В себе несем свое изгнанье мы...

В себе несем свое изгнанье мы...

Макс Волошин тамиздатский и самиздатский

 

В московском издательстве «Эллис-Лак» вот-вот выйдут в свет последние тома первого и самого полного Собрания сочинений Максимилиана Александровича Волошина (1877–1932), замечательного поэта символистской эпохи в русской литературе и культуре, живописца-акварелиста, литературного и художественного критика. Собиранием и выверкой текстов, их историко-литературным комментированием занималась (любовно и со всем тщанием) авторитетная группа специалистов, привлеченных Пушкинским Домом (Институтом русской литературы РАН), под руководством и главном участии инициаторов издания, ведущих российских волошиноведов Владимира Петровича Купченко и Александра Васильевича Лаврова (имя первого с тома, вышедшего в 2005 г., печатается в скорбной рамке: Владимир Петрович скончался в июне 2004 г., успев, однако, исполнить значительный объем работы, представленный во всех томах Собрания).

 

РУКОПИСЬ ИЗ КАЗЕМАТОВ КГБ

 

Однажды (было это в 1996 году) в разговоре о Волошине с издательским редактором и поэтессой Баженовой упомянулось имя В.П.Купченко, с которым лет за десять до этого мне довелось повстречаться в коктебельском доме творчества. Там же и намного раньше подружились с ним супруги И.Н. и М.Н.Баженовы, увлеченные собиратели «всего-всего» Волошина и Ахматовой.

Не хотите ли почитать книгу Владимира Петровича? Володя наш, мой и моего мужа, приятель, а еще — отец-основатель волошинского музея в Коктебеле, автор сотни публикаций о поэте и – первого документального его жизнеописания. Оно только что издано. Поверьте, необычайно интересное. Даст фору любой биографии из ЖЗЛовской серии.

Тогда же Ирина Николаевна вручила мне на прочтение книгу, как позже выяснилось, не только интересную, но и судьбы трагической. «Разразилась катастрофа», – вспоминал позже автор: его рукопись, едва родившись, была отнята и упрятана в брежневско-сусловские казематы. А далее – допросы в течение полугода, обыски, унижения, навлекшие беды на писателя, укоротившие его жизнь. Но счастью его не было предела, когда он через пятнадцать лет, утративший, казалось, навсегда надежду вновь увидеть труд лучшей поры своей жизни, получил повестку со сверхвежливым приглашением явиться туда-то и забрать свое диссидентское детище.

«Освобожденная» в 1988 г. рукопись после этого начала отсчитывать второй горестный круг, на этот раз круг хождений по издательствам. Биографический роман, хвалимый, превозносимый и редакторами, и рецензентами, тем не менее побывал в шести (!) издательствах и наконец седьмому – петербургскому «Logos`у» – удалось его выпустить в свет. «Странствие Максимилиана Волошина: Документальное повествование» вышло в 1996 году в серии «Судьбы. Оценки. Воспоминания» и сразу оказалось в раритетах. Даже по тем не легким для издателей временам поистине смешон был его вовсе не ЖЗЛовский тираж: 500 экземпляров, что сделало книгу недоступной даже для специалистов, не говоря уже о читателе массовом, для коего она как раз и писалась.

Легко и увлеченно читалось это талантливое жизнеописание, читалось не раз, пока не написалась статья и о книге, и об авторе, и о Волошине, занявшая страницу в газете «Книжное обозрение». Публикация помогла тогда издательству принять решение о дополнительном тираже, в пять раз превысившим первый.

 

«ДО СИХ ПОР НЕ РАССТРЕЛЯН…»

 

Эту фразу, кровь леденящую, однажды Волошиным с болью написанную, он повторял и мысленно, и вслух едва ли не всякий год после того, как Россию кровавым смерчем потряс большевистский переворот. Классик Серебряного века, ставший, по словам его друга, известного переводчика и литературоведа Евгения Ланна, «подземным классиком» – потаенным, неиздаваемым, обругиваемым, – избегал прямо-таки необычайным чудом то и дело накатывавшихся на всю страну белых и красных репрессий. Каково было ранимой душе Волошина, когда узнавал он, что расстреливались или высылались в пожизненное изгнание те, с кем он близко общался, когда он

 

И сам читал в одном столбце с другими

В кровавых списках собственное имя.

 

О десятках таких эпизодов рассказано и в мемуарных томах Собрания, и в книге Купченко. Они нам раскрыли не только тайну драматической судьбы «мудреца коктебельского… с опытом жизни, своей сединой пропудренного» (А. Белый). Они еще и объясняют, почему его имя и его книги в советские десятилетия оказались казненными забвением.

«Нам памятны благородные поступки поэта в годы Гражданской войны. Он рисковал жизнью, когда в его доме скрывались коммунисты-подпольщики, он ходатайствовал и добивался освобождения людей, заподозренных в большевизме». Эти лукаво-осторожные слова написал в 1988 году С.С.Наровчатов, представляя читателям, точнее – пробивая так выход в свет (да еще в серии «Литературные памятники») книгу «Лики творчества», которая наконец-то открыла путь к читателями и другим сочинениям Волошина (на титуле этой книги, как и большинства других, вышедших вслед за нею, читаем уже нам знакомые имена: подготовили В.П.Купченко и А.В.Лавров).

В чем же слукавил автор «Предисловия»? А в том, что знал, но не стал раскрывать, как Волошин, без стеснения эксплуатируя свою высокую репутацию и чтимое всеми свое имя, спасал от беззакония и красных, и белых. Для него все они были не белые и не красные, он спасал просто людей. Не только близких и дорогих его сердцу, но и совсем незнакомых, тех, кого считал безвинно попавшими в застенки. Однажды ему удалось расположить к себе даже председателя ЧК в Феодосии. Чекист-палач, воспылавший симпатией к поэту, предложил ему просмотреть списки смертников и вычеркнуть кого сочтет нужным – «по одному из каждой партии». В первом же списке поэт обнаружил и свое имя. Впоследствии он вспоминал эту жуткую историю: «Палач-джентльмен. Очень вежливый. Все делает собственноручно, без помощников… Сам обходит лежащих носом в землю со связанными на спине руками и каждому аккуратно пускает пулю в затылок. Иногда напивался и говорил сестре милосердия: “Ох, лезут, сестрица, лезут из-под земли”».

Волошину тогда удалось выявить страшную статистику большевистского террора в Крыму: «За первую зиму (1920 года. – Т.П.) было расстреляно 96 тыс. – на 800 тыс. всего населения, т.е. через восьмого. Если опустить крестьянское население, не пострадавшее, то городского в Крыму 300 тыс., т.е. расстреливали через второго. А если оставить только интеллигенцию, то окажется, что расстреливали двух из трех» (из письма К.В.Кандаурову от 15 июля 1922 года).

Купченко в книге приводит свидетельство Ф.Г.Раневской, впоследствии нашей знаменитой актрисы: «Однажды Волошин пришел к ней с заплаканными глазами: ночью шли расстрелы, он слышал треск пулеметов». Рвущие сердце боль, отчаяние, гнев поэт в те годы выразил в самом трагическом своем цикле «Стихи о терроре». Изданная не в России, а в «тамиздате», в Берлине, книга эта (шестая из прижизненных изданий его стихов) потрясла страшной правдой всех изгнанников. По силе воздействия ее приравняли к другой великой книге о поре безвременья, постигшей Россию, – эпопее (тоже крымской) И.С.Шмелева «Солнце мертвых», написанной не без влияния волошинских стихов.

Так какой же была позиция Волошина в эти годы безумств революционных фанатиков? Над схваткой? Нет-нет, словом и делом он страстно сражался с торжествующим вандализмом, против палаческих бесчинств бесов XX века, поправших все нравственное. «Я не нейтрален, а гораздо хуже, – опасно откровенничал Волошин в письме от 12 января 1924 года к одному из своих недругов («напостовцу» Б.М. Талю, в 1937-м расстрелянному), – я рассматриваю буржуазию, белых и красных, как антиномические выявления единой сущности. Какой сущности? Да конечно же, преступной», – уточняет поэт.

Вот почему, получив возможность вглядеться в судьбу замолчанного поэта, мы видим: это был мятущийся гуманист, который избрал позицию рыцаря между двумя баррикадами, спасающего человеческое в Человеке. Это была третья баррикада, где и в другие времена ратоборствовали лучшие из интеллигентов. Боролись, не считаясь с тем, что жертвовали собой и лишь в часы уединения задавались вместе с Волошиным тревожным вопросом: «Кто же меня повесит раньше – красные за то, что я белый, или белые за то, что я красный?» Эти строки поэт внес в мемуарные записи последних месяцев своей жизни, где он приводит письмо к многолетнему другу, преподавательнице из Феодосии А.М.Петровой, посланное ей в сентябре 1921 года. Читаем: «Современность доходит до меня в виде угроз: знакомые и друзья считают долгом осведомлять меня о разговорах, ведомых по моему адресу. По очереди все меня предупреждают: “Берегитесь Чека – оно очень настроено против Вас и непременно Вас арестует, как сочувствующего белым”. А с другой стороны: “Ну как только будет перемена, мы расправимся с В. в первую голову. Он еще поплатится за свой большевизм”. Deus pays! (Два отечества! – Ред.) Приятно родиться поэтом в России. Приятно чувствовать сочувствие и поддержку в безымянных массах своих сограждан» (Собр. соч. Т. 7. С. 382).

Восстанавливая истину об этих долго замалчивавшихся или искаженно толковавшихся страницах жизни поэта, Купченко впервые опубликовал свидетельства о том, какой мировоззренческой платформой Волошин воодушевлялся и что в окружающем водовороте событий решительно отвергал. Именно эти главы его книги и послужили в первый черед причиной ареста его рукописи и гонений, обрушившихся на автора. Даже полувека, прошедших после смерти Волошина, оказалось мало для того, чтобы могли быть приняты или хотя бы поняты и правильно истолкованы его суждения и о своем пропахшем порохом и тленом времени, и о самом себе в этом времени.

«Стрельба. Убийства». «Общее бегство» – заносит в тетрадь Волошин весной 1918-го. Мучительный для всех вопрос: «Бежать из залитой кровью России? Остаться?» — тревожил, конечно же, и его. Уезжавший из России А.Н.Толстой зовет Волошина с собой, на что Максимилиан Александрович отмахивается: «Нет, Алехан. Когда мать больна, дети остаются с нею». (Напомним: Толстой, отвергнутый эмиграцией, был в 1923 году позван в Москву, которая «возвращенца» обласкала, приютила в барском особняке и наградила почестями, о коих «советский граф» и не мечтал.) В ту пору, когда поэты (и, конечно, не только они) расстреливались, изгонялись из страны или, спасая жизни, бежали из нее сами, Волошин, откликаясь на смерть Блока и гибель Гумилева от большевистской пули, написал в ноябре 1921 года (он в это время лежал в феодосийской больнице) свой ответ бегущим из отечества, перекликающийся с знаменитым стихотворением Анны Ахматовой «Мне голос был. Он звал утешно: <…> Оставь Россию навсегда». Волошинское стихотворение «На дне преисподней» (в одной из рукописей оно называлось «Anno Domini 1921») тотчас оказалось в числе тех, что ходили в самиздатских списках, и попало в Берлин, в тамиздатское издание цикла «Стихов о терроре». Вот эта исповедь:

 

С каждым днем всё диче и всё глуше

Мертвенная цепенеет ночь.

Смрадный ветр, как свечи, жизни тушит:

Ни позвать, ни вскрикнуть, ни помочь.

 

Темен жребий русского поэта:

Неисповедимый рок ведет

Пушкина под дуло пистолета,

Достоевского на эшафот.

 

Может быть, такой же жребий выну,

Горькая детоубийца – Русь!

И на дне твоих подвалов сгину,

Иль в кровавой луже поскользнусь,

Но твоей Голгофы не покину,

От твоих могил не отрекусь.

 

Доконает голод или злоба,

Но судьбы не изберу иной:

Умирать, так умирать с тобой,

И с тобой, как Лазарь, встать из гроба!

 

 

«ЕДИНСТВЕННЫЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЦЕНТР В РОССИИ»

 

Как известно, Волошин с юношества любил странствовать. Географический указатель мест, где бывал, откуда и куда он писал, занимает в т. 7 его Собрания тринадцать страниц: названы десятки стран и территорий, сотни городов и весей. Но этой «страсти к перемене мест» нежданно и не по его воле настал конец. Совпадение это или умысел – не станем разбираться, но отметим: случилось это после большевистского переворота в 1917-м, когда поэта, по выражению одного из его друзей, «приковали к одной точке земшара». Этой «точкой» стала любимая им Киммерия, Крым и ныне всем известный, «легендарный Коктебель» (В.К. Звягинцева), «волошинская столица», из которой выезжал он нечасто, ненадолго и, увы, ни в коем случае за пределы России. Однако связь его с «земшаром» не прервалась. Она многоголосо продолжилась прежде всего в переписке (в его Собрании письма, а их в архивах тысячи, заняли четыре тома).

В эти же годы поэт все большее утешение находит в том, что возрождает и множит давнюю, начавшуюся еще в первые годы века, славу своего коктебельского пристанища. «Я превратил свой дом в бесплатную колонию для писателей, художников и ученых, и это дает мне возможность видеть русскую литературу у себя, не ездя в Москву и СПб.». Друзья ежегодно и летом, и зимой съезжаются к Волошину не только отдыхать, но и писать, вести нескончаемые споры, читать только что сочиненное… Гостивший в августе 1924 года, за месяц до своей кончины, В.Я.Брюсов восхищенно писал ему: «Я думаю, что в настоящую минуту Коктебель является единственным литературным центром в России… В Москве… я могу перевидать столько людей в разных местах в течение недели, месяца, могу собрать у себя раз в год на именины своих друзей, но иметь постоянно вокруг себя такой круг и вести настолько интересные и содержательные беседы я не имею возможности».

Список друзей, гостивших у него в те времена, огромен, исчисляется сотнями. Назовем свидетельства лишь некоторых, из числа тех, кто ныне всем известны.

Очередной массовый съезд волошинских дачников в 1917 году из-за революционных событий начался с опозданием – в июне. Приехали М. Горький, его врач М.П.Манасеин, дочь историка, поэтесса Поликсена Соловьева, Владислав Ходасевич с племянницей-художницей Валентиной Ходасевич, сестры Анастасия и Марина Цветаевы (с мужем Сергеем Эфроном), Георгий Шенгели, живописец П.П.Кончаловский…

Дачникам жилось не комфортно и не сытно. «Никогда, кажется, я не знал такого постоянного, неуемного голода, как в Коктебеле», – вспоминал Эренбург. Но комфортность тысячекратно возмещалась пиршеством общения. «У нас зимовали Мандельштам, Эренбург», – читаем в дневниках 1919 года. Поездкой к Волошину летом 1921-го завершил свою жизнь Н.С.Гумилев («осенью был расстрелян по обвинению в NN заговоре» вместе с шестьюдесятью деятелями культуры и науки). Е.И.Замятин побывал здесь в 1923 и 1929-м, написав в своем «Буримэ»: «В засеянном телами Коктебеле… шествует, пугая женщин, Макс». (Автор объявленного крамольным романа «Мы» бежал в 1931-м от расправы в эмиграцию.) А вот «Брюсов на лоне природы», обратившийся к Волошину с посланием: «…наш Орфей, царь области рубежной… / Ты, ты изваял этих гор хребет, / Им оградил себя от горьких лавров» (август 1924, за месяц до кончины). Э.Ф.Голлербах (1925): «Не ведаю, столетье иль неделя / Мной прожита в кругу его пенат, / Но память вдалеке от Коктебеля / Не раз с тоской оглянется назад». Вс. А.Рождественский: «Я пью его бесед неистощимый хмель…»; 1929. М.С.Петровых: «О, как молодо водам под кистью твоей». М.И.Цветаева: «Макс, до чего мне вечно / Было в твоей груди!»; «…Вожатому – душ, а не масс! / Не двести лет, не двадцать, / Гора та – как бы ни звалась – / До веку будет зваться / Волошинской».

Зимой 1919 года Волошину удалось вырваться в Одессу (из коей возвращался морем и с большими приключениями). Здесь он гостит у И.А. и В.Н. Буниных. «Волошин часто сидит у нас по вечерам, – записывает будущий нобелевский лауреат. – По-прежнему мил, оживлен, весел. “Бог с ней, с политикой, давайте читать друг другу стихи!”» (Бунин И. А. Окаянные дни. М., 1990. С. 282). Волошин в эти одесские месяцы читает стихи, выступает с речами охотно и всюду: в Литературно-художественном кружке, Клубе увечных воинов, на собраниях «Среды» и «Зеленой лампы», в «Устной газете»… И даже изредка печатается: выбор для этого у него был огромный – в Одессе издавалось тогда 20 газет и 12 журналов.

Как проходили волошинские вечера, Бунин записывает, вспоминая заседания в Художественном кружке: «Очень людно, много публики и всяких пишущих, “старых” и молодых. Волошин бегает, сияет, хочет говорить о том, что нужно и пишущим объединиться в цех. Потом, в своей накидке и с висящей за плечом шляпой, – ее шнур прикреплен к крючку накидки, – быстро и грациозно, мелкими шажками выходит на эстраду: “Товарищи!” Но тут тотчас же поднимается дикий крик и свист: буйно начинает скандалить орава молодых поэтов, занявших всю заднюю часть эстрады: “Долой! К черту старых, обветшалых писак! Клянемся умереть за советскую власть!” Особенно бесчинствуют Катаев, Багрицкий, Олеша. Затем вся орава “в знак протеста” покидает зал. Волошин бежит за ними – “они нас не понимают, надо объясниться”» (там же, с. 283). Ответ он получил на следующий же день в «Известиях»: «К нам лезет Волошин, всякая сволочь спешит теперь примазаться к нам».

Чураясь политики и не ища места в противоборствующих станах, Волошин, однако, высказывался о своей идейной позиции без обиняков и лукавств – честно, прямо, отважно. Разве не надобилась отвага, чтобы (заметьте: в 1923 году!) заявить, например, такое: «От марксизма и экономического материализма мои мозги просто тошнит»? (Из письма к другу-однокласснику А.М.Пешковскому от 23 декабря 1923 года.) Или более спокойно, но с той же определенностью: «Марксизм и экономический материализм мне глубоко чужды – всей моей натуре и всему моему образу мыслей, которые совершенно не терпят ни политики, ни системы марксовых классификаций, ни самого понятия материализма, который считаю научным абсурдом» (из письма к большевику И.З.Каменскому от 1 января 1924 года).

Горестно взирал Волошин и на то, как с годами все более беспощадно бесы, захватившие власть, подминали литературу и культуру, порабощали таланты. «Теперь, – пишет Волошин в 1924 году, – фактически пропускается только то, что согласно с марксистской идеологией. Это уже чисто религиозный фанатизм, а не политика» (из письма тому же Каменскому). В эти годы не печатаемый писатель работает над книгами «Киммерийские сумерки», «Путями Каина», переводит любимых Поля Клоделя, Анри де Ренье, Вилье де Лиль Адана, готовит к изданию второй, третий и четвертый тома (первый вышел в 1913-м) своей критической прозы «Лики творчества» (ныне они впервые полностью в составе его Собрания). Но ничего этого читатели тогда, в 1920-е, не получили. Более того: в России больше не выйдет ни одна из волошинских книг. Поэт «изневоленной Руси» назвал свои новые сочинения «рукописями, запечатанными в бутылку при кораблекрушении. Может, выплывут и кому-то станут нужными. Но когда? Кому?» Ответа он при жизни так и не получил. Волошин взялся тогда рассылать свои стихи не только друзьям, но и случайным знакомым, в том числе слушателям на своих чтениях и литературных вечерах, всем, кто хоть как-то проявлял свой интерес к ним. Более того: он просит свои стихи «переписывать и раздавать всем». «Первый в России самиздат!» – восклицает, рассказывая об этом, Купченко. (В скобках заметим: самиздатство со дня появления стало занятием опасным, за хранение его стихов арестовывали и даже расстреливали, как математика Д.Д.Жуковского, сына известной поэтессы Аделаиды Герцык.)

Правда, однажды обманчиво мелькнула надежда что-то издать: приятели устроили 2 апреля 1924 года его выступление не где-нибудь, а в самом «логове льва» – у Льва Каменева в его кремлевской квартире. Выслушав чтение стихов Волошина, большевистский босс пишет записку в Госиздат, поддерживая просьбу об издании книги хотя бы «на правах рукописи», т. е. опять самиздатскую. Но как только поэт ушел, тут же, не стесняясь других еще не ушедших писателей, отзвонил издателям: «К вам придет Волошин с моей запиской – не придавайте ей никакого значения».

Что же Волошин писал такого, что тотчас вызывало или лживый, или лукаво уклончивый, или вежливый, но – отказ? Чтобы понять это, приведем только одно стихотворение (актуальное и сегодня, а таких у поэта десятки), которое удалось Купченко (и издательству «Книга») неведомо как напечатать еще в 1988 году в составе всего цикла «Путями Каина» (по сути антибольшевистского). Вот этот героический текст:

 

В нормальном государстве вне закона

Находятся два класса:

Уголовный

И правящий.

Во время революций

Они меняются местами, –

В чем

По существу нет разницы.

Но каждый

Державшийся во власти, сознаёт

Себя державной осью государства

И злоупотребляет правом грабежа,

Насилий, пропаганды и расстрела.

Чтоб довести кровавый самогон

Гражданских войн, расправ и самосудов

До выгонки нормального суда,

Революционное правительство должно

Активом тЕррора

Покрыть пассив усобиц.

Так революция,

Перетряхая классы,

Усугубляет государственность.

При каждой

Мятежной спазме одичалых масс

Железное огорлие гарроты

Сжимает туже шейные хрящи.

Благонадежность, шпионаж, цензура,

Проскрипции, доносы и террор –

Вот достижения

И гений революций!

12 апреля 1922

 

«Такого» Волошина, конечно, не печатали, но и другого тоже не пускали к читателям. О нем лишь писали. Как писали? Из многих текстов назовем характерный: Б.Таль. Поэтическая контрреволюция в стихах М.Волошина // На посту. 1923. № 4 (ноябрь). Посылая Волошину журнал с этой статьей, В.В.Вересаев 28 декабря 1923 года пишет: «Против Вас сейчас вообще идет кампания и оставить без опровержения сообщений о Вашем сотрудничестве в заграничных журналах – нельзя».

 

ПРОПАВШЕЕ ПИСЬМО О ТЕРРОРЕ

 

Как же книга Волошина о красно-белом терроре попала в эмиграцию? Неужто бесстрашно решился на отчаянное – сам послал? Об этом подробно рассказал в трехтомных мемуарах Роман Борисович Гуль (см. его «Я унес Россию. Апология эмиграции. Т. 1. Россия в Германии». Нью-Йорк, 1981). Не станем пересказывать его воспоминания, а дадим высказаться ему самому. Вот что запомнилось бывшему секретарю редакции берлинского журнала «Новая русская книга»:

 

Был январь 1923 года. Во второй половине дня в дверь редакции позвонили. Я отворил. Передо мной – скромно одетая женщина с удивительно приятным, строгим лицом. Она спросила, здесь ли профессор Ященко? – «Да, пожалуйста». И она вошла. Ященке она была незнакома. Поздоровавшись, он предложил ей сесть (у нас было хорошее, большое кресло для посетителей) и спросил, чем может служить.

Я сидел за своим столом. Женщина эта – явная интеллигентка, правильное хорошее лицо, красивые карие глаза. И во всем ее облике – какое-то удивительное спокойствие. В руках у нее – кожаный портфель. Глядя на Ященко, она сказала негромким грудным голосом: «Я к вам от Максимилиана Александровича Волошина». От неожиданности Ященко даже удивленно-вопросительно полувскрикнул: «От Макса?!» – «Да, от Максимилиана Александровича». – «Значит, вы из Крыма?» – «Я была у него в Коктебеле. И он просил меня передать вам письмо и рукопись в собственные руки». – «Очень, очень рад…», – бормотал несколько пораженный Ященко (он с Волошиным был дружен еще по России).

Женщина вынула из портфеля тетрадку и довольно толстую рукопись на отдельных листах. «В тетради – личное письмо вам, а это – стихи Максимилиана Александровича, которые он просил вас опубликовать за границей, где вы найдете возможным». Ященко все взял. Стал расспрашивать, как Волошин живет, давно ли она его видела, остается ли она за границей или возвращается назад. «Нет, я не остаюсь, – с легкой улыбкой сказала она, – я скоро уеду назад… может быть, я еще зайду, если разрешите. – «Конечно, конечно, буду очень рад…» – забубнил Ященко. Она встала, простилась с Ященко и кивнула мне. Я проводил ее до входной двери.

В редакции наши письменные столы были приставлены один к другому спинами. Так что мы сидели друг против друга. Конечно, стихи Волошина, переданные из рук в руки, меня заинтересовали. Но Ященко погрузился в чтение письма, оно было страниц в сорок-пятьдесят. А я – в какую-то редакционную работу. Но вскоре читать спокойно Ященко уже не мог, он то и дело восклицал: «Ужас!.. Черт знает что!..» И вдруг, прервав чтение, сказал: «Р<оман> Б<орисович>, это что-то невероятное, я прочту вам…» И стал читать письмо вслух. Волошин сначала писал, что посылает письмо с очень верным человеком. «Стихи о терроре» просит опубликовать там, где Ященко сочтет правильным, так как «здесь» они опубликованы быть не могут. Дальше Волошин описывал свою жизнь в Коктебеле, во время гражданской войны и после нее, когда в Коктебель приехал «очищать Крым» важный посланец Кремля Бела Кун, поселившийся в доме у Волошина.

<…> В Крыму верховный руководитель террора Бела Кун (венгерский коммунист. – Ред.) и его напарница Землячка расстреляли больше ста тысяч (!) бывших военнослужащих (белых), которым сначала была «дарована амнистия». Для процедуры расстрела составлялись списки, но они были недостаточны, и «остряк» Бела Кун приказал всем, всем, всем бывшим военнослужащим под угрозой расстрела зарегистрироваться «для трудовой повинности». И вот по этим-то спискам для «трудовой повинности» Бела Кун с Землячкой и повели массовые расстрелы. Спаслись единицы из незарегистрировавшихся и сумевших бежать из Крыма. Впоследствии такие марксистско-ленинские массовые убийства людей перешли в Китай, в Камбоджу, во Вьетнам, в Эфиопию. И к Гитлеру. По свидетельству Раушнинга, «фюрер» среди близких людей говорил, что он «многому научился у марксистов».

Макс Волошин в письме к Ященко необычайно сильно описывал эти кровавые дни. Волошин писал, что он и день и ночь молился за убиваемых и убивающих. Он писал, что они много и долго разговаривали с Бела Куном и у них установились какие-то «дружеские» отношения. Чем Волошин покорил Бела Куна? Вероятно, душевной чистотой. По письму, Бела Кун сошелся с ним настолько, что разрешил Волошину из «проскрепционных списков» вычеркивать одного из десяти. Волошин описывал, каким мучением для него было это вычеркивание «десятого», ибо он знал, что девять будут зверски убиты. Волошин писал, что в этих проскрепционных списках он нашел и свое собственное имя, хотя ему и не надо было регистрироваться как человеку штатскому и не белому. Но его имя вычеркнул сам страшный новый друг – Бела Кун. <…>

Письмо было потрясающее, больше чем страшное и какое-то метафизическое. Оно произвело сильное впечатление и на Ященко, и на меня. <…>

А сейчас – два слова о судьбе исторического письма Волошина. Ященко читал его многим, почти всем, кто приходил в редакцию: Толстому, Соколову-Микитову, Эренбургу, Николаевскому и другим, кому бы я на его месте никогда бы не стал читать. В редакции он его не оставил, а взял с собой. Но однажды, придя в «НРК», Ященко стал взволнованно рыться в папке с корреспонденцией, в ящиках стола, везде. И наконец проговорил: «Вы представляете себе, письмо Макса пропало!» – «Как пропало?! Ведь вы же его взяли с собой?» – «Да, взял, а вот не нахожу ни у себя (все перерыл), ни здесь… украли…», – мрачно добавил Ященко. В этом виновато было, конечно, легкомыслие Ященки. Копии он не снял и чересчур уж рекламировал письмо Макса. Так это письмо и кануло в Лету. Страшно грустил об этом Б.И. Николаевский, говоривший: «Ведь это же совершенно уникальный документ! И как мог Александр Семенович так легкомысленно его потерять!»

«Стихи о терроре», переданные одновременно с письмом, Ященко опубликовал в очередном, февральском, номере «Новой русской книги» (НРК, февраль, 1923). Позднее «Стихи о терроре» вышли книгой в берлинском русском «Книгоиздательстве писателей», основанном типографщиком Евгением Гутновым и редактировавшемся Глебом Алексеевым.

В СССР в так называемой «Библиотеке поэта» (М.Волошин. Стихотворения. Изд. 3-е. Л., 1977) стихов Волошина о терроре, конечно, нет и никогда не будет. Приведу хотя бы два стихотворения М. Волошина о терроре, переданных тогда из рук в руки А.С.Ященке:

 

ТЕРМИНОЛОГИЯ

 

«Брали на мушку», «ставили к стенке»,

«списывали в расход» –

Так изменялись из года в год

Быта и речи оттенки.

«Хлопнуть», «угробить», «отправить на шлепку»,

«К Духонину в штаб», «разменять» –

Проще и хлеще нельзя передать

Нашу кровавую трепку.

Правду выпытывали из ногтей,

В шею вставляли фугасы,

«Шили погоны», «кроили лампасы»,

«Делали однорогих чертей».

Сколько понадобилось лжи

В эти проклятые годы,

Чтоб разорить и поднять на ножи

Армии, царства, народы.

Всем нам стоять на последней черте,

Всем нам валяться на вшивой подстилке,

Всем быть распластанным – с пулей в затылке

И со штыком в животе.

 

ТЕРРОР

 

Собирались на работу ночью. Читали

Донесения, справки, дела.

Торопливо подписывали приговоры.

Зевали. Пили вино.

С утра раздавали солдатам водку,

Вечером при свече

Вызывали по списку мужчин, женщин,

Сгоняли на темный двор,

Снимали с них обувь, белье, платье,

Связывали в тюки.

Грузили на подводу. Увозили.

Делили кольца, часы.

Ночью гнали разутых, голодных

По оледенелой земле,

Под северо-восточным ветром

За город, в пустыри.

Загоняли прикладами на край обрыва,

Освещали ручным фонарем.

Полминуты работали пулеметы,

Приканчивали штыком.

Еще не добитых валили в яму,

Торопливо засыпали землей,

А потом с широкою русскою песней

Возвращались в город, домой.

А к рассвету пробирались к тем же оврагам

Жены, матери, псы.

Разрывали землю, грызлись за кости,

Целовали милую плоть.

 

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

 

Неуемного и для властей неудобного, слишком беспокойного владельца главного литературного салона России, но благожелательно открытого для всех поэта-романтика не стало 11 августа 1932 года. Скорбное это событие поселило печаль в тысячах сердец. «За полчаса до выноса с Максом прощался весь Коктебель», – вспоминал А.Г.Габричевский. Очень неожиданными (но дозволенными!) оказались извещения о кончине крамольного стихотворца в «Литературке» и «Известиях». В русском зарубежье статьи-воспоминания первыми напечатали А.Н.Бенуа, И.А.Бунин, М.А.Струве (в парижских «Последних новостях»), А.В.Амфитеатров (в рижской газете «Сегодня»)… А потом еще сотни некроложных строк в стихах и прозе. В России его последнее пристанище, гора Кучук-Енишар, стало с той поры местом поклонений поэту. Здесь и ныне в любые дни читаются его стихи и посвящения ему. В нынешнем августе люди в восьмидесятый раз поднимутся почтить его память на этот живописный, с библейскими сизыми пейзажами холм, высящийся над Коктебельским заливом и воспетый им в десятках акварелей, которые он раздаривал друзьям.

В.П.Купченко свою книгу о земных странствиях Максимилиана Волошина закончил словами, сказанными в те скорбные дни одним из друзей-коктебельцев – филологом, театроведом, искусствоведом Сергеем Дурылиным. Ими закончим и мы: «В наше время он был, быть может, единственный человек, который вполне, всецело, навсегда оставался самим собою и от которого шло неизменное благоволение людям и высокое благословение жизни. Его нежно, горячо любили, но я не знал человека, который бы его не любил или ненавидел. Не понимали, подсмеивались многие, но не было нелюбви к нему ни у кого. Это – великая награда в жизни и смерти».

А в заключение зададимся «волошинскими» вопросами: от чего рождаются самиздаты и тамиздаты? Чем они или кем провоцируются или понуждаются? Судьба замалчивавшегося (безуспешно!) Максимилиана Волошина ответила на все это сполна. А еще нам его жизнь учительно поведала о том, как важно каждому будить в себе силы и по-волошински оставаться стойким до последнего мига, сопротивляться злу и давать ему отпор.

 

Фотографии из книги В.Купченко «Странствие Максимилиана Волошина. Документальное повествование», Санкт-Петербург, Издательство «LOGOS», 1997г.


Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская