"Запертый ларец с потерянным ключом"

"Запертый ларец с потерянным ключом"

Санкт-Петербург. 1856 год. На фотографии С.Л.Левицкого запечатлена группа постоянных авторов журнала «Современник» - будущая гордость и слава русской литературы, ее «золотой фонд». На фотографии они с уверенностью смотрят в будущее – а как могло быть иначе, ведь у каждого за плечами не только ярчайший литературный дебют, замеченный критикой и читающей публикой, но и не менее громкое продолжение. И в этом смысле – все они равны: и самый молодой, двадцативосьмилетний Лев Николаевич Толстой в военном мундире, и самый старший – сорокачетырехлетний Иван Александрович Гончаров, совсем недавно, в том же 1856 году вступивший в должность цензора Петербургского цензурного комитета.

Они еще пока единомышленники, несмотря на жесткую запись в дневнике А.В.Дружинина: «Слышал, что по цензуре большие преобразования и что Гончаров поступает в цензора. Одному из первых русских писателей не следовало бы брать должности такого рода. Я не считаю ее позорною, но, во-первых, она отбивает время у литератора, а во-вторых, не нравится общественному мнению, а в-третьих, … в-третьих, то, что писателю не следует быть цензором».

Да, они единомышленники, все, кого собрал под своей обложкой один из лучших русских журналов той поры, и, может быть, сами не ведают, что пройдет совсем немного времени, всего лишь несколько лет, и судьба разведет их в разные стороны. Кто знает, почувствуют ли еще когда-нибудь Толстой и Островский, Григорович и Дружинин, Тургенев и Гончаров так остро общность своего назначения русского литератора? Порознь – будут чувствовать до конца жизни. А все вместе?..

Впрочем, откуда эта уверенность, это знание того, что они чувствовали? Фантазия, родившаяся от обычного, почти будничного факта: известный фотограф С.Л.Левицкий собрал и рассадил в несколько принужденных позах перед объективом тогдашний цвет русской литературы…

Это мы, потомки, ощущаем их родство, сопоставляя биографии, пристально вчитываясь в письма, дневники, художественное наследие. Это мы воспринимаем их как некое единое целое – великую русскую литературу - но забываем порой, что у каждого была своя дорога, своя судьба.

Случается – судьба, не разгаданная до конца по сей день; дорога извилистая и запутанная.

«Как сильна наша литература, если такой великолепный писатель, как Гончаров, ставился литературными мнениями и вкусами чуть ли не в конце первого десятка!» - это восклицание принадлежит Юрию Олеше. Оно поражает психологической точностью.

В самом деле, говоря о русской литературе позапрошлого столетия, мы рассуждаем о Пушкине и Лермонтове, Гоголе и Достоевском, Толстом и Тургеневе, Тютчеве и Островском, Лескове и Салтыкове-Щедрине, словно о добрых своих знакомых. Они вошли в наше бытие, став его частью – необходимой и неотменимой. А Иван Александрович Гончаров? Что мы знаем о нем? Да и многое ли было ведомо его современникам, оставившим добросовестно, порой и увлекательно написанные, но все же очень скудные воспоминания об этом писателе-чиновнике, одиноком холостяке, под конец жизни предавшем огню обширную переписку с теми, с кем сводила его в разные годы жизнь, и написавшем своего рода завещание под названием «Нарушение воли», в котором категорически запретил нам вмешиваться в свое прошлое?..

Нет, о Гончарове написаны статьи и монографии, наконец-то ближе к финалу ХХ века было выпущено академическое Собрание его сочинений, но ощущение неполноты, какой-то тайны все равно продолжает сопутствовать нашим размышлениям об этом удивительном писателе, чье творчество, идеально вписываясь в традицию, стоит все же несколько обиняком.

Гончаров и сам чувствовал, что отделен от своих современников словно стеклянной стеной. Об этом он писал в письме к А.Н.Майкову в 1859 году: «Во-первых, меня не любят за… характер, то есть, что у меня есть какой-нибудь характер, не искательный, не подладливый; угрюмость мою, охлаждение от лет принимают за гордость и не прощают мне этого, не прощают резкости; притом я ценсор, лицо не популярное… Тургенев, независимо от сильного таланта, мягок, готов сидеть со всяким, всюду идет… Я не умею и не могу, потому, между прочим, что у меня вся жизнь пронизана каким-нибудь самостоятельным – может быть, и уродливым, - но своим взглядом, идеею, воззрением, притом упорным, последовательным и верным себе воззрением. От этого я для всех почти, за исключением немногих друзей, «неприятный господин». Но пусть!»

А спустя почти два десятилетия, в 1876 году, Ф.М.Достоевский оставил свидетельство о своей встрече с Гончаровым на Невском проспекте: Федор Михайлович обратился к писателю с вопросом, все ли понимает он в текущей действительности, и услышал в ответ: «Мне дороги мои идеалы и то, что я так излюбил в жизни, прибавил он, я и хочу с этим провести те немного лет, которые мне остались, а штудировать этих (он указал мне на проходившую толпу на Невском проспекте) мне обременительно, потому, что на них пойдет мое дорогое время».

Гончаров сознательно оставался в стороне от «текущего», так горячо интересовавшего писателей-современников. Он был полностью погружен в свою жизнь, в которой служба, литература, быт сплавлялись в некое единство и друг без друга перестали бы существовать как жизненный путь художника. Он оберегал себя от любого вмешательства, посягательств «неустоявшейся действительности», ценя только твердо устоявшееся, определившееся, - и с каждым годом все больше и больше замыкался в своем «эстетическом монастыре».

 

В июне нынешнего года мы отмечаем 200-летие Ивана Александровича Гончарова, и, может быть, эта дата и станет для нас достойным поводом поразмышлять не о знаменитых трех его романах, не о статьях, которые вошли в школьные программы, а о совершенно уникальном произведении писателя – путевом дневнике «Фрегат «Паллада», пожалуй, лучшем произведении этого жанра в отечественной литературе. Даже странно представить себе, что создан этот дневник «домоседом» Гончаровым, прозванным в доме его друзей Майковых де Лень, который так не любил куда бы то ни было выезжать. Но, услышав однажды о том, что министр народного просвещения Норов предложил Аполлону Майкову плыть вокруг света на военном фрегате «Паллада» в Японию, секретарем при начальнике экспедиции адмирале Е.В.Путятине, а Майков от предложения отказался, Гончаров внезапно, по какому-то неясному ему самому душевному порыву решил проситься секретарем. Брошенная им там же, в гостиной Майковых, реплика вызвала бурю восторга и веселья: де Лень решил отправиться в кругосветное путешествие! Браво! Но Иван Александрович не шутил.

Несколько дней носился он по городу, собирая рекомендательные письма, необходимые бумаги. Куда девались его вечная степенность, медлительность? О непростом, довольно строптивом и привередливом характере Путятина Гончаров слышал немало – теперь важно было встретиться, познакомиться и – главное! – произвести благоприятное впечатление на адмирала. И в этом Гончарову повезло. Казалось, все складывается так, что путешествие необходимо, что сама судьба ведет Ивана Александровича в далекие дали на целых два года…

Может быть, для новых литературных впечатлений. Может быть, для познания себя самого. Может быть, еще с какими-то, высшими целями… Не случайно же, услышав о том, что Путятину нужен секретарь, писатель, по его позднему признанию, «радостно содрогнулся при мысли: я буду в Китае, в Индии, переплыву океаны, ступлю ногою на те острова, где гуляет в первобытной простоте дикарь, посмотрю на эти чудеса… Я обновился: все мечты и надежды юности, сама юность воротилась ко мне. Скорей, скорей в путь!».

Многие литературоведы сравнивали «Фрегат «Палладу» с пушкинским «Путешествием в Арзрум» - естественностью интонации, мастерством видения, глубиной обобщения и яркой образностью путевой дневник И.А.Гончарова действительно не раз напомнит прозу А.С.Пушкина. Но есть одна очень существенная отличительная деталь.

В русском, советском и зарубежном литературоведении исследования «Фрегата «Паллады», как правило, сводились к тому, чем обогатил Гончаров жанр путевого дневника, по сравнению, например, с «Письмами русского путешественника» Н.М.Карамзина и соответствующими европейскими романами эпохи Просвещения. Спору нет – здесь скрыт богатейший материал, который в разного рода параллелях и ассоциациях раскрывается широко и порой неожиданно. Но мне ни разу не доводилось встретить суждений о не только познавательном, воспитательном, но патриотическом – в том понимании, в котором существовало оно у русских литераторов – значении. А оно было весьма немалым.

Не будем забывать о том, что Иван Александрович Гончаров был государственным служащим с развитым гражданским чувством. В путешествие Е.В.Путятина влекли его не только интересы увидеть мир, познакомиться с далекими краями и совершенно новыми людьми, но и главная цель экспедиции – открыть пути для установления новых дипломатических и торговых отношений, прославить мощь и силу своей родины в тех краях, где о ней, быть может, никогда и не слышали.

Гончаров в своем путешествии не только писал подробные письма о путешествии своим друзьям Майковым, Языковым, Льховскому, не только вел дневниковые записи, о публикации которых поначалу и не думал, но и (это было важнейшей его обязанностью) вел судовой дневник, и участвовал во всех официальных встречах и переговорах, т.е. выполнял совершенно определенную функцию – чиновничью, как сказали бы мы сегодня. Но для писателя она была не просто чиновничьей, а очень серьезной, государственно значимой, связанной со служением России.

Работая над путевым дневником, Гончаров чувствовал себя как никогда прежде свободным – он не думал ни о критиках, ни о читателях, поэтому дал волю и своему юмору, иронии, но и романтическим порывам в описании отдельных мест и явлений природы, в описании морской стихии, но и реализму, в традициях и рамках которого лежало его творчество: «Чудеса поэзии! Я сказал, что их нет, этих чудес: путешествия утратили чудесный характер. Я не сражался со львами и тиграми, не пробовал человеческого мяса. Все подходит под какой-то прозаический уровень… Напротив, я уехал от чудес: в тропиках их нет. Там все одинаково, все просто. Все однообразно!». Но при этом – «нет, не в Париж хочу, не в Лондон, даже не в Италию… - хочу в Бразилию, в Индию, туда, где … человек, как праотец наш, рвет несеянный плод, где рыщет лев, пресмыкается змей, где царствует вечное лето». И ему довелось увидеть многое из того, о чем грезилось, другое дело, что столкновения мечты с реальностью оказывались порой разочаровывающими.

Жизнь на фрегате была достаточно сложной. Миссия, возложенная на Е.В.Путятина и высший состав «Паллады», командиром которой был опытный морской офицер И.С.Унковский, во многом невыполнимой – Гончаров с непревзойденным юмором и иронией описывает японские обычаи, ритуалы, всю бесконечно тянущуюся историю с приемом русской миссии, но ничего, кроме знакомства, достигнуто так и не было: закрытая страна не торопилась принимать послов из далеких земель, не стремилась устанавливать с ними каких бы то ни было отношений, потому что в своей закрытости, оторванности от всего мира черпала убежденность в собственной непобедимости и исключительности.

Но множество открытий ждало Гончарова по пути в Японию. Два месяца «Паллада» провела в английских доках – вместе со своими товарищами Иван Александрович с огромным интересом наблюдал за переоборудованием английских кораблей: на смену парусам приходил пар, и это было настоящей революцией, свидетельствующей о смене времен.

Исследователь творчества И.А.Гончарова Юрий Лощиц пишет: «Недаром Иван Гончаров об этом столкновении сообщает на первых же страницах «Фрегата «Паллада». Тем самым он готовит читателя к восприятию основной смысловой антиномии всей книги. Ибо за частным противостоянием паруса и пара откроется более общее противостояние – двух грандиозных мироукладов, двух возрастов человеческой истории. Один из них – возраст наивного детства, восторженно-беспомощной молодости человечества, возраст поэзии, веры в чудеса, надежд и грез. Сейчас, в середине ХIХ столетия, все сроки этого возраста явно истекают.

На первый план истории все увереннее выступает «зрелость» человечества… Право же, и ему, и его товарищам просто повезло, что они попали в этот узкий промежуток между историческими сменами

«Поэзия дальних странствий исчезает не по дням, а по часам, - пишет Гончаров в путевом дневнике. – Мы, может быть, последние путешественники, в смысле аргонавтов: на нас еще, по возвращении, взглянут с участием и завистью… Пройдет еще немного времени, и не станет ни одного чуда, ни одной тайны, ни одной опасности, никакого неудобства… Части света быстро сближаются между собой: из Европы в Америку – рукой подать; поговаривают, что будут ездить туда в сорок восемь часов – пуф, шутка, конечно, но современный пуф, намекающий на будущие гигантские успехи мореплавания».

 

Азию Иван Александрович Гончаров воспринял в какой-то степени как Обломовку: все охвачено сонным покоем – и море, и небо, и земля, и люди. Все мирно спят или пребывают в каком-то отупляющем забытьи, мысли текут медленно, слова струятся из уст, словно тихий ручеек…

А политическая обстановка вызывает все больше тревог: повсюду перо Гончарова отмечает английское влияние или хотя бы стремление к влиянию – на борту «Паллады» известно, что американцы пытаются опередить Россию на пути к Японии. Эскадра командора Перри движется к японским берегам той же, фактически, миссией: завязать торговые и дипломатические отношения. Но Япония – ближайший сосед России на Востоке и необходимо успеть первыми. Так, несмотря на плавное, размеренное течение путевого дневника в нем время от времени прорываются нотки тревоги, на мой взгляд, отчетливее прочего свидетельствующие о том, что Иван Александрович Гончаров осознавал миссию как дело, в первую очередь, государственное и патриотическое. Политика, как известно, белых пятен на своих картах не признает: если не союзника, то хотя бы надежного партнера в лице Японии, закрытой для всех (включая ближайших соседей китайцев), настороженной по отношению ко всему миру, обрести необходимо.

У островов Бонин-Сима к «Палладе» присоединились три русских военных корабля – «Князь Меншиков», «Оливуца» и «Восток». В бухту Нагасаки эта небольшая русская эскадра вошла тожественно и для японцев довольно грозно. Гончарову это показалось забавным – ведь на «Палладе» еще не знали, что японское правительство, напуганное военной угрозой командора Перри, склонялось уже к тому, чтобы заключить торговый договор с Соединенными Штатами.

Положение было очень и очень непростым – надо было сохранять доброжелательность, терпеть то, что японцы откровенно «тянули резину», действовать не угрозами, а лаской, порой и лестью. Три месяца ушло на то, чтобы разработать церемониал встречи с губернатором Нагасаки и дождаться ответа верховных властей, находящихся в Эдо, о встрече и деловых переговорах.

Гончаров, с одной стороны, возмущен тактикой японских чиновников, с другой же, пытается по-человечески понять и в чем-то даже оправдать их: «Иностранцы постучались в их заветные ворота с двух сторон. Пришел и их черед практически решать вопрос: пускать или не пускать европейцев, а это все равно для японцев, что быть или не быть. Пустить – гости опять принесут свою веру, свои идеи, обычаи, уставы, товары и пороки. Не пускать… но их и теперь четыре судна, а пожалуй, придет и десять, все с длинными пушками. А у них самих недлинные, и без станков, или на соломенных станках. Есть еще ружья с фитилями, сабли, даже по две за поясом у каждого, и отличные… да что с этими игрушками сделаешь?»

В этой очень важной для нас цитате точно и емко сформулированы те основные причины, по которым японцы так долго держали свою страну закрытой: еще в давние времена они осознали, что любое влияние разрушает самобытность и самодостаточность нации. Что лучше: прогресс, основанный на чуждых влияниях, несущий в себе столько же пороков, сколько благодеяний или длительное, медленное, но глубоко самобытное развитие путем совершенствования тех открытий, которые свершаются здесь, в глубине национального сознания и самосознания? Особенно – когда вокруг начинается и все более крепнет борьба за влияние, желание взломать замки страны и, фактически, утвердиться на этих территориях в качестве хозяев…

С явным сочувствием и пониманием пишет Гончаров: «Вот многочисленная кучка человеческого семейства, которая ловко убегает от ферулы цивилизации, осмеливаясь жить своим умом, своими уставами, которая упрямо отвергает дружбу, религию и торговлю чужеземцев, смеется над нашими попытками просветить ее и внутренние, произвольные законы своего муравейника противоставит и естественному, и народному, и всяким европейским правам, и всякой неправде».

Японские впечатления явились для Ивана Александровича Гончарова кульминационными в длительном путешествии. Если о других землях и странах писатель судил более «литературно», то о Японии – ведь это была цель миссии адмирала Путятина! – он думал с иной точки зрения, важной для нашей статьи.

Очень верно подметила американский литературовед Елена Краснощекова: «Объемные главы, посвященные Японии, - кульминация книги Гончарова, в них с наибольшей полнотой воплощаются все ее координаты. Недаром эти главы были сразу восторженно приняты критикой и почти немедленно вслед за журнальной публикацией вышли отдельной книжкой («Русские в Японии в конце 1853 и в начале 1854 годов. Из путевых заметок И.А.Гончарова. СПб., 1855)». Под «всеми координатами» мы разумеем не только то, о чем говорит исследователь (ее более прочего интересуют художественные, эстетические), но и этические – в первую очередь, связанные именно с российской государственностью и мотивом патриотизма.

«Русские в Японии» - это не те люди, которые живут на островных землях (таковых тогда просто не было), и не просто путешественники, приплывшие сюда, чтобы насладиться экзотикой и непривычностью новых земель. Это – те, кому доверено выполнить важнейшую дипломатическую, политическую миссию.

К встрече с Японией Иван Александрович Гончаров был подготовлен. Он читал и до путешествия, и во время путешествия много книг западных авторов, с восхищением читал и одну из увлекательнейших русских книг «Записки флота капитана Головнина о приключениях его в плену у японцев в 1811, 1812 и 1813 гг.», изданную впервые в 1814-м и переизданную в 1851-м. Стоит упомянуть, что японские историки, географы, этнографы, а порой и литературоведы судят сегодня об этих совершенно разных книгах на равных, рассматривая их как «научные источники», хотя «Фрегат «Паллада» менее всего претендует на подобное отношение.

Гончаров еще до встречи с Японией характеризовал ее как «запертый ларец с потерянным ключом», и нельзя сказать с уверенностью, что ключ этот писатель нашел после долгого пребывания в Стране Восходящего Солнца. С удивительным юмором описанные чиновники-японцы, их ритуалы, их умение «тянуть резину», не давая определенных ответов на четко сформулированные вопросы, их приверженность церемониалам и стремление как можно больше узнать, как можно меньше раскрыв – вызывают не просто улыбку, но смех, когда читаешь соответствующие страницы «Фрегата «Паллады». Но превалирует надо всем этим главное – невозможность выполнить задачу, в этот исторический отрезок времени являющуюся для России главнейшей. Или – одной из главнейших, потому что в момент путешествия на «Палладе» резко обостряются отношения России и Турции и становится ясно, что при малейшем намеке на начало войны Англия выступит союзником Турции. Но кроме того Гончаров воспринимает все, что видит вокруг себя в Японии, как сон – продолжение сна Обломова, словно герой его, преодолев огромное расстояние, оказался в родной Обломовке: «Мне не верилось, что все это делается наяву. В иную минуту казалось, что я ребенок, что няня рассказала мне чудную сказку о неслыханных людях, а я заснул у ней на руках и вижу все это во сне».

Тем не менее «неслыханные люди» вполне поддавались точной писательской зарисовке – их портреты, как вполне «живописные» словом, так и психологические остаются в памяти всех, кто читал «Фрегат «Паллада»: таковы, например, старики-консерваторы, из которых особенно выделялся один, высокопоставленный чиновник Тсутсуи Хизено-ками: «Мы так и впились в него глазами: старик очаровал нас с первого взгляда: такие старички есть везде, у всех наций. Морщины лучами окружали его глаза и губы; в глазах, голосе, во всех чертах светилась старческая, умная и приветливая доброта – плод долгой жизни и практической мудрости. Всякому, кто ни увидит этого старичка, захотелось бы выбрать его в дедушки». Таковы переводчики Кичибе и Эйноске, глава переговоров Кавадзи-Соиемонно-ками…

Гончаров выделяет из сонной массы лишь несколько лиц, но они не только чрезвычайно выразительны – в подобных людях видит писатель, прибывший в Японию с важной государственной миссией, залог успешного установления отношений. И главной задачей, по Гончарову, становится прежде государственных задач дипломатии и торговли завоевание доверия нации, уверение в том, что «мы пришли и живем тут для их пользы, а не для выгод».

«Мы», - комментирует эту запись Елена Краснощекова, - это цивилизаторы-воспитатели, к которым писатель причисляет и себя самого». И здесь кроется еще одна важнейшая этическая, гуманистическая идея «Фрегата «Паллада». В русском влиянии Иван Александрович Гончаров видит возможность приобщения другого народа, не столь цивилизованного, к ценностям великой культуры и православия. Увидев в самом начале путешествия, в Англии, гораздо более высокий уровень промышленного развития, отмечая потом в разных странах «английский след», Гончаров пришел к выводу, что приобщение именно к гуманистическим, духовным ценностям может дать народу земли, находящейся «в тридесятом царстве» (как писал он в ожидании встречи со Страной Восходящего Солнца) верный и чистый взгляд на окружающий мир. Тем более если мир этот настолько наивен и лишен каких бы то ни было влияний, как в Японии.

Но не стоит делать из этого вывод, будто Иван Александрович Гончаров идеализировал Россию своего времени: как государственный служащий, он лучше многих видел пороки устройства страны, осознавал, что она находится накануне глубокого кризиса, как писатель он понимал, что все это обаяние спящей Обломовки, «старая правда» бабушки Татьяны Марковны в «Обрыве», как бы ни были они дороги ему, будут сметены ураганом обновляющейся жизни, развивающейся цивилизации. И в этом будет правда жизни, ее течения, ее развития, ее природой установленной смены поколений. Но важнее прочего было для писателя сохранить, уберечь от разрушительного ветра какие-то очень важные ценности прежней жизни: ее идеалы, ее образ мышления, ее чистоту, ее веру.

И в Японии, подобной Обломовке, это было чрезвычайно важно, несмотря на то, что до революции Мэйдзи, взломавшей «запертый ларец», оставалось каких-то полтора десятка лет.

 

Изменило ли Ивана Александровича Гончарова его кругосветное путешествие? Да и очень. Особенно, если учесть, что в конце его он попал в Сибирь, где увидел много нового и радостного для себя. Его мысли о России, о ее судьбе выкристаллизовались в нем и позволили А.В.Дружинину признать: «Те силы, которых он еще не сознавал в себе, те стремления, которых он еще не признавал за собой до своих путешествий, ныне им сознаны и признаны». И речь здесь – не только о Гончарове-романисте, но и о Гончарове-гражданине.

После кругосветного путешествия Иван Александрович Гончаров приступил к завершению (фактически, к написанию, поскольку роман, в основном, существовал еще только в его воображении) «Обломова»; интерес к «общечеловеческим аспектам национальной ментальности стал превалирующим» (Е.Краснощекова) во втором романе писателя. А это было бы невозможно без узнавания иных национальных ментальностей, в первую очередь – японской. «Мы растем, но не созреваем», - такой приговор вынес Гончаров русскому обществу. Чем не «запертый ларец с потерянным ключом»?

И тогда, и сегодня, и, не дай Бог, завтра…


Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская
24 октября 2012

Дорогие друзья!

Приносим свои извинения в связи с задержкой публикаций на сайте в связи с техническим сбоем.

Мы делаем всё возможное!

15 марта 2010

15 марта пришла весть горькая и страшная — не стало Татьяны Владимировны Загорской, изумительного художника-дизайнера, отличавшегося безукоризненным вкусом, любовью к своему делу, высоким профессионализмом.

На протяжении долгих лет Татьяна Владимировна делала журнал «Страстной бульвар, 10» и делала его с таким пониманием, с таким тонким знанием специфики этого издания, с такой щедрой изобретательностью, что номер от номера становился все более строгим, изящным, привлекательным.

В сентябре 2009 года Татьяна Владимировна перенесла тяжелую операцию и вынуждена была отказаться от работы над «Страстным бульваром», но у нее оставалось еще ее любимое детище — журнал «Иные берега», который она придумала от первой до последней страницы и наполнила его своей высокой культурой, своим щедрым и светлым даром. Каждый читатель журнала отмечал его неповторимое художественное содержание, его стиль и изысканность.

Без Татьяны Владимировны очень трудно представить себе нашу работу, она навсегда останется не только в наших сердцах, но и на страницах журнала, который Татьяна Загорская делала до последнего дня с любовью и надеждой на то, что впереди у нас общее и большое будущее...

Вечная ей память и наша любовь!

25 декабря 2009

Дорогие друзья!
С наступающим Новым Годом и Рождеством!
Позвольте пожелать вам, мои дорогие коллеги, здоровья и благополучия! Радости, которое всегда приносит вдохновенное творчество!
Мы сильны, потому что мы вместе, потому что наше театральное товарищество основано на вере друг в друга. Давайте никогда не терять этой веры, веры в себя и в свое будущее.
Для всех нас наступающий 2010 год — это год особенный, это год А. П. Чехова. И, как говорила чеховская героиня, мы будем жить, будем много трудиться, и мы будем счастливы в своем служении Театру, нашему прекрасному Союзу.
Будьте счастливы, мои родные, с Новым Годом!
Искренне Ваш, Александр Калягин

***
Праздничный бонус:
Новый год в картинке
Главные проекты-2010 в картинке
Сборник Юбилеи-2010 в формате PDF

27 октября 2008

Дорогие друзья, теперь на нашем сайте опубликованы все номера журнала!
К сожалению, архивные выпуски доступны только в формате PDF. Но мы
надеемся, что этот факт не умалит в ваших глазах ценности самих
текстов. Ссылку на PDF-файл вы найдете в Слове редактора, предваряющем
каждый номер. Приятного и полезного вам чтения!