Заграничные походы Великого Карла

Заграничные походы Великого Карла

Есть биографии, вчитываясь в которые, поневоле задаешься вопросом: в какой мере человек сам творит свою судьбу, а в какой в нее вмешиваются Провидение и Природа. Георг Брюлло бежал из Франции в Россию в 1773-м, Карл Брюллов не пожелал возвращаться в Россию из Италии в 1829-м. Разумеется, его решение не было окончательным и бесповоротным, но не от прадеда ли гугенота, не пожелавшего пойти на сделку с собственной совестью, унаследовал выдающийся русский художник столь бескомпромиссный характер? Оба не захотели предавать свою веру. Один – в прозорливость Творца Небесного (у кальвинистов, как известно, добрые дела, совершенные «для галочки», не являются пропуском в рай). Другой – в предназначение творца земного, обязанного слушаться голоса своего сердца, а не слепо подчиняться правилам, навязанным ему погрязшем в непробиваемом консерватизме «профессиональным сообществом».

 

Roma, и я дома!

16 августа 1822 года Карл Брюллов вместе со старшим братом Александром отбыл из Петербурга в Ригу. Конечной же целью их путешествия был Рим. Александр просто был рад возможности повидать мир. Карлу же, с отрочества отличавшемуся резкостью и независимостью суждений, стажировка в Италии на пенсию, предоставленную Обществом поощрения отечественных художников, открывала возможность заниматься тем, что ему самому было по-настоящему интересно. А больше всего на свете волновали юношу люди и краски. Вот почему он главным своим поприщем избрал портрет, жанр, считавшийся в Российской Академии художеств низким, и с таким упоением предавался играм света и цвета на своих полотнах, кои в классицизме, исповедуемом господами академиками, играли, в отличие от рисунка, второстепенную роль.

Молодые Брюлловы могли себе позволить растянуть путешествие почти на целый год: Мюнхен, Инсбрук, Бауцен, Триест, Бассано, Тревизо, Венеция, Флоренция. Леонардо да Винчи, Рафаэль, Тициан. Карл потрясен до глубины души: тициановский «образ письма прекрасен, а краски — непостижимы...» Оставшемуся в России брату Федору он пишет: «Первое, что я приобрел в вояже, есть то, что я уверился в ненужности манера. Манер есть кокетка или почти то же; делая соображения из всего виденного во всех галереях, на дороге встречавшихся, вижу, что метода, употребляемая древними мастерами, не без причин».

2 мая 1823 года братья прибыли в Вечный город. Одно из первых посланий на родину Карл начнет с шутливого эпиграфа: Roma, и я дома! Предчувствовал ли он, каким пророческим оно окажется для него? Русские художники в большинстве своем селились в окрестностях площади Испании. Обосновались там и Брюлловы, сняв квартирку в районе нынешней виа Систина. «Из нашего дома можно видеть древний Рим, где Колизей, хотя разрушенный, но прекрасный, заставляет забывать все окружающее, чтобы смотреть на него. Наш дом разделен от папского только одной стеной и маленьким переулком, посему мы можем видеть очень хорошо папский сад, где деревья, покрытые апельсинами, и трава гораздо зеленее, нежели летом, заставляют нас забывать, что уже январь месяц...» В выражении своих чувств Александр сдержанней брата. Карл же, плененный красотой города, да к тому ж еще и быстро овладевший итальянским настолько, чтобы изъясняться совершенно свободно, действительно чувствовал себя в Риме как дома.

Не могло не радовать его и то, что академические старцы, почитавшие себя вправе диктовать, как должно и как не должно поступать художнику, были так недосягаемо далеко, а рядом были единомышленники, такие же молодые неукротимые таланты, с которыми было так весело пропустить кружку доброго вина, обсуждая и новости из дома, и планы на будущее, благо уютных местечек в Риме было в достатке. Например, кафе «Греко». «В последнем вы отыщете всякого художника, — читаем в мемуарах гравера Федора Иордана.— Туда приходят все письма, и заветный ящичек, находящийся на полочке за спиною кофейщика, которого обязанность и разливать кофе, и подавать спрашивающему ящичек, в котором находятся все заграничные письма, которые каждый художник пересмотрит. Этот ящичек был полон и радости, и неутешной скорби, в случае потери кого-либо дорогого сердцу на родине. В трактире же «Лепре» вы найдете жителей всех стран света; за каждым столом слышен свой язык, из коих русский царствует над всеми своим шумом и спорами».

Однако поездка в Италию предпринималась не развлечения ради. Общество поощрения отечественных художников, отправившее Брюлловых за границу, отнюдь не было благотворительным. Пенсионеры обязаны были копировать шедевры мирового искусства и отправлять свои работы в Россию, для просвещения оставшихся на родине собратьев по художествам, не удостоившихся высокой чести личного приобщения к подлинникам. Почти четыре года работал Карл в Ватикане, в станцах, расписанных Рафаэлем. Об уровне мастерства художника сохранилось весьма любопытное свидетельство лица, так сказать, совершенно незаинтересованного: «Наши спутницы с первого же взгляда уловили оттенки в выражении действующих лиц этой картины благодаря копии в размере подлинника, которую пишет какой-то русский художник... Яркие краски русской копии послужили нам прекрасным комментарием, отлично поясняющим текст старинного автора». Так Карл Брюллов оказался вовлеченным в «Прогулки по Риму» господина Стендаля.

Трудолюбивому Карлу хватало времени и на собственное творчество. За тринадцать лет, проведенных в Италии, он создал около ста двадцати портретов. Ему позировали Василий Жуковский, братья Тургеневы, великая княгиня Елена Павловна, легендарная оперная прима Джудитта Паста, Адам Мицкевич, Торвальдсен, Анатоль Демидов, княгиня Зинаида Волконская и, конечно же, его великая любовь — графиня Юлия Самойлова. От этих портретов невозможно оторвать взгляда не только потому, что запечатлены на них личности, безусловно, яркие и незаурядные, но и потому, что сам художник был искренне расположен к каждому из своих «конфидентов». Рисовать тех, кто был ему несимпатичен, Брюллов был органически неспособен, какие бы деньги ни сулили ему заказчики.

Собственно, категорическое нежелание подчинять свою кисть чужим вкусам и мнениям и привело к тому, что в мае 1829 года Карл Брюллов отказался от положенного ему пенсиона, а заодно и от необходимости вернуться в Россию в связи с окончанием срока стажировки. Камнем преткновения стал сияющий «Итальянский полдень» — картина, которую давно уже считают одной из лучших в наследии художника. Но тогда полотно вызвало буквально девятый вал критики: героиня и не так молода, как это принято в классическом искусстве, и слишком уж простовата, да и пропорции ее далеки от идеальных: «Ваша модель была более приятных, нежели изящных соразмерностей, и хотя по предмету картины не требовалось <> слишком строгого выбора, но он не был бы излишним, поелику целью художества вообще должно быть изображение натуры в изящнейшем виде, а изящные соразмерности не суть удел людей известного класса».

Столь суровая отповедь Общества поощрения художников не охладила стремление Брюллова оставаться верным правде жизни, каковая и была для него правдой художественной: «Я решился искать того предположенного разнообразия в тех формах простой натуры, которые нам чаще встречаются и нередко даже более нравятся, нежели строгая красота статуй».

Но была и еще одна причина, побудившая своенравного художника отказаться от ставшего обременительным покровительства. У него созрел замысел, воплощение которого выдвинет его в первый ряд отечественных живописцев.

 

«Для русской кисти первый день»

Летом 1827 года Брюллов впервые посетил раскопки Помпеи: «...Нам открылась откопанная часть сего несчастного города. Мы взошли; у входа сидели сторожа-проводники: один из них предложил нам свои услуги и сказал, что это место был малый форум, или место, где сбирался народ для торга и других публичных дел... Вид сих развалин невольно заставил меня перенестись в то время, когда эти стены были еще обитаемы, когда этот форум, на котором мы стояли одни, и где тишина была только прерываема какой-нибудь ящерицей, был наполнен народом... Нельзя пройти сии развалины, не почувствовав в себе какого-то совершенно нового чувства, заставляющего все забыть, кроме ужасного происшествия с сим городом».

Вот это чувство сопричастности, подобно машине времени, и перенесло художника в 24 августа 79 года до нашей эры на улицу Гробниц. На полотне его ни грана вымысла: художественная правда, как это всегда происходит у Брюллова, совпадает с правдой жизни. Не полагаясь на собственное воображение, он скрупулезно изучал свидетельства современников трагедии: образ молодого человека, помогающего выбившейся из сил матери, взят им из воспоминаний Плиния Младшего, мизансцена, где двое юношей пытаются спасти престарелого отца — «реконструкция» последних часов жизни Плиния Старшего. Художник провел немало времени в Неаполитанском музее, где были выставлены находки с места раскопок и слепки, снятые с окаменевшего пепла, сохранившего очертания фигур людей, погибших без малого две тысячи лет тому назад. Жрец, несущий храмовую утварь, женщина, прикрывающая своим телом дочерей, младенец, протягивающий руки к бездыханной матери — художнику оставалось только «оживить» их силой своего таланта, вернуть им лица и характеры, восстановить самые трагические мгновения их судеб. Архитектурные сооружения Брюллов «восстанавливал» по сохранившимся на улице Гробниц развалинам. Неподалеку от того места, где стоял его мольберт, были найдены обломки колесницы: художник хотел следовать истине даже в мельчайших деталях.

Творение мастера стало реальней самой реальности, подчиняя себе не только простодушного обывателя, но и искушенных в создании волшебных иллюзий поэтов. Восклицание Боратынского про «первый день русской кисти» становится афоризмом. Вальтер Скотт называет «Последний день Помпеи» поэмой, а Пушкин оставляет на полях одной из своих рукописей абрисы ключевых фигур картины и литые, подобные молниям, режущие воздух строки:

 

Везувий зев открыл – дым хлынул клубом – пламя

Широко развилось, как боевое знамя.

Земля волнуется – с шатнувшихся колонн

Кумиры падают! Народ, гонимый страхом,

Толпами, стар и млад, под воспаленным прахом

Под каменным дождем, бежит из града вон.

 

Однако «Последний день Помпеи» принес своему автору не одну только славу. Ни один властитель не смирится с тем, что его талантливый подданный слишком долго пребывает вдали от отечества. Николай I призывает Брюллова вернуться на родину. Спорить с монархом художник не решается. Не по причине отсутствия характера, разумеется. На исходе 1835 года художник возвращается в Петербург и приступает к исполнению обязанностей младшего профессора по историческому классу Императорской академии художеств. Возвести автора «Последнего дня», уже являющегося почетным членом художественных академий вольного города Флоренции, герцогства Миланского и герцогства Пармского, в звание старшего профессора соотечественники не торопились. Для получения этого звания Брюллову следовало написать полотно по заказу его императорского величества.

В 1836 году художник начинает работу над огромным полотном, сравнимым по масштабам с его триумфальной работой – «Осада Пскова польским королем Стефаном Баторием в 1581 году». Он ездит «на натуру», штудирует Карамзина, создает десятки эскизов, мучительно ищет ключ к композиции. Все напрасно. Работать по указке Брюллов не может. Семь лет бесплодных терзаний и он отказывается от этой неравной борьбы. Картина так и останется неоконченной. Может, оно и к лучшему?

 

Последний поход

Возможно, что от своего французского предка Карл Брюллов унаследовал и жизненную стойкость. Личные трагедии, которые довелось ему пережить, и сегодня не могут никого оставить равнодушным. Работа была его единственным прибежищем от душевных невзгод. Но за вдохновение тоже приходится платить высокую цену. В 1848 году Брюллова пригласили принять участие в росписи Исаакиевского собора. Художник с воодушевлением принялся за эскизы, но работать в сыром, продуваемом насквозь храме было небезопасно. Тяжелая болезнь не заставила себя долго ждать. На восемь месяцев Карл Павлович оказался прикованным к постели, а когда дело пошло на поправку, врачи рекомендовали ему покинуть промозглый Петербург и отправиться в путешествие в более теплые и приветливые края. Речь шла об острове св. Екатерины у берегов Бразилии.

27 апреля 1849 года начался последний поход великого Карла, как называли его современники. Польша, Германия, Бельгия, Великобритания, Португалия. Сергей Григорьевич Ломоносов, русский посланник в Лиссабоне, дружески расположенный к художнику, отсоветовал ему плыть к св.Екатерине – как-никак 4000 миль! А до Мадейры, где климат не хуже, всего 600! Как говорится, почувствуйте разницу. «Вилла роз», окруженная дивным садом, стала его приютом в этом поистине райском уголке. Карл Павлович почувствовал себя лучше, снова взялся за кисти, совершал прогулки по живописнейшим окрестностям — восхитительные мадейрские пейзажи вернули ему и вдохновение, и желание жить.

Следующим пунктом назначения стала Испания – Мадрид, Барселона, Кадис, Севилья дают ему новые силы и новые сюжеты, но на холст он переносит лишь немногое. Наблюдение становится для него не менее важным, чем собственно творчество. Он заново открывает для себя любимого Веласкеса, и приходит в изумление от Гойи, о котором прежде почти ничего не знал. Однако все явственней зовет его к себе любимая навеки Италия, где он был так счастлив. Она станет и его последним вдохновением, и его последним приютом.

По свидетельству одного из близких друзей Брюллова, он знал, что жить ему осталось недолго. Но такова была сила отпущенного ему дарования: прекратить творческий поиск он не мог и не хотел. В своем вердикте брюллововеды единодушны – если бы не ранняя кончина, мир увидел восхождение талантливого живописца к новым высотам: романтизм, пьянивший его в молодости, начал уступать место бескомпромиссному реализму – результату и горького жизненного опыта и напряженного размышления. И можно только сожалеть, что большая часть работы последнего периода находится за пределами России. Большая и, возможно, наиболее интересная их часть сосредоточена в частном собрании семейства Титтони.

Анджело Титтони, прятавший под личиной «скромного» сельского негоцианта пылкое сердце гарибальдийца, был близким другом художника: «С этим человеком я сошелся необыкновенно близко с самого первого знакомства. Мы привязались друг к другу необыкновенно. Я чувствовал над собой что-то вроде магнетической силы Титтони, которой и останусь покорен до самого последнего своего дня». Судьба распорядилась так, что последний свой день Карл Брюллов встретил в семействе своего друга. В крошечном местечке Манциана под Римом до сих пор стоит их дом. Потомки Анджело оставили в неприкосновенности комнату, где умер художник. Ради того, чтобы оградить картины их русского друга от губительного действия солнечного света, они даже вставили в окна вторые ставни. Гостям из России в этом доме рады и по сей день.

 

Мадейрский детектив

 

Смерть не в силах ставить точки в биографиях великих мастеров. Карл Брюллов в этом смысле не исключение. В 2000 году Третьяковская галерея готовила грандиозную персональную выставку Карла Брюллова. Творческая биография художника сканировалась чуть ли не по дням, и выяснилось, что «португальским периодом» всерьез никто практически не занимался. Сотрудница Третьяковки Елена Бехтиева решила проявить инициативу и попытаться разыскать на Мадейре новые материалы о художнике. Обнаружить нечто сенсационное она, естественно, не рассчитывала: в научном мире и крупицы новой информации ценятся на вес золота.

Ниточка потянулась от акварели «Пейзаж на острове Мадейра» из собрания Русского музея. Стремясь выяснить, какие именно места изображены на картине, Бехтиева добралась до музея «Кинта даш Крузеш», директор которого и поведал ей о некой донне Маргариде Лемуш Гомеш, в доме которой есть картина, по всей вероятности, принадлежащая кисти Брюллова. Чтобы в деталях изложить дальнейшие перипетии сюжета, надо писать роман, а не журнальную статью. Поэтому ограничусь лишь телеграфным изложением событий.

Елене Бехтиевой удалось познакомиться с владелицей картины. Донна Маргарида в авторстве Брюллова не сомневалась. Картина досталась ей от отца, известного на острове врача Жуау Лемуш Гомеша, который в свою очередь получил ее в подарок от благодарной пациентки донны Элены де Оливейра. Она приходилась сводной племянницей другому знаменитому врачу – Антониу Алвеш да Силва, лечившему Брюллова во время его пребывания на Мадейре и получившему картину в подарок от самого автора.

Полотно, изображавшее старинный форт Пику, могло претендовать на статус сенсации. Дело в том, что Брюллов никогда не писал так называемых чистых пейзажей. Они всегда были для него лишь фоном для портрета или жанровой сцены. А тут – самоценное произведение! Но Брюллов ли это? Установить авторство могла только экспертиза. Однако продавать семейную реликвию донна Маргарида не собиралась, а значит, не видела необходимости и в проведении экспертизы, даже в том случае, если бы она ей ни стоила ни гроша. В конце концов, какое было дело почтенной донне до переживаний русских искусствоведов? Ни то обстоятельство, что картина нуждалась в реставрации (влажный мадейрский климат ей явно на пользу не пошел), ни веские аргументы в пользу преимуществ музейного хранения такого сокровища, поколебать ее не могли. И приглашение в Москву на брюлловскую выставку с предложением выставить там картину, лед ее сердца не растопило. Уважая волю владелицы, Бехтиевой оставалось только отступиться.

На научной конференции, состоявшейся в рамках выставки, она поделилась с коллегами своей находкой, но ответного энтузиазма не встретила – специалисты знали, что «безлюдных» пейзажей Брюллов не писал, и никаких упоминаний о подобной картине в списке работ художника не существовало. В музейном мире верят не словам, а задокументированным результатам экспертизы, коих у Бехтиевой не было и быть не могло. Казалось бы, в этой истории можно ставить точку. Но после двухлетнего молчания донна Маргарида сама звонит Елене в Москву и заявляет, что готова не только провести экспертизу, но и продать картину Третьяковке, причем как можно скорее. Вот только экспертам, если они хотят удостовериться в подлинности картины, придется лететь в Лиссабон, везти «Форт Пику» в Москву владелица категорически отказалась.

Все было против третьяковцев: близилось Рождество, рейс в Лиссабон – раз в неделю, билетов нет, а нужно отправить в столицу Португалии не только группу экспертов, но и весьма увесистое оборудование. На помощь супруге и ее коллегам пришел Виктор Михайлович Бехтиев. Ему удалось совершить невозможное и организовать вылет специалистов. Авторство Брюллова было установлено, но праздновать победу было рано. Предстояло еще найти средства на покупку. И немалые. Музей такими, ясное дело, не располагал, а время поджимало. Третьяковка и владелица картины подписали протокол о намерениях, дававший музею право преимущественной покупки произведения в течение четырех месяцев. Однако спонсоров уговорить не удалось, и тогдашний директор ГТГ Родионов решил обратиться прямо к президенту. 28 июля 2003 года В.В.Путин подписал распоряжение выделить средства на покупку из резервного фонда. И когда вроде бы можно было вздохнуть с облегчением, из Португалии пришло известие, что донна Маргарида отказывается от своего намерения, поскольку срок договора не просто истек, а был превышен почти вдвое. Если бы не слаженные и быстрые действия всех заинтересованных лиц, маленький шедевр мог так и не вернуться на родину автора...

Незадолго до смерти Брюллов сетовал на то, что так мало успел сделать. Мы готовы с ним поспорить: то, что он оставил людям, малостью никак не назовешь, даже если речь идет не об апокалиптичном полотне, запечатлевшем гибель города, название которого известно всему миру, а о камерном пейзаже, изображающем никому неизвестную старую крепость.


Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская