говорите, что культура гибнет?

Хорошо, пусть не гибнет, но тем не менее — она у нас настолько старинная, что что ни создавай, будет хуже предыдущего: что бы мы с вами ни придумали, ни написали, всяко будет хуже Данте или Вергилия.

Нет, позвольте, ведь были, например, древние греки. Потом был упадок, а потом Ренессанс. Тот же Данте возник ведь не на пустом месте. Вы не находите, что у Европы впереди еще много таких вот ренессансов?

Что-то не похоже. Хотелось бы надеяться, но…

Или, опять же, XIX век: это ведь почти через шестьсот лет после Данте.

Может, что-то и будет через шестьсот лет. Но я не доживу.

Ну, а в чем квинтэссенция русской души для Вас?

Этого я не знаю. Это какой-то такой неуловимый термин, вот что я Вам скажу. Могу сказать, какими нас воспринимают. Мне подруга говорила: вы русские, у вас эти вот оперные страсти. И я не могла ее разубедить, потому что у меня-то уж точно страсти — оперные.

А что Ваша подруга под этим понимает?

Она говорит: если вы влюбляетесь, то насовсем, а если ненавидите, так прямо до гробовой доски. Я не уверена, можно ли это сказать про всех русских, но про некоторых – точно.

В американцах нет таких оперных страстей?

Не наблюдала. Мне кажется, у них намного более ровный характер.

Это хорошо или плохо?

Ни хорошо, ни плохо. Просто по-другому.

Ну, а Вам с кем удобнее быть рядом: с человеком, подверженным оперным страстям, или с человеком ровным?

Мне бывает и с теми и с другими интересно, если честно. Я не могу сказать, что у меня есть предпочтение тому или иному менталитету. Лучше всего бывает, когда два разных склада характера, образа мышления дополняют друг друга, когда у людей разные перспективы, когда они ими делятся. Всегда интереснее в смешанных компаниях.

Скажите, а Вы — тот человек, который дружбу или любовь находит по принципу «противоположности притягиваются» или наоборот? Ваш близкий друг или ваш любимый человек: его интересы должны совпадать с Вашими, или должны быть прямо противоположными?

Должны совпадать. Может быть, не обязательно полностью. Среди моих друзей очень много математиков. Математика – прекрасная наука, и очень близка к поэзии, как мне кажется.

Мне тоже. Кстати, насчет поэзии. Вот жила-была прозаик Мария Рыбакова. Писала романы, рассказы, статьи, были своеобразные эпистолярные жанры. И вдруг – бах! – Гнедич. Что случилось, где произошел такой вот интересный разворот?

– Дело в том, что я очень любила читать «Илиаду» в русском переводе. Мне кажется, она очень красива. И тут почему-то два года назад меня угораздило-таки посмотреть, кто же, собственно, ее переводил. То есть имя «Гнедич» я знала, но о нем самом, его личности почти не имела представления. Прочла его биографию. Биография меня поразила, и очень захотелось про него написать. Поначалу, конечно, прозой. Но дело в том, что все, чему Гнедич посвятил свою жизнь – это перевод «Илиады». То есть он жил со стихом. И поэтому я решила, что, если про него писать, то лучше всего стихом.

Как Вы сами оцениваете эту работу? Можно ее назвать каким-то поэтическим дебютом?

Я не знаю, как-то так о себе сказать сложно: «написала я поэму». Не знаю.

Это поэма или роман?

Роман-поэма, наверное.

Замечательно. Еще будут подобные?

Честно говоря, боюсь. Если я сделаю это опять, то будет повторение какое-то, да?

Ну хорошо, а будут ли еще другие эксперименты с жанрами?

Хотелось бы. Но только если их подскажет сам сюжет. Мне не хочется экспериментировать ради эксперимента. Но вот если чья-то жизнь вся прошла в стихе, то было бы естественно описать эту жизнь стихом.

Кстати, о сюжетах: откуда Вы их берете? Выдумываете сами или срисовываете откуда-то?

Вы знаете, у меня всегда очень много сюжетов. Почти каждый день что-то приходит в голову. Потом я их отбрасываю. А какой-то один вдруг остается с тобой. И ты начинаешь думать о нем постоянно. И вот когда я себя ловлю на том, что какой-то сюжет не забывается, то обычно по нему и пишу.

Так же было и с Гнедичем? Ведь он историческая личность...

С Гнедичем все-таки мне действительно пришлось сесть и поработать. Подумать: кого он знал, что он делал, что он сам писал… Словом, что с ним теоретически могло бы произойти? Я не могла просто так пуститься в какой-то поток воображения, чтобы Гнедич делал все, что мне придет в голову. Нужно было консультироваться, смотреть какие-то источники, выяснять, что, собственно, в его жизни происходило, и после этого обдумывать и планировать.

А насчет других жанров? Не было ли у Вас желания написать, скажем, большой исторический роман или что-нибудь подобное?

Да. Только, может быть, не слишком большой; мне не очень нравятся толстые книжки. А вот маленькие — нравятся. (Смеется.)

В историческом романе, наверное, есть какие-то каноны по поводу развития действия, которые пришлось бы очень строго соблюдать, в отличие, скажем, от эпистолярного жанра. Как Вы считаете, это проще делать или сложнее?

Не проще и не сложнее, а просто по-другому. Сейчас мы не можем писать так, как писали раньше, даже в ХХ веке. Жанры развиваются, нет таких уж прямо совсем устоявшихся правил и канонов. Так что я думаю, что если бы я написала исторический роман, он был бы немножко другой, в каком-то другом ключе. Вообще, это было бы интересно, очень интересно — проникнуть в сознание того, кто жил сто, или двести, или тысячу лет назад. В историческом романе каждый человек – это какая-то своя фантазия, реальность, основанная на фактах.

«Острый нож для мягкого сердца» — о чем рассказывает этот роман? Снова автобиография?

В чем-то да. Это о том, что мы абсолютно не знаем другого человека. Мы можем думать, что мы его знаем, но не знаем абсолютно. Поэтому, он… может быть, он даже не человек совсем; может быть, он – вода, может быть – река.

У главного мужского персонажа был реальный прототип? Что было в нем речного?

Да, был прототип, и у этого человека было имя, очень похожее на слово «river». [река – Д.А.] В сознании у меня этого не было. Однажды я вспоминала этого человека, мысленно беседовала с ним, но я уже была усталая и засыпала, и сказала сама себе такую фразу: «ОК, then you are a river» — хорошо, ладно, пусть ты река. И в первый раз у меня возник образ человека, который был в то же время рекой.

Понятно. А сколько в Марине от Маши Рыбаковой?

Очень мало, она, конечно, совершенно другой внешности…

Но имя у нее похожее.

Марина? Нет, не совсем, я очень уж явно украла у Марины Цветаевой. Просто мне показалось, что она должна иметь поэтическое и одновременно такое какое-то имя…

Морское.

Морское, да; такое страстное немножко, вот. Конечно, это имя не ассоциируется со мной. Хотя в Марине есть, без сомнения, что-то и от меня: страсть куда-то уехать, подростковые эмоции, все это очень похоже.

Это перекликается с английской поговоркой: “The sea refuses no river” – «Море не отвернется от реки». Была ли такая подоплека в романе?

Я такую поговорку в первый раз слышу, но все действительно так: она должна его принимать, так же как море всегда воспримет реку.

По поводу имен: Анна Гром. Если слово «гром» прочесть наоборот, получится «морг».

Нет, морга там не было. Вы с Анной читайте, моргана. Как в фата-моргана. Потому что призраки.

Солнце за окном стремительно, как это бывает в южных широтах, садится в океан, и красочный закат вытесняется густой бархатной калифорнийской ночью. В черных кустах мне начинают мерещиться те самые призраки. Поспешно наливаю себе чай.

 

Следите ли Вы за современной русской литературой — той, которая появилась уже после Вашего отъезда? Как-то поддерживаете литературные связи с родиной?

Если честно, то нет. За всем не уследишь. Так, только если друзья пришлют или порекомендуют...

Вы сказали, что искусство находится в упадке. Как Вы считаете, какой период своей жизни переживает русская литература?

Я не думаю, что мы можем знать. Я не думаю, что мы можем сказать. Как можно сказать изнутри?

Изнутри литературы или изнутри Америки?

Изнутри литературы.

Но мы же не можем быть полностью внутри литературы.

Да, но большое видится на расстоянии, и я не вижу, что мы можем сказать. Я не знаю.

А до того, как Вы начали отождествлять себя с русской литературой, как Вы ее воспринимали?

Как поток; все равно существует ощущение того, что находишься внутри. Не важно, что это — читатели, или даже люди, которые случайно видят журналы в ларьке, все равно мы все находимся настолько внутри, что, мне кажется, очень сложно сказать, хорошо это или плохо. У нас есть свои косные суждения: «да, это мне нравится», но серьезно оценить глубину того, что происходит, очень сложно. К тому же я уверена, что мы не все видим. Может быть, в каком-нибудь крохотном издательстве напечатали что-то, и мы про это просто не знаем. Опять же, то, что очень известно, тоже может быть очень хорошо, а может и не быть – об этом сложно судить, так как мы стоим очень близко.

Когда Вы пишете одно произведение, Вы всецело им поглощены? В том смысле, что у Вас нет, допустим, нескольких начатых одновременно романов?

Обычно нет. Я могу себе представить, что есть люди, которые разрабатывают несколько сюжетов подряд — такое вполне может быть. Но не со мной: у меня голова устроена не так, я только одной вещью могу заниматься. Совершенно никакого многостаночничества. Я думаю, это зависит от наших мозгов, у каждого по-разному. Я – не могу. Я в какой-то одной вещи, наверное, живу.

А, допустим, приходит Вам в голову мысль, или какой-нибудь сюжет, или зарисовка?

Да. Вот это я записываю.

Потом она находит свое место?

Иногда нет. Чаще нет. Но она все равно остается на будущее.

Перечитываете когда-нибудь свои старые вещи?

Никогда!

А, скажем, вот Вы едете в поезде, и Вам нужно ехать еще много часов, а в сумке – только Ваши книги. Стали бы читать?

Я пошла бы с пассажирами разговаривать.

А нет пассажиров.

Или в окно смотреть. Что, окон тоже нет?

Есть окна. Но читать-то интереснее.

Тогда читала бы книжку какого-нибудь другого автора.

Какого, например?

Любого! Я бы пошла на вокзал, купила книжку — там столько книжек в цветных обложках продают — бери любую!

Детектив?

Да, пусть детектив.

Как Вы, кстати, относитесь к вот этим легковесным жанрам?

Вы знаете, мне кажется, я понимаю, почему люди любят детективы – потому что все-таки разгадывают загадку, и это очень интересно. Писать хорошие детективы – вообще особое умение. Это очень сложно.

Когда вы начинали, человеку с Вашей фамилией, наверное, непросто было доказывать свою индивидуальность, ведь всегда найдутся те, кто будет смотреть на Вас как на внучку Рыбакова. Не Мария Рыбакова, а внучка Анатолия Наумовича Рыбакова. Как Вы с этим боролись? Ведь это же должно быть неприятно; создаешь что-то свое, а кругом считают, что Ваш успех – из-за родства. Как вы все это переживали?

Ну, во-первых, наследие всегда тяготит. Всегда. Дело даже не только в семье, смотрите, какая у нас страна, смотрите, какая у нас история. В наследственности нет ничего хорошего и быть не может.

Ну почему уж вот так вот сразу! А память предков? Ведь, если уж так подходить, то получается, что мы забываем вообще все корни.

Забывать не стоит. Поэтому я не забываю, чья я внучка. Но и не забываю о том, в какой я стране родилась. Просто все это очень тяготит, мне кажется. Очень-очень тяготит. В литературе мне наплевать, если кто там что о тебе скажет — какая разница? Но в принципе, вот то сознание, что мы не просто так, что наша жизнь не началась там, где мы родились, а она уходит поколениями и поколениями в глубь чего-то. И, как правило, то, что тянется, накладывает плохой отпечаток на нашу жизнь, а не хороший. Это сознание очень грустно. Мне кажется, каждый из нас хотел бы иметь свободу начать жить с нуля. А так не получается. Ты уже рождаешься с каким-то грузом. С разным грузом; мы все с очень разным грузом рождаемся. С каким-то прошлым уже, с какой-то историей.

Тот груз, с которым мы родились, — так и остается на всю жизнь, или же его можно сбросить, особенно если он тяготит?

Вопрос еще в том, имеем ли мы право так поступать. Понятно, что по логике мы можем от всего отречься, да? Нет ведь закона, обязавшего нас продолжать то, что начали прежде нас.

Но если груз какой-то плохой? Есть такая интересная метафора: несешь мешок с кирпичами – несешь, несешь, несешь… Можно просто поставить на землю и идти дальше.

Да-да, на самом деле можно. Я думаю, это вопрос внутренней свободы.

А Вы определили эту свою свободу? От своего прошлого, от этого груза?

Хороший вопрос! В чем-то, я думаю, да. Потому что, как мне кажется, не обретя свободу, невозможно ничего сделать. А чтобы что-то новое сделать, нужно какое-то свободное пространство — для того, чтобы танцевать. Так что, наверное, какие-то свободные пространства я у себя внутри отвоевываю, но тем не менее — все уже наступило. И прошлое есть, и воспоминания есть. И уйти от этого невозможно… Но, с другой стороны, может быть, это в чем-то иллюзия. Мы думаем, что освободились от каких- то вещей, а они за нами все равно ходят, и мы их не ощущаем, но очень даже может быть, что они диктуют нам какие-то наши поступки. Может быть, мы свободны в чем-то одном, и несвободны в другом.

В советской школе на уроках обществоведения, как я помню, нас учили, что буржуазная свобода двояка. Человек, который заблудился в лесу, тоже свободен идти куда угодно, а на самом деле он бы с удовольствием эту свободу променял на какую-то дорожку, которую ему указали бы. Так вот, как у Вас это происходит? Вы считаете, что свобода, которую вы обрели, напоминает заблудившегося человека? Или Вы находитесь в большом городе, и все просто: захотела – пошла на эту улицу, захотела – пошла на другую? Как Ваша свобода выглядит? Или она – комбинация того и другого?

Я считаю, что свобода – это самое дорогое, что у меня есть. Я ставлю свободу выше всего. Не какую-то там свободу в вульгарном смысле, типа, я не хочу делать то, что делают все, чего от меня ждут, а в политическом, в философском отношении; для меня это самая большая ценность. И я также знаю, что это не для всех самая большая ценность. Но человек не должен быть свободным, если он сделал что-то плохое.

В таком случае, что должно доминировать: свобода или мораль? Если их нельзя связать между собой? Например, в романе «Заводной апельсин» поднимался вопрос о недопустимости ограничения свободы выбора, потому что мораль должна быть результатом свободы выбора, а не условием для него. Ваше мнение?

Свободу и мораль связать можно, потому что внутренне свободный человек всегда очень глубоко морален, а глубоко несвободные люди абсолютно аморальны. Несвободные люди обречены постоянно что-то доказывать: а вот я могу украсть; а вот я могу убить. А если ты совершенно свободен, то это значит, что тебе просто не нужны никакие внешние путы, у тебя есть правила, они у тебя внутри.

Верно, но они же остаются правилами? То есть они не позволяют тому человеку, который следует этим правилам, сделать то, что другой мог бы сделать легко – скажем, убить. То есть это тоже ограничение свободы – или нет?

Нет, это не то, что они ограничивают свободу, у тебя есть свобода: у тебя есть свобода делать зло, у тебя есть свобода делать добро. Но плюс к свободе нужен еще и разум, верно? И сердце. Вот разум и сердце и должны тебе показать, где добро, а где зло…

 

Фото автора


Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская
24 октября 2012

Дорогие друзья!

Приносим свои извинения в связи с задержкой публикаций на сайте в связи с техническим сбоем.

Мы делаем всё возможное!

15 марта 2010

15 марта пришла весть горькая и страшная — не стало Татьяны Владимировны Загорской, изумительного художника-дизайнера, отличавшегося безукоризненным вкусом, любовью к своему делу, высоким профессионализмом.

На протяжении долгих лет Татьяна Владимировна делала журнал «Страстной бульвар, 10» и делала его с таким пониманием, с таким тонким знанием специфики этого издания, с такой щедрой изобретательностью, что номер от номера становился все более строгим, изящным, привлекательным.

В сентябре 2009 года Татьяна Владимировна перенесла тяжелую операцию и вынуждена была отказаться от работы над «Страстным бульваром», но у нее оставалось еще ее любимое детище — журнал «Иные берега», который она придумала от первой до последней страницы и наполнила его своей высокой культурой, своим щедрым и светлым даром. Каждый читатель журнала отмечал его неповторимое художественное содержание, его стиль и изысканность.

Без Татьяны Владимировны очень трудно представить себе нашу работу, она навсегда останется не только в наших сердцах, но и на страницах журнала, который Татьяна Загорская делала до последнего дня с любовью и надеждой на то, что впереди у нас общее и большое будущее...

Вечная ей память и наша любовь!

25 декабря 2009

Дорогие друзья!
С наступающим Новым Годом и Рождеством!
Позвольте пожелать вам, мои дорогие коллеги, здоровья и благополучия! Радости, которое всегда приносит вдохновенное творчество!
Мы сильны, потому что мы вместе, потому что наше театральное товарищество основано на вере друг в друга. Давайте никогда не терять этой веры, веры в себя и в свое будущее.
Для всех нас наступающий 2010 год — это год особенный, это год А. П. Чехова. И, как говорила чеховская героиня, мы будем жить, будем много трудиться, и мы будем счастливы в своем служении Театру, нашему прекрасному Союзу.
Будьте счастливы, мои родные, с Новым Годом!
Искренне Ваш, Александр Калягин

***
Праздничный бонус:
Новый год в картинке
Главные проекты-2010 в картинке
Сборник Юбилеи-2010 в формате PDF

27 октября 2008

Дорогие друзья, теперь на нашем сайте опубликованы все номера журнала!
К сожалению, архивные выпуски доступны только в формате PDF. Но мы
надеемся, что этот факт не умалит в ваших глазах ценности самих
текстов. Ссылку на PDF-файл вы найдете в Слове редактора, предваряющем
каждый номер. Приятного и полезного вам чтения!