Духовное завещание Герцена

Духовное завещание Герцена

Герцен (политический псевдоним Искандер) в сознании тех, кто вышел из советских школ, так и остался заложником ленинской формулировки. Им напоминать не надо, что Герцена «разбудили» декабристы, а тот, в свою очередь, «развернул революционную агитацию». Ну, еще помним, что он издавал за границей журнал «Полярная звезда» и газету «Колокол», где русские свободомыслящие люди публиковали то, что ни под каким видом не могло появиться в российских изданиях. Произведения Герцена, наиболее известные из которых «Кто виноват?» и «Былое и думы», читали, а тем более, нынче читают куда как меньше, чем книжки Гоголя, Тургенева, Гончарова.

Ярким беллетристическим талантом Александр Иванович не обладал, о чем приятель и соратник Виссарион Белинский честно замечал: «...главная сила его не в творчестве, не в художественности, а в мысли, глубоко прочувствованной, вполне сознанной и развитой». А между тем в его произведениях заключалась и своеобразная художественная сила. Переживший не одну личную трагедию, непосредственный свидетель и участник драматических моментов мировой истории, Герцен воспринимал жизнь как грандиозную драму, внутри которой естественно помещались и комические и трагические эпизоды. Это и была та самая «глубоко прочувствованная» мысль, о которой говорил Белинский.

Но до мыслей нынче охочи не многие гурманы. Человеком, который всей душой полюбил русского философа и революционного демократа Герцена, оказался в наши дни сэр Том Стоппард, знаменитый британский драматург, написавший для театра трилогию «Берег утопии», где наш герой в хорошей компании с Огаревым, Бакуниным, Тургеневым, Белинским из настоящей беды для русского школьника превратился в живого, объемного, чрезвычайно интересного человека. Произошло это, благодаря подвигу Российского молодежного театра, где с 2007 года играют трилогию, которая пользуется бешеным успехом у молодых зрителей. Стоппард, а вслед за ним режиссер Алексей Бородин называют Герцена «человеком на все времена».

Это сущая правда хотя бы потому, что каждое новое время меняет оптику, а порой разворачивает ее на сто восемьдесят градусов. Первый настоящий политический эмигрант Герцен (не считая разве что князя Андрея Курбского) объявляется то совестью нации, то изменником Родины, то патриотом, то космополитом, то радикалом, то либералом. «Герцен не эмигрировал, не полагал начало русской эмиграции; нет, он так уж и родился эмигрантом», – писал Федор Михайлович Достоевский.

На самом деле Герцен появился на свет незаконнорожденным, и это обстоятельство, вполне возможно, на подкорковом уровне ослабляло в нем корневые привязанности, формировало обостренную жажду свободы в насквозь несвободной стране.

Мать Герцена Луиза Гааг, уроженка немецкого города Штутгарта и отец, богатый русский помещик Иван Алексеевич Яковлев не оформляли свой брак официально, мальчик получил придуманную отцом фамилию, которая образована от немецкого слова Herz — «сердце».

С детских лет Александр прикипел к «потаенной» поэзии Пушкина, полной свободолюбивого духа. А одновременно насмотрелся на жизнь крепостных крестьян в собственном имении, и она вызывала в пылком юношеском сердце трепет и отвращение. К моменту казни декабристов, которые были кумирами молодого Герцена, протестное сознание окончательно оформилось. Его с Огаревым клятва отмстить за декабристов, данная на Воробьевых горах, стала отправной точкой последующей жизни.

При всех случаях перед нами личность, с младых ногтей обуреваемая мощным гражданским темпераментом и не желавшая его усмирять. Герцен — прямой предок отечественных бунтарей духа, тех, кто во все времена подвергается гонениям — сначала за неосторожно сказанное слово, потом за осознанно выражаемое свободомыслие и сознательную борьбу с режимом. Прежде, чем эмигрировать в Европу, он был арестован по глупому недомыслию, за то, что в компании друзей якобы распевал песни, порочащие царскую фамилию. Позже письмо неблагонадежного Герцена было перлюстрировано, и он загремел в долгую ссылку. Все шло к тому, чтобы бежать от несвободы туда, где, как ему казалось, можно дышать и продолжать служить.

Далее, уже из-за границы, Герцен пытался просветить российскую власть и российское общество в сторону демократии и цивилизованных форм существования. Он проповедовал свободу и вольно, и невольно. По крайней мере, свободу любви, вполне возможно, защищал в силу обстоятельств собственной жизни: сначала сам гулял и куролесил, вызывая ревность будущей жены, а затем и жена ответила ему «взаимностью», т. е. изменой. Дружбу почитал выше брачных уз и успешно делил с другом Огаревым его супругу, о чем без тени иронии повествует Г. Чернышевский в романе «Что делать?» и, напротив, с нескрываемой иронией – Т.Стоппард в «Береге утопии». «Вечно угрюмые постники мне всегда подозрительны; если они не притворяются, у них или ум, или желудок расстроены», – так писал человек, обуреваемый страстями и совершенно не обремененный ханжеской моралью.

Его так называемую «теорию разумного эгоизма» очень легко приспосабливали в качестве аргумента сменяющие друг друга отечественные идеологии. Однако стоит вслушаться в одну фразу: «Когда бы люди захотели вместо того, чтобы спасать мир, спасать себя; вместо того, чтобы освобождать человечество, себя освобождать, — как много бы они сделали для спасения мира и для освобождения человечества!». Так мог сказать только аристократ и духа и плоти, т. е. человек, который знает вкус хорошей жизни, не озлоблен убожеством собственного быта, волчьей борьбой за существование. Не оттого ли все, что он проповедовал, было, в сущности, красивой утопией, духовным пиршеством действительно свободного человека? Такие способны родить идею и возбудить ею других людей, однако революции совершают не высокие мечтатели, но обычные маргиналы, и в этом историческая трагедия всех революций.

Наряду с Чаадаевым и Белинским Герцен стал первым отечественным «западником», и отсюда следует вывод, что он был активным врагом «славянофильского направления» русской общественной мысли. Действительно, концепцию, как иронически излагал ее Герцен, «… род человеческий после разделения Римской империи одной долей сошел с ума, именно Европой, а другой в ум вошел, именно Византией и потом Русью. Если б татары не повредили, а потом Москва, а потом Петр, то и не то бы было», — он решительно не принимал. Но и знака равенства между ревнителями казенного патриотизма (чьими усилиями вскоре будет сочинена и поныне имеющая успех триада «православие, самодержавие, народность») и славянофилами Александр Иванович не спешил ставить.

«В Москве я все время ратовал с славянобесием и, несмотря на все, ей богу, люди там лучше, у них есть интересы, из-за которых они рады дни спорить» (из письма Белинскому). С ним был солидарен и Белинский, признавшийся, что «явление славянофильства — есть факт замечательный до известной степени», ибо «славянофилы» протестовали «против безусловной подражательности», их выступление было свидетельством «потребности русского общества в самостоятельном развитии». Западник Герцен не побоялся сформулировать и те взгляды, которые сближали его со славянофилами: «У них и у нас запало с ранних лет одно сильное, безотчетное, физиологическое, страстное чувство, которое они принимали за воспоминание, а мы — за пророчество: чувство безграничной, обхватывающей все существование любви к русскому народу, русскому быту, к русскому складу ума». А в то же время (в письме к Юрию Самарину ) явственно отмежевывался от них: «Для вас русский народ преимущественно православный… для нас русский народ преимущественно социальный…». И тем не менее, обосновывая свою теорию «русского социализма», не скрывал, что на формирование его мировоззрения одинаково повлияли две школы: «научная аналитическая, реалистическая» и «национальная, религиозная, историческая», сошедшиеся «на всех вопросах, касавшихся сельской общины и ее аграрных учреждений».

Вот – сам масштаб разногласий, где глубина размышлений и искренность чаяний совершенно не сопоставимы с уровнем нынешнего спора западников и почвенников, напоминающего, в лучшем случае, дешевый фарс. Современный державник объявляет либеральное движение проплаченным из-за границы, умалчивая при этом, кем проплачен он сам. Количество протестных телодвижений, как и все остальное, измеряется в дензнаках, по преимуществу, чужих. Меж тем, как в далекие времена Герцена люди ставили на кон средства исключительно собственные, иной раз безрассудно и, во всяком случае, бескорыстно.

По счастью, Александр Иванович был достаточно материально независим и не прозябал в эмиграции так, как многие его соотечественники. Он мог прилично жить и одновременно тратить деньги на дело своей жизни. Его пером в одинаковой степени водили ненависть к Николаю I и к Наполеону III, к русскому крепостнику и к европейскому мещанину. Великую французскую революцию 1848 года Герцен очень скоро оценил по заслугам, воодушевленный поначалу идеями свободы, глубоко мыслящий и чувствующий, необычайно совестливый («Беспощаднее инквизитора нет, как совесть»), Александр Иванович вздрогнул от обилия крови и жестокости. Это было вовсе не то, о чем он мечтал. Сила прежнего убеждения постепенно оставляла его, ибо он переставал понимать движущие механизмы и психологию общественных движений. Это одинаково относится к деятелям 60-х гг. в России (Чернышевский, Добролюбов) и к активистам марксистского социализма в Европе. Особая статья – русская «молодая эмиграция», люди, беззастенчиво вымогавшие у Герцена деньги на осуществление своих весьма сомнительных идей.

«Проповедовать с амвона, увлекать с трибуны, учить с кафедры гораздо легче, чем воспитывать одного ребенка», – к такому неожиданно простому человеческому выводу приходит Герцен. Или вот такое горькое соображение: «Шутить с мечтой опасно: разбитая мечта может составить несчастье жизни; гоняясь за мечтой, можно прозевать жизнь или из безумного воодушевления принести ее в жертву».

Любопытно в этой связи обратиться к потомкам Герцена. Это потомки сына Герцена Александра Александровича и дочери Ольги Александровны. От Александра, в частности, ведут свою родословную американец Майкл Герцен, филолог, создатель генеалогии семьи, и швейцарец Мишель Герцен, архитектор, музыкант. Герценовский ген оказался богат на воспроизводство интеллигенции, бизнесменов в роду почти нет, зато много представителей инженерии, медицины, искусства, гуманитарных наук.

Одним из прославленных потомков Александра Ивановича был внук, выдающийся специалист в области опухолевой хирургии Петр Александрович Герцен, чье имя носит теперь Московский научно-исследовательский онкологический институт.

В Доме-музее А.И.Герцена, что расположен на Сивцевом Вражке, рассказывают, как долго потомки Герцена не решались передавать на родину семейные реликвии. Музей существует с середины 70-х годов, но дары начали поступать только в конце 90-х. Потомки многие десятилетия находились в состоянии ужаса от советской пропаганды, объявлявшей человека, который был убежденным противником насилия и террора, предтечей большевизма. А в последнее десятилетие пошла буквально лавина экспонатов. Книги, рисунки, дневники, вещи, подаренные Натальей Герцен, Леонардом Ристом, Сержем Герценом, Симоном и Марселем Рист, Кристианом Амфу и другими членами семей, разбросанных по миру, составили в юбилейные дни выставку под названием «Вещи, которые были для нас святыней».

Теперь мы знаем, что экспорт в косное Отечество прогрессивных идей («Где не погибло слово, там и дело еще не погибло») из эмигрантского далека принес плоды, которые помудревшего с годами революционного демократа скорее обескуражили, нежели обрадовали. Он ставил на карту и свое состояние, и судьбы близких ему людей, но сам постепенно разочаровывался в западной цивилизации, а новых русских бунтарей попросту побаивался, ибо видел в них опасную ограниченность и очевидную агрессию.

Так вслед за Герценом происходило со многими российскими протестантами. История повторяется. Былое оборачивается дуростью, гражданский темперамент уходит на исполнение не героической драмы, а пошлого фарса. Но берег утопии по-прежнему остается желанным. «Нельзя людей освобождать к наружной жизни больше, чем они освобождены внутри. Как ни странно, но опыт показывает, что народам легче выносить насильственное бремя рабства, чем дар излишней свободы». Эти слова, сказанные радикалу Бакунину, воспринимаются как духовное завещание Герцена.

 

Фото предоставлены РАМТом


Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская
24 октября 2012

Дорогие друзья!

Приносим свои извинения в связи с задержкой публикаций на сайте в связи с техническим сбоем.

Мы делаем всё возможное!

15 марта 2010

15 марта пришла весть горькая и страшная — не стало Татьяны Владимировны Загорской, изумительного художника-дизайнера, отличавшегося безукоризненным вкусом, любовью к своему делу, высоким профессионализмом.

На протяжении долгих лет Татьяна Владимировна делала журнал «Страстной бульвар, 10» и делала его с таким пониманием, с таким тонким знанием специфики этого издания, с такой щедрой изобретательностью, что номер от номера становился все более строгим, изящным, привлекательным.

В сентябре 2009 года Татьяна Владимировна перенесла тяжелую операцию и вынуждена была отказаться от работы над «Страстным бульваром», но у нее оставалось еще ее любимое детище — журнал «Иные берега», который она придумала от первой до последней страницы и наполнила его своей высокой культурой, своим щедрым и светлым даром. Каждый читатель журнала отмечал его неповторимое художественное содержание, его стиль и изысканность.

Без Татьяны Владимировны очень трудно представить себе нашу работу, она навсегда останется не только в наших сердцах, но и на страницах журнала, который Татьяна Загорская делала до последнего дня с любовью и надеждой на то, что впереди у нас общее и большое будущее...

Вечная ей память и наша любовь!

25 декабря 2009

Дорогие друзья!
С наступающим Новым Годом и Рождеством!
Позвольте пожелать вам, мои дорогие коллеги, здоровья и благополучия! Радости, которое всегда приносит вдохновенное творчество!
Мы сильны, потому что мы вместе, потому что наше театральное товарищество основано на вере друг в друга. Давайте никогда не терять этой веры, веры в себя и в свое будущее.
Для всех нас наступающий 2010 год — это год особенный, это год А. П. Чехова. И, как говорила чеховская героиня, мы будем жить, будем много трудиться, и мы будем счастливы в своем служении Театру, нашему прекрасному Союзу.
Будьте счастливы, мои родные, с Новым Годом!
Искренне Ваш, Александр Калягин

***
Праздничный бонус:
Новый год в картинке
Главные проекты-2010 в картинке
Сборник Юбилеи-2010 в формате PDF

27 октября 2008

Дорогие друзья, теперь на нашем сайте опубликованы все номера журнала!
К сожалению, архивные выпуски доступны только в формате PDF. Но мы
надеемся, что этот факт не умалит в ваших глазах ценности самих
текстов. Ссылку на PDF-файл вы найдете в Слове редактора, предваряющем
каждый номер. Приятного и полезного вам чтения!