Дон Иван

Дон Иван

Отрывок из романа 

В аэропорту Марракеша меня встречал жирный араб в полицейской фуражке, поту и усах. В толстеньких пальцах с ресничками он держал файловую папку, куда для сохранности был сунут листок с намалеванным красным фломастером именем. Признать в нем свое я смог лишь благодаря чувству юмора.

Когда я приблизился и кивнул, араб нахмурился, ткнул двойным подбородком в табличку и уточнил:

— Сеньор Ихаб Ретхолько?

— Скорее да, чем нет, — пожал я плечами, призвал его жестом поторопиться и двинулся к выходу, но тут у дверей заприметил киоск. — Минутку!.. Мне нужно разжиться лекарством.

Купив литр виски и дюжину баночек содовой, я заспешил к своему покровителю и чуть не споткнулся о его неодобрительный взгляд. Чтобы сразу расставить все точки над предложил:

— Давайте-ка сговоримся: коли я напьюсь, как свинья, разрешаю себя заколоть и скормить мою тушу шакалам. А покажется мало, можете сделать мне обрезание, наречь Абдуллой, обеспечить копьем и забрить в марокканскую армию. Никаких претензий с моей стороны вас не ждет. Если вы, разумеется, угадали личность погибшей... Подозреваю, путь предстоит нам неблизкий?

— Четыреста двадцать семь километров. — Замечательно! На четыреста двадцать шестом я даю обет протрезветь. Не соблаговолите ли повторить, как вас зовут, офицер?

Он коснулся ладонью фуражки и процедил сквозь зубы:

— Лейтенант Махмуд-аль-Фаси. Начальник полиции Эль-Кенитра-Тарфаи.

Я схватил толстяка за влажную лапку и энергично потряс:

— Очень рад. Где машина? Полицейский коротко свистнул. Послышался визг тормозов. В общем и целом машина оказалась джипом. Сам джип оказался взбалмошным стариком с просроченным организмом. Судя по неустанному бухиканью из-под капота, дедок был туберкулезником. Через каких-нибудь полчаса я убедился, что, помимо натужного кашля, он умеет еще сипеть, стонать и кряхтеть, причем, стоит только шоферу вдавить педаль до упора, ухитряется осуществлять все эти отправления одновременно. У поворотов автомобиль норовил встать на дыбы, издавал утробное ржание и начинал брыкаться подобно ретивому жеребцу, ужаленному в мошонку берберской стрелой. Вдобавок ко всему мотор страдал хроническим насморком и постоянно чихал, разбрызгивая из-под колес песок, наметенный ветром с обочин.

Как вы понимаете, ехать и пить в таком транспортном средстве было непросто.

Пока водитель свирепо крутил баранку и метался передо мной игрушечным плясуном, с его смуглого, гладкого, раскаленного в сковородку затылка стекали с шипеньем ручьи. Они мгновенно засыхали и превращались в соль, прокладывавшую замысловатые тропки между воротничком и околышем. Гарцующая фуражка и сотрясавшее скелет самоходной конструкции дребезжание лишь добавляли сходства прыгавшей голове с выкипающим чайником. Расположившись на заднем сиденье, с прыжком я запаздывал на какую-то долю секунды. Ее не всегда хватало на то, чтобы заткнуть большим пальцем горлышко. В результате несвежий запах бензина и плохо помытых мужчин боролся в салоне со свежим, спасительным духом пролитых слез «Джека Дэниэла».

Удивительно, но почти всю дорогу Махмудка храпел, вцепившись в поручень дверцы. Если лейтенант и пускался вскачь, то трусцой или рысью, и за шесть часов ни разу, в отличие от меня и шофера, галопом себя не унизил.

Будь я в ином настроении, висевший за окном пейзаж вдохновил бы меня на восторг. А так — я просто смотрел на красную, будто припорошенную кирпичной пылью, землю и на то, как постепенно сменяет ее каменистый выжженный грунт. Был он какого-то очень знакомого цвета. Я долго пытался его угадать. В конце концов я решил, что окраски он точно такой же, как истертая в прах гимнастерка, в которой чем дальше мы по-пластунски отползали по кочкам на юг, тем чаще застревали репейником колючки кустов.

Продолжалось так до тех пор, пока на очередном вираже примелькавшийся глазу ландшафт вдруг не вспыхнул зеленым салютом, разбрызгав повсюду леса и луга. Не успел я сморгнуть эти брызги, как салют застыл искрящейся пенкой у подножия снежных вершин. Красота нас объяла такая, что спасали только презрение к ней, подогретое выпитым виски, да догадка о том, что горы бесследно и скоро растают в пустыне. А когда я увидел гирлянды из коз, пасущихся прямо на кронах деревьев, ощущение сюрреализма картинки подвигло меня поверить в обман. На мгновение мне показалось, будто такая же фантастичная ложь учинила себе на потеху смерть Анны. Стало быть, вне этой лжи Анна надежно и безусловно жива.

Махмуд заурчал и прикрикнул. Водитель резко дал вправо, затормозил, выскочил из машины и, воркуя по-голубиному, стал красться к дереву. Как ни старался, а козла он спугнул. Проводив взглядом перескочившего голубем на соседнюю крону рогача, шофер виновато всплеснул руками и засмеялся. Потом подтянул к себе ветку, сорвал с нее пригоршню желтых и жирных плодов и поднес мне.

— Оливы? — спросил я толстяка.

Тот покосился презрительно из-за плеча и пояснил:

— Аргановое дерево. Из этих вот зерен добывают лечебное масло. Умастит, когда надо, любую красотку...

Произнеся это, он осекся и приказал водителю трогать. Я машинально отметил, что испанский Махмуда с момента последнего выхода лейтенанта на связь существенно возмужал, но вдаваться в причины такого прогресса не торопился. Если честно, мне было не до шарад, да и с виски я еще не покончил.

Через час с небольшим мы вонзились в пески. Похоже, при виде пустыни джип не на шутку рассвирепел. Чтобы его обуздать, бедняга Саид (так звали шофера) раз пятнадцать устраивал внеурочный привал и споил бензобаку три огромных канистры. О воде я даже не говорю: радиатор сожрал ее столько, что хватило бы на обустройство «под ключ» нескольких новых оазисов. На подъемах мотор уже не гундосил, не ржал, не чихал, а похабно бранился, фыркая маслом и понося нас на очень доходчивом эсперанто. Периодически для вящего эффекта он не гнушался пустить кнутом по барханам устрашающий пук.

Островки из пустынь какое-то время перемежались равнинами и плоскогорьем. Кто из них подрабатывал миражом, спросить у Махмуда я поленился. Говоря по правде, миражом в тех краях был я сам.

Эль-Кенитра-Тарфая представилась нам, поклонившись учтиво почти до земли перекошенным указателем. Словно по мановению палочки, лейтенант встрепенулся, хрустнул шеей, плюнул в окно, обернулся ко мне и сказал:

— Прибыли. Вы сильно пьяны? Опознать хотя бы сумеете? Увидев, что у меня ком застрял в горле, он немного смутился. Потом перекинулся парой реплик с шофером и вновь обратился ко мне:

— У нас есть десять минут или час. Выбирайте. Через десять минут перерыв на намаз. В морг можно отправиться после намаза.

— Вы неправильно поняли, — скрипнул я исцарапанной глоткой. — Дайте мне ложку, и я управлюсь в минуту. Вот только выгружу из желудка песок...

Впервые Махмуд улыбнулся:

— Ингаляции не помогли?

— Еще как помогли, — сказал я. — Не будь со мной виски, ты бы сейчас разговаривал с дюной...

Входить в морг шофер наотрез отказался. Собственно, назвать помещение моргом лично мне бы в голову не пришло. Сперва меня повели в полицейский участок на узенькой улочке, где бросалось в глаза отсутствие иных, кроме нашего джипа, металлических приспособлений передвижения. Предпочтение явно здесь отдавалось ослам — как самой смиренной и мудрой для данного климата тягловой силе. Пока машина петляла по поселку, у меня было время в этом удостовериться: ослы в Эль-Кенитра-Тарфае были везде. Особенно мне запомнился грустный ишак, поглядывавший на нас горгульей, свесив жующую морду с двухъярусной крыши.

При нашем появлении дежуривший в приемной араб в чувяках отдал честь и замер у конторки, изобразив восклицательный знак. Махмуд распорядился подать чай и пригласил меня в свой кабинет, где я тут же рухнул на стул, вытянул ноги и отдался на милость кондиционера. «Климатик» был французом, заметно картавил, но работу свою знал вполне: я задремал со стаканом в руке, не успев отхлебнуть из него горячего чаю. Чтобы я не обжегся, лейтенант извлек стакан из моих расслабленных пальцев, подождал, когда я очнусь, и спросил:

— Не передумали?

Я согласился: — Намаз — дело святое. Идите. Я подожду.

— Что ж, отдохните пока. Морг совсем близко. Махмуд не соврал, хотя и преувеличил: «близко» оказалось буквально в двух шагах. Всего только и потребовалось, что пройти из приемной в задний коридор, в глубине которого я увидел стальную дверь под замком. Лейтенант ее отпер и пропустил меня вперед. Я шагнул внутрь и огляделся. До середины стены комната была оклеена кафелем. Над ним висели рядами трухлявые полки. Кроме них я обнаружил из мебели лишь грубый разделочный стол с обитой жестью столешницей да несколько табуреток. Из угла торчал пузырем рукомойник. Напротив него блестела доспехами широченная холодильная камера, занявшая все пространство от пола до потолка.

— Бывший продуктовый склад, — сказал лейтенант. Встретив мой полный ужаса взгляд, он раздраженно запыхтел, завозился со связкой ключей и хмуро добавил: — Выбирать не приходится: на сто километров вокруг и больницы-то нету. Я кинулся к рукомойнику. Пока с ним общался, изливая в дырку коктейль из виски с водой и желудочных соков, Махмуд проявлял такт и терпение. Потом подал мне полотенце, придвинул ногой табурет, слегка потрепал по плечу и как можно более мягко сказал:

— Иногда бывает удобней опознать человека по документам. При пострадавшей найдена сумочка. Фотография в паспорте, могу поручиться, ее. Смотреть на труп вам не слишком-то обязательно. Зрелище так себе. Подпишите кое-какие бумаги, и мы вас отпустим.

— Черта лысого! Дайте мне посмотреть. Я хочу, — возразил я каким-то педерастическим голосом, а вдогонку подумал, что еще никогда так нагло не врал. Махмуд печально вздохнул, отворил холодильник, потянул со скрипом железный полок и выкатил его на стол, подождал секунду-другую, затем аккуратно, чуть ли не нежно, вскрыл молнию на целлофановом мешке.

Правая сторона у лица была разбита. Раздроблена в месиво, так что узнать в ней можно было кого угодно — не только Анну. Выходит, узнать в ней Анну было бы скотством.

Убедившись, что я ее не узнал, Махмуд очертил ладонью дугу, предлагая мне обойти стол и поглядеть на труп еще раз. Левая часть головы не пострадала совсем. Она улыбалась мне краешком рта и безмятежно спала. Видит Бог, я старался изо всех сил, но не узнать в спящей Анну тому, кто так часто украдкой созерцал ее сон, было уже невозможно.

Я перевел взгляд туда, где от Анны почти ничего не осталось.

— Упала с горы, — объяснил мне Махмуд. 

— Потому грудная клетка так вдавлена. Будто ее пронзил горб.

Она была вдавлена так, будто груди у Анны повернулись вдруг внутрь. Я до того себе ярко это представил, что, не поверите, вспомнил Эдипа. Сумасшедшего старика, выколовшего себе зрачки, лишь бы не видеть позора, затеянного для него изобретательными олимпийскими извергами. Да-да! Отметьте там у себя в протоколе: вот о чем размышляет хомо сапиенс у бездыханного тела любимой! Мало того, следом за тем я припомнил, что где-то читал, словно тем самым Эдип обернул зрачки в свою душу, оттого и пророком заделался. Такое вот хрестоматийное действо по обретению ясновидения. Интересно, подумал я, когда передумал все то, о чем вам сейчас написал, что она там узрела своими сосками?

— Похоже на укус змеи, — сказал Махмуд, наставив волосатый палец Анне на щиколотку. Меня не стошнило лишь потому, что давеча я из себя выблевал все без остатка. — Видите вон те точки?

Я кивнул. Лейтенант продолжал:

— Это не все. На спине в межлопаточной области обнаружена гематома размером с монету, что наводит нас на еще одно подозрение... Желаете посмотреть? Я отрицательно покачал головой:

— Верю на слово.

Если в арабском есть понятие «сострадание», лейтенанту как раз представился шанс его проявить. К счастью, воспользоваться им Махмуд не преминул:

— Полагаю, обсудить остальное мы можем с глазу на глаз.

Он расправил мешок, застегнул на нем молнию и плавно задвинул полок в холодильник.

— Не исключено, что упасть с горы вашей супруге кто-то помог, толкнув сзади тонким и крепким предметом. Например, прогулочной тростью. Лыжной палкой. Черенком ледоруба. А то и просто подобранной веткой, коих на склоне десятки.

— Таков вывод криминалистов?

Махмуд скривил губы в горькой усмешке:

— Таков мой вывод. Криминалистов у нас в штате нет. Чтобы заполучить их сюда, нужно соответствующее заключение патологоанатома.

— Но патологоанатома у вас тоже нет.

— Верно. Зато есть в Тизните и в Агадире. Ближайший — в Ифни.

— Почему же вы не отправили тело туда?

Навесив на холодильник замок, Махмуд поглядел на меня и сказал:

— Официальный ответ — за недостатком улик.

— Официальный мне на хрен не нужен. Попробуйте честный.

— В нашей стране почитается вежливость. Оттого и честный ответ иногда походит на бред. При ком-то еще я, скорее всего, его и не вспомню.

— При ком-то еще я и сам буду вежлив. Вежлив, как бедуин с родником. А пока мы вдвоем, выкладывайте-ка начистоту, что там было у вас на уме, когда вы решили ее заморозить, вместо того чтоб отправить в Ифни?

— Причин минимум три.

— Раз? — Я загнул свой мизинец.

— Предположим, я не был уверен, что найду в вас того, кто изъявит готовность заплатить за аренду спецсредств и покроет расходы по транспортировке. Между прочим, сказать, что уверен сейчас, я по-прежнему не могу...

— Ошибаетесь. Можете. — Я распахнул перед ним свой бумажник. — С первой причиной мы разобрались. Что со второй?

— Не был уверен, что вы захотите произвести аутопсию. Иногда доискаться до правды родные совсем не спешат...

— Я — спешу, так что лучше без пауз перейдем к вашему третьему «не был уверен».

— Тут как раз я уверен: ехать в Ифни нам совсем ни к чему.

— Извините, не понял?

— Лаборатория лучше в Тизните.

— Тогда едем в Тизнит!

Толстяк обиженно хмыкнул, сложил руки на брюхе и, осуждая мою поспешность, укоризненно зацокал языком, потом очень серьезно изрек:

— Неразумно. От Тизнита до Агадира всего час езды, причем по приличной дороге.

— А лаборатория там.

— Не хуже чем в Марракеше.

Выпытывать у лейтенанта, какого лешего он не захватил останки с собой, когда ехал в аэропорт, после всех его разъяснений показалось бестактным. Меня не отпускало ощущение, что, помимо сделанных признаний, проливающих свет на логику его поведения, Махмуд кое о чем умолчал. Возможно, главная причина, по которой он не допустил пассажиром в джип мертвое тело, крылась в том, что встречать гостя трупом по меркам Марокко было бы крайне невежливо...

В кабинете нас ждал на подносе пенящийся чай в зеленых прозрачных стаканах. Аромат заваренной мяты я ощутил в коридоре. Точно. Я подумал еще, что тело в мешке совершенно смертью не пахло. Так же, впрочем, как не пахло оно самой Анной. Будто смерть и Анна сыграли свой матч вничью. Горя я никакого не чувствовал. Только усталость и облепившую меня за день панцирем грязь.

Махмуд сделал несколько звонков, долго и громко кричал в трубку, а как накричался, водрузил ее телефону на рога, из-под которых обиженно крякнул перебинтованный череп.

Скулы аппарата были обвязаны скотчем от уха до уха, отчего поначалу можно было решить, что у него ноют зубы. Теперь не осталось сомнений, что под непрочной повязкой бушует мигрень. Голова раскалывалась у меня на глазах.

Лейтенант сноровисто сгреб в пригоршню мозг и лобные кости и всучил их, шипя нехорошей угрозой, рядовому в чувяках. Потом швырнул ему в грудь моток изоленты, жестом прогнал его вон и пояснил, обратившись ко мне:

— Насчет прицепа я договорился. Дадут в соседней деревне. Обещают завтра с утра. Чтобы не обманули, пошлю туда на рассвете Саида. Морозильник возьмем у моей сестры. Размер подходящий: сто девяносто на пятьдесят. Движком для него одолжимся у тестя. Остается найти, у кого разжиться соляркой, но это уже чепуха.

— Разве мы поедем не сразу?

Махмуд посмотрел на меня так, словно я был олигофрен, которого ему поручено обучить в ближайший час полному курсу тригонометрии. Выждав паузу, он разгладил усы и сказал:

— Сразу даже ослы не брыкаются.

Я не нашел, что ему возразить.

Вдруг он исчез, причем с обеих сторон: сверху нырнул, а снизу как бы подпрыгнул, отчего вмиг стал невидим. Зато по-прежнему слышен: из-за дергавшегося стола раздавалось деятельное сопенье, выгребавшее на пол из ящиков всякий хлам — огарок свечи, допотопный фонарь, футляр для очков, какой-то флакон, штук семьзажигалок, жестянку с печеньем, блокнот, упаковку зеленого чая, связку прищепок, моток альпинистской веревки. Венчала импровизированный иллюзион шайба с кремом для обуви, которая грохнулась на пол и покатилась бомбочкой к стене, чем очень отвлекла мое внимание. Когда я снова заглянул под стол, ко мне, разинув пасть, уже ползли оттуда две желтые морды.

— Бабуши, — представил посланцев Махмуд, как ни в чем не бывало выросши разом и над бюро, и под ним. — Надевайте. Джалаб позаимствуем по дороге. Если вам не терпится сделать что-нибудь сразу, лучше всего отвести вас в хаммам. Я подчинился, скинул свои мокасины, стянул с ног носки. Бабуши пришлись почти впору. На улице парень в чувяках заметно повеселел и, напевая, с видимым удовольствием нес за нами пластмассовые ведра. В них что-то толкалось, каталось и тыкалось, шелестя уютно фольгой. Мы свернули на улицу, в сравнении с которой та, где располагался полицейский участок, была настоящим проспектом. Солнечные лучи сюда едва проникали. Их хватало разве что на небритые козырьки крыш, которые белое от досады светило лизало потным огнем в тщетной попытке добраться до ручейка, стекавшего жидким зловонием вдоль пыльного спуска, по которому мы нисходили. Стены повсюду были сле?пы, причем от рождения: окна фасадов, как я без труда вычислил, выходили на внутренние дворы. Тут и там попадались какие-то очень невзрачные двери, за одной из которых скрылся Махмуд, оставив нас с пареньком ожидать в переулке.

Лейтенант воротился через минуту.

— Все в порядке. — Он показал на сверток под мышкой. — За джалаб сочтетесь потом.

Мы опять куда-то свернули. На следующем перекрестке охранял дорожный порядок запрещающий знак — осел в красном кружке. Надо же! Пешеходный бульвар для совершающих моцион славных граждан Эль-Ишак-аль-Вонючки-Гнилькрая...

Как и положено на променаде, женщины в нашей толпе доминировали. Спереди распознать их можно было по дерзким глазам, обжигающим из-под чадры, сзади — по хинным узорам на щиколотках. Однако экзотикой были здесь совсем не они: посреди квартала стояли два типа в темных очках нездешней орангутангской наружности. Не обращая внимания на приставания стариков-водоносов, готовых в своих броских шляпах с торчащими перьями позировать хоть до утра за какую-то горстку дирхемов, для своего наблюдения они предпочли куда более занимательный кадр и теперь, опасаясь его прозевать, целились объективами в тройку весьма колоритных ребят, что, похоже, кое-кому из нас даже польстило. Завидев фотокамеры, Махмуд крутанул небрежно усы, приосанился и ткнул локтем в бок ординарца, который тут же смекнул положить на чувяки оба ведра, взвился струной и, выказав толк в композиции, запечатлелся в вечности тем, что отдал ей честь. Когда съемка закончилась, лейтенант слегка поклонился, но с места не двинулся, а нахмурился и засопел. Наверняка вел диалог со встревоженной совестью на предмет того, что в данном случае вежливей: направить стопы к туристам и обеспечить их опекой важного должностного чина, — или, держа в уме конец рабочего дня, предоставить их воле Всевышнего; самому же по-прежнему печься о благе другого знатного гостя — меня. Ординарец прервал его размышления подобострастным курлыканьем, подмигивая мне дальним глазом и напирая на слово «хаммам». Махмуд надул губы колбасками, покосился на ссуженные мне бабуши и пробормотал:

— Странно. То иностранцев годами не встретишь, а то — на тебе!.. Нету отбоя.

Меня озарила тем временем мысль. Я помахал чужеземцам рукой, чтобы привлечь их внимание. Невинный мой жест вызвал в них почти что смятение. Великан покрупнее в упор меня не замечал, занявшись вытряхиванием сора из длиннющей, как лыжа, сандалии, что до второго верзилы — тот и вовсе нырнул в переулок. Правда, окрик приятеля заставил его образумиться и, пока я шагал, растянуть под очками улыбку, обнажив кривой ряд зубов. По мере того, как я приближался, этот притворный оскал все отчетливей вызывал в моей памяти параллели с шипованной гусеницей — такой, знаете, неприятной штуковиной, похожей на патронташ, которую раскатывают поперек шоссе, чтобы дырявить шины разбушевавшимся ездокам. В общем, бугай как бы метил ухмылкой границу.

Подойдя, я поздоровался на английском, испанском, французском и русском, но всякий раз ответом мне было виновато кивающее молчание, из чего я заключил, что передо мною двое немых. Тогда я попробовал изобразить, что держу руль в ладонях, и вопрошающе на них поглядел. Гамадрил помощнее замотал головой, произнес: «Гы-гы-гы» (вроде как хохотнул) и указал мне снятой сандалией на дорожный знак с ишаком, после чего пристроил сандалию к себе на макушку, намекая прозрачно на уши. «Интересно, где под них раздобыли таких здоровенных ослов?» — подивился я про себя и, за неимением темы для дальнейшей беседы, ретировался.

— Хуже нет, чем общаться с немыми, — сказал мне Махмуд, когда я нагнал своих спутников. — Чувствуешь себя дураком, да еще одураченным дурнями. Американцы?

— Судя по акценту, да, — сказал я. Лейтенант юмор оценил и ободряюще ухнул меня кулаком по плечу:

— А вы неплохо держитесь в седле, сеньор кабальеро! Для подстреленного в сердце — особенно...

«Еще один такой хлопок, и я рассыплюсь бараньим дерьмом», — подумал я и сказал:

— Давно собирался спросить. Твой беглый испанский. От кого ты его подцепил?

— Официальный ответ — от тебя. А если по правде — от святой кармелитки Терезы: полицейская школа в Авиле. Кастилию знаю, как собственную ладонь. В Андалусию ездил три раза.

— А что это был за прикол с «Ихабом Ретхолько»?

— Обычное дело: если мой не нравит твоя, а твоя сувает нос и пристала вопрос, мой непонималька. Мой болтает Саид, твоя злой и кричит, ругает Марок, голый лезет из кожи, совсем из ума вылезалька. Кипит-кипятит, рот правду плюется, а мой слушает, слушает-ма, ус мотает, покамест твоя стриптизайка. Твоя-ма страдает, мой наслаждает... Усек?

— Ага. Мой так понималька: твоя-ма собак и мудак. Ну, и хряк.

— Ладно. Не обижайся. Пришли. Тут он толкнул очередную внезапную дверь, и мы очутились в саду, служившем двором перед довольно невнятным строением, войдя в которое я тут же возжелал выйти обратно, однако Махмуд крепко держал меня за рукав.

— Давай теперь сговоримся по-моему: если тебе не понравится, можешь скормить мне хамон с самой противной свиньи, какая только найдется в Севилье. Салам алейкум, Хасан. Познакомься, это наш банщик.

Они обнялись. В хаммаме было грязно и душно, как в казарме, куда напустили пару, а в пару к этому пару приобщили отряд волосатых мужчин многообразной комплекции и комплектации. Различались они и по степени прелости. Попадались фигуры незаурядные. Кое-кто не чурался продемонстрировать невзначай свой обострившийся приапизм. Прохиндеям было невдомек, что таким сюрпризом меня не проймешь, пусть я, подчеркну специально сие обстоятельство, явился в хаммам безоружным. Осознав это только сейчас (хотя мог бы еще и вчера. Даже позавчера), я сбросил одежду, улегся на коврик и отдался на милость Хасану. Наш счастливый носильщик подал ведро, откуда банщик, причмокивая от удовольствия, выуживал увитые в серебро бруски и лепешки, любовно освобождал их от фольги, радостно вертел в руках добытую из свертков массу и все повторял, хваля эту клейкую дрянь:

— Бьен. Натураль. Тре бьен.

Меня несколько раз передернуло.

— Напрасно дрожишь, — крикнул Махмуд. Сам он валялся неподалеку в клубах желтоватого пара, распростертый на мозаичном полу среди мутных потоков воды и, посмеиваясь, знай себе колыхал телесами. Я подумал: если скрестить бегемота с китайским божком, получится та же порода. Хотя нет: гладкошерстные — это не про Махмуда... — В нашем чистилище жарко, и брезгливость здесь не приветствуется. Да и какая, сам посуди, брезгливость, коли ты явился из ада. Просто закрой глаза, расслабься и дыши.

Я закрыл глаза и расслабился. Хасан втирал в меня разную гадость, разминал в тесто тело, поливал из ведра и опять втирал в мои члены сероватую мерзкую слизь. Потом взял скребок и стал энергично сдирать с меня кожу. От боли я закричал. Хаммам дружно захохотал, оглушив меня эхом, вобравшим в себя сотню глоток.

— Попался в плен к сарацинам — терпи! — орал мне Махмуд. — Не срами меня перед людьми. Тоже мне, чистоплюй! Позорный грязнуля, вот ты кто! Погляди, как напачкал. Вся эта гнусная слякоть стекает, Ретоньо, с тебя. Отродясь не видал такой черной воды даже ночью. Я и сам уже был потрясен. Поглядывая украдкой по сторонам, я основательно приуныл, убедившись, что рядом с моими чернилами остальные ручьи смотрятся в худшем случае как разбавленная молоком водица. Вот тебе и хваленая европейская гигиена! Вот тебе и контрастный душ трижды в день! Интересно, что мы там отмываем в джакузи под фонтаном благоухающих струй? В этой милой марокканской баньке ответ напрашивался сам собой: в своих роскошных фаянсовых стойлах мы только и способны, что поливать собственное тщеславие да слегка почесывать, на манер блохастых собак, его заскорузлую шкурку.

Хасан истязал мое тело так, что приходилось сидеть, стиснув зубы, чтобы не завопить. А когда он взялся за волосы, я понял, что, если меня из хаммама и выпустят, то не иначе как в обмен на скальп...

— Спасибо тебе за чистилище, — сказал я Махмуду, когда он помог мне напялить кашемировый теплый джалаб. Мы вышли на улицу. Прямо над нами, в узком просвете бульвара, висел чуть беременной скобкой отточенный серп очень сочной, налитой багрянцем луны. Точнее, серп не висел, а лежал, перевернутый горизонтально в африканском неправильном небе. Было прохладно, свежо и пустынно. Колыхнулся застенчивый ветер, и в ушах у меня забренчал колокольчик первобытной, нетронутой тишины.

— Хочешь наведаться в рай? Ну, не в сам рай, конечно, а в его земные пределы?

— Хочу, — сказал я и подумал, что никогда еще не был так честен.

Лейтенант отпустил ординарца и повел меня в местный бордель. Я признался, что отчаянно голоден. Махмуд кивнул:

— Знаю. Ты не ел целый день. Только сытому в рай не протиснуться. Потерпи.

Мы лежали на мягких подушках, курили гашиш и слушали «музыку звезд», на чем настоял мой инструктор. Потом ели руками с подносов кус-кус, заедали бараниной и обильно ее запивали, я — вином, Махмуд — апельсиновым соком и чаем. Потом мы опять курили гашиш, ковыряя рассеянно пальцами в блюде с изюмом. Прислуживавшие нам девушки были одеты в хиджабы, изящны походкой и станом и излучали саму непорочность. То и дело они потчевали нас кальяном и сладостями, не забывая про огонь и напитки. Время от времени мой чичероне щелкал пальцами, подзывал одну из прислужниц и, пошептавшись с ней, удалялся во внутренние покои. Выждав минутную паузу, она целомудренно семенила за ним, ну а я шел во двор, где, завернувшись в одеяло, пялился сквозь деревья на месяц — идеальный гамак для мечты. А может, и нет. Может, это ладья для любви, думал я. А заодно колыбель для ее бессчетных сирот (если, конечно, помнить о цвете).

— Плачь, Иван, плачь, — говорил мне Махмуд, возвращаясь и обнимая за плечи.

— Разве я плачу?

— Не плачешь. Вместо слез ты рыдаешь душой. Ты возьми и поплачь, а не то сам в себе захлебнешься. Он держал мою спину, поймав мое сердце в ладони, и не давал ему увильнуть. — Ты плачешь?

— Я плачу.

— Ну вот. Теперь ты в раю. Разве нет?

— Я в раю...

— И каково там?

— Покой.

— Молодец! Там покой. Ты в раю!

Я лежал в колыбели, а месяц тихонько раскачивался — то подо мной, то под теплой рукой сонной Анны...

 

ВНИМАНИЮ ИНОСТРАННЫХ ТУРИСТОВ, ОТБЫВАЮЩИХ ЭТИМ СЕЗОНОМ В МАРОККО: ПОЕЗД ОТ СТАНЦИИ «АД» ДО СТАНЦИИ «РАЙ» ПРОХОДИТ ТРАНЗИТОМ ЧЕРЕЗ «ЧИСТИЛИЩЕ». ВРЕМЯ В ПУТИ — 24 ЧАСА. ОБРАТНАЯ ПЕРЕВОЗКА ОСУЩЕСТВЛЯЕТСЯ ЛИФТОМ «ЭКСПРЕСС», ЛЕТЯЩИМ СО СКОРОСТЬЮ СВЕТА БЕЗ ОСТАНОВОК. ЛИФТ ОТХОДИТ С ПЛАТФОРМЫ «СЕРП» ПРОВИНЦИИ «РАЙ». В ПРОВИНЦИЮ «АД» ПРИБЫВАЕТ МГНОВЕННО.

 Разбудил меня крик муэдзина, которому вторил ишак на ближайшей горе. Рассвет застал меня врасплох, в незнакомой комнате, чужой стране и, если учесть вчерашнюю пытку в хаммаме, в новой, с иголочки, шкуре. Кабы не треклятая душа, которая, как оказалось, ничуточки скребком не отстиралась, мне бы это почти удалось — не вспомнить в то утро себя.

Стоило солнцу тронуть мне веки, как душа (этот затаившийся солитер, сосущий у нас из груди любую ожившую радость; эта подлая сука, обтачивающая о сердце клыки, будто то и не сердце, а шмат кровавого мяса; эта хроническая изжога, выжигающая из нас каленым железом вкус всякого ликованья и праздника) взялась нестерпимо саднить. Саднила она отовсюду. Подобно прокаженной старухе, выставляющей напоказ гниющие раны, чтоб заработать подачкой на хлеб, она предъявила мне разом все доказательства горя, что на нас с ней обрушилось, включая такие его атрибуты, как простывшие за ночь бабуши, поникший отростком кальян, измятый джалаб и арабские пятки Махмуда, в аккурат колдовавшего над покаянной молитвой в углу. Пронзенную, словно электрошоком, вереницей вчерашних видений, память мою скрутил долгий спазм, лихорадочной дрожью отозвавшийся на эпителии, чья стерильность подверглась серьезному испытанию: вслед за ознобом меня пробрал пот.

Махмуд стоял на коленях ко мне спиной, доверчиво выпятив зад, а потому ничего не заметил. Пока совершал он намаз, я с грехом пополам пытался совладать с истерикой и отвлечься от траурных мыслей.

За окном простирались холмы. Над холмами коричневой феской торчала гора. Вместо кисточки к феске кто-то ловко пришпилил осла. Всякий раз, как невидимый муэдзин начинал свой тягучий куплет, ишак вскидывал морду и, всхлипнув навзрыд, оглашал иканьем окрестности. Икал он до того проникновенно, что едва не вышиб из меня слезу. Нет, правда! Спросонья скотинка показалась мне и вовсе чудом, особенно когда я убедился, что ее отличает не только редкостная для ослов религиозность, но и замечательное чувство ритма, благодаря которому божья тварь, хоть и стучала по камню копытцем, заступов в мелкие лужицы пауз себе не позволила. Судя по всему, эти двое спелись давно.

Когда молитва закончилась, муэдзин умолк, свернув за собой, словно коврик, слезливое эхо, Махмуд, заурчав животом, встал с колен, а ишак спустился зигзагом с горы, уступив ее намоленную макушку утру. В тот же миг оно вспыхнуло и обрызгало мне оранжевым ядом постель. Солнце хлестнуло меня по лицу — будто швырнуло в него медяками. Я снова запер глаза. Махмуд прихватил полотенце и на цыпочках вышел из комнаты. Какое-то время я коротал одиночество, представляя себя святым мучеником, возносимым в отравленном рубище на костер. Поскольку пламя слепило даже сквозь веки, страдать становилось противно. «Пора подниматься, — сказал я себе. — Можно считать, приглашенье на казнь с благодарностью мною получено...» Я облачился в рубашку и джинсы, скатал в трубку джалаб и только обул мокасины, как в дверях появился Махмуд. Я пожал ему руку, сознавая, что жму руку другу, которым давеча обзавелся и которому сегодня отдал бы все на свете, лишь бы его сейчас не узнать. Загвоздка в том, что ничего на свете, кроме этого друга, у меня на сегодня попросту не было...

Обнявшись, мы занялись подготовкой к отъезду, добросовестно избегая прямых взглядов в глаза. В саду, где прошлой ночью я совершал путешествие в рай, мы наскоро перекусили. За калиткой на улице нас поджидал Саид. При виде его Махмуд в мгновение ока преобразился из сокрушенно вздыхающей няньки в сурового лейтенанта полиции. Рапорт шофера эмоций не вызвал в нем никаких, что, на мой вкус, было само по себе и неплохо. До участка добрались пешком. Прицеп у джипа был уже на замке, и морозильник лежал на платформе. Большущий такой, хоть и казался вдвое меньше Махмуда, в чем я удостоверился, когда мой приятель склонился над ним, чтоб изучить начинку притороченного к бортам агрегата. От морозильника тянулись провода, замыкавшиеся на автономном движке. От движка разило соляркой.

Обследовав транспорт, Махмуд предложил мне пройтись по селу, пока полицейские «не закончат». Я отказался.

— Как хочешь. На твоем месте я бы не рисковал. Впрочем, как тебе будет угодно.

Мне было угодно войти первым в морг и попросить всех троих:

— Оставьте меня на минуту с женой. Мало ли что с ней сотворят в Агадире...

На сей раз я сам расстегнул целлофан и начал осмотр с той половины лица, которой вчера еще Анна всего лишь спала. К своему огорчению, я вынужден был констатировать, что смерть времени зря не теряла: складка у губ проступила резче и глубже, а веко чуть приподнялось, отчего улыбка приняла выражение какого-то мстительного страдания, за которым крылось что-то такое, чего я, как ни тщился, не мог прочитать. Кожа на ощупь была холодна и тверда, словно это была и не кожа.

— Довольно, — сказал мне Махмуд. Я не заметил, как он подошел. — Свидание кончено.

— Свидания не получилось. Я ее не нашел, — сказал я.

— Ты ее не терял, — возразил лейтенант. — Это уже не она.

Мы погрузили тело в прицеп. Полицейский в чувяках провожал нас с порога своим излюбленным способом — отдавая торжественно честь (не столько нам в это утро, сколько нашему пленнику — смерти). Саид помолился и тронул. Лейтенант вытащил из-под сиденья бутылку и протянул ее мне. Пить я совсем не хотел.

— Вот это правильно, — одобрил Махмуд. — Но виски возьми. Еще пригодится.

— Сколько я тебе должен? Он отмахнулся: — Потом. Видишь ту гору?

Гора как гора. Ничего меня не кольнуло.

— Там оно и случилось? — спросил я. Махмуд кивнул.

— Отбиться не хочешь?

— Нет, — сказал я. — Гора как гора.

Я отвернулся и сразу заснул. А проснулся часа через два весь в поту. Оглянувшись, увидел, как скачет за нами прицеп, издавая какие-то странные звуки.

— Останови, — попросил я Махмуда.

Тот удивился, но приказ Саиду отдал. Я вышел из джипа и сделал им знак обождать. Когда распахнул морозильник, тело было на месте. Оно все так же лежало, плотно привязанное узлами к стенкам камеры, и, насколько я мог судить, с момента отъезда из Эль-Канитра-Тарфаи не сдвинулось ни на йоту.

— Почудилось, — сказал я, вернувшись в машину.

— Что-то приснилось?

— Напротив: совсем ничего. Полный провал. Будто меня самого во мне не было...

Махмуд засмеялся:

— Представляю, как ты себе надоел!

Я не сводил глаз с прицепа. Несмотря на ровную дорогу, которую даже наш допотопный экипаж преодолевал сравнительно гладко, кативший за ним катафалк вел себя как-то уж слишком игриво и, я бы сказал, издевательски. Платформа подпрыгивала за джипом, подобно поплавку на волне, хотя зримых причин для такого развязного поведения не было: ни выбоин на шоссе, ни порывистого бокового ветра. При всем при том прицеп не ехал, а исполнял какой-то скабрезный аллюр, который меня и сейчас подмывает назвать жуткой варварской пляской — настолько вертлявы, расхлябанны были движения, сопровождаемые по ходу все тем же странным и радостным звуком. Хотите спросить, на что тот звук был похож? Что ж, это вас позабавит: на звяканье шпор и бряцание сбруи!..

— Ты слышишь, Махмуд?

— Слышу? Тебя? Говори.

— Да так. — Я смешался. — Долго еще?

— Вон Эйт-Меллул. За мостом — Инезган. Выходит, до Агадира еще километров пятнадцать.

Когда мы въезжали на мост, меня обуяла такая тревога, что я уже знал: до Агадира мы не доедем. Все случилось в секунду, и когда она наступила, я сказал себе: «Вот оно!», а пока говорил, интуитивно успел пригнуть голову, в которую уже летела пулей шляпка крепежного болта. Прицеп швырнуло в сторону с такой силой, как если бы его рванул за собой невидимый бешеный конь. Пробив металлическое заграждение, платформа взвилась от удара на дыбы, застыла в воздухе, а потом плавно и стремительно (именно так: стремительно и плавно!) нырнула в воду, войдя в реку под прямым углом и оттого почти без брызг. Получилось невероятно красиво!.. Я обомлел. (Признание на полях дневника: с того дня не могу смотреть на прыжки в воду с трамплина. Полагаете, меня пробивает от этих кульбитов нервная дрожь? Ничуть. Просто мне смешно и противно. Ха-ха и тьфу-тьфу! Такая вот визуальная аллергия на попытку сморчков подделать рекорд исполина.). Началась суета, за которой я наблюдал с интересом не большим, чем зевающее любопытство верблюда, краем глаза следящего за охотой тушканчика на жуков. Поглядев с моста в реку, я пошел обратно к машине, улегся на заднем сиденье и, чтобы унять головокружение, постарался наладить дыхание, слушая мимоходом, как визжат вокруг тормоза и собирается галдящая толпа, а старина Махмуд, изрыгая проклятья, призывает ее к порядку.

Немного придя в себя, я выглянул наружу и увидел полуголого Саида. С него в три ручья стекала вода. Водитель беспомощно разводил руками и оправдывался перед сердито сопящим начальником на захлебывающемся арабском речитативе. На берегу уже торчали несколько подростков. Они громко спорили и, словно играя в пятнашки, попеременно отталкивали друг друга от воды, после чего самый прыткий из них, увильнув от других и презрев запрет полицейских, со смехом кидался в поток. Достигнув вплавь середины реки, он принимался нырять. Спустя минуту его голова проклевывалась в каком-нибудь неожиданном месте. Она отфыркивалась, пучилась копчеными белками на орущих с моста болельщиков и опять исчезала в воде, салютовав зрителям белыми пятками.

Появилась машина с лебедкой и тремя худющими водолазами. С четверть часа они отмахивались от возбужденно горланящего Саида, поплевывали сверху в реку и подробно расспрашивали Махмуда о том, как и куда сиганул наш прицеп. Потом достали свое снаряжение и потащили на тележке к берегу, где не спеша разложили все причиндалы на изрытом ногами песке. Между тем Саид уже волок к краю моста притороченную к лебедке толстенную цепь. С конца ее свисал тяжелый крюк. Сам я сидел и курил, предчувствуя, чем все закончится, и размышлял вхолостую про то, какой, когда все закончится, отыщу во всем этом смысл. Прицеп обнаружили сразу. Первым вытянули его, а минут через двадцать метрах в восьми от моста, только с другой стороны, попался на крюк морозильник.

Вы и сами уже догадались, что выловить ускользнувший ковчег не всегда означает вернуть его содержимое. Если у вас под рукой окажется карта Марокко, пододвиньте ее левый бок и обследуйте тщательно южную зону. Когда ваш мизинец нащупает круг «Агадир», безымянный ваш палец залезет на мост. Поднимите его и отметьте крестиком точку, в которой сошлись для меня красная трасса P30, река под названием Сус и... сус-искусство бегства из гроба, превзошедшее классом Гудини, которому для подобного трюка требовалось, насколько я помню, быть хоть самую малость живым. Да-да, именно здесь, между Эйт-Меллу-лом и Инезганом, там, откуда Сус-русло запускает Сус-жа-ло в Атлантический океан, Анна от нас и удрала. Что испытал я, когда предо мною завис ограбленный мертвецом морозильник? Точно сказать не могу. Проще перечислить эмоции, которые я должен был пережить, но до которых мне и дела не было, пока я смотрел на сопливые веревки, оборванные узлы, болтавшуюся на петлях дверцу да рассеянно вслушивался в причитания Махмуда, обалдевшего от внезапной развязки настолько, что он стал забывать простейшие испанские слова. Ужас, оторопь, потрясение, страх, отвращение, боль, тошнота, стыд, безумие, ярость — всего этого не было. Возможно, я вас шокирую, но, сдается мне, вместо них я ощутил облегчение и даже какую-то юркую, хоть и усталую радость, будто и сам был причастен к этому лучшему трюку на свете — побегу из смерти. Махмуд пыхтел, хватал меня за руку, прижимал себе к пузу и повторял какую-то белиберду: «Прости, брат! Шальмала-калмала... Мы ее понимать. Нет. Не то! Кертублюк. Берьмилла. Мы ее поднимать. Далеко она, белькидук-насралла, уплыть нечем. По такома течения — нереально...»

— Ни хрена вам ее не поймать, — сказал я. — Руки коротки.

— Зачем руки? Водолазой — цап-цап! Тут водичка низкий совсем. Обычно дно ковырять, как козявка в носке, ноготь хватает. А сейчас, гешельмеш-равильма, меня на меня положи — фуражка не видно. Как шайтан колдовал! Но есть хорошо что и тоже: океан, харинда-бастурма, пять-шесть километра отсюда. Длинно ей убегать. Мы ее выдернем, брат! Мешок, мальгильда-фархильба, хоть и гладкий, а не дельфина...

— Коли она улизнула, это уже навсегда. Одолжи мне Саида. Поеду домой.

Путь до Марракеша, откуда вылетал вечером чартер в Севилью, занял полтора часа. Я как раз успел к регистрации. Горемыка-водитель чуть не плакал, прощаясь со мной в зале вылета и казня себя из-за того, что труп оказался проворней него. Не будь Саид острижен наголо, наверняка бы рвал на себе волосы. Я попытался дать ему денег, но он ни в какую не соглашался и так ошпарил меня своим взглядом, что я отступил.

Поскольку виски у меня при досмотре изъяли, в самолете я пробавлялся тем, что отбивался от бороды крутившего башкой хасида и поглядывал в чернеющее окно, примеряя в нем на себя почти что чужое лицо, а в промежутке листал картинки в журнале для пассажиров. Там-то я на него и наткнулся.

СУЛАВЕСИ! Запомните это название! Вам оно тоже когда-нибудь пригодится. На вашу удачу, журнал прихватил я с собой. Дальше — цитата:

«В индонезийском архипелаге есть остров Сулавеси, на котором живет племя торуша. От других обитателей нашей планеты люди эти отличаются тем, что не ведают слова „смерть“. Отошедших в мир иной считают они не покойниками, а всего лишь больными людьми. Когда кто-то из членов племени готовится, по нашим понятиям, отдать Богу душу, приходит шаман и втягивает в себя через бамбуковую трубочку его последнее дыхание. Затем объявляет, что человек заболел. Никто не горюет и не плачет по „занедужившему“. Как раз напротив, слова шамана несказанно радуют всех торуша, поскольку приход „болезни“ означает, что через какое-то время будет пир, знаменующий проводы „заболевшего“ в страну Пуа (то есть в рай). Это самый главный праздник для племени; свадьба или рождение ребенка не идут с ним ни в какое сравнение.

Понять и принять сразу такое постороннему наблюдателю трудно. Надо знать, как, по мнению торуша, устроен сам мир. Оказывается, все годы, проведенные на земле, являются лишь подготовкой к переселению в прекрасную страну Пуа, где только и начинается настоящая жизнь.

Праздник, как ни удивительно, могут отложить на месяц, а то и на годы и десятилетия, ведь к нему нужно подобающим образом подготовиться. Сначала местный мастер резьбы по дереву долго трудится над изготовлением „волшебной фигурки“ — магического изображения усопшего. Она помещается в расположенном на холме некрополе, где стоят фигуры всех предков торуша. Статуэтка позволяет „больному“ продолжать общаться с соплеменниками и делает его надолго, пока дерево не рассыплется в прах, частью окружающей среды.

Волшебные фигурки изготавливаются для всех умерших, кроме младенцев. Для последних процедура похорон несколько иная. Их помещают в дупла, вырезанные в стволах деревьев: раз ребенок не смог „прорасти“ в человеческом обличье, пусть сделает это, превратившись в пышную зелень джунглей.

Все время, пока „больной“ лежит дома в выдолбленном из колоды открытом гробу, семья копит средства на организацию праздника, который является мероприятием не из дешевых. Поэтому бедным торуша порою приходится ждать торжественных проводов годами, богатым же удается управиться в месяцы. Подготовка к событию — дело сложное. Прежде всего, надо построить для приглашенных на праздник гостей деревню-времянку, где они будут жить многие дни и даже, возможно, недели (свой главный праздник торуша отмечают не только душевно и весело, но и покуда хватает им сил). На Сулавеси много брошенных старых временных деревень: после похорон в них никто не живет, а для всех последующих обрядов расставания строят новые деревушки, поскольку использовать для подобных целей чужие считается недостойным.

Пока идет строительство, „больной“ дожидается своего часа в доме. Родственники заботливо его кормят, запихивая в рот вареный рис и заливая пищу молоком или пальмовым вином. Потом суют покойнику в уста дымящуюся трубку — торуша любят покурить после еды. „Больного“ навещают друзья и подруги, рассказывая ему обо всех новостях. Дурной запах визитеров не смущает: знахари племени утверждают, что он только укрепляет здоровье.

Но вот наконец приходит время проводов усопшего в страну Пуа. Красочное шествие наряженных в замысловатые костюмы и яркие маски торуша с песнями и танцами движется к входу в шахту, где глубоко под землей и располагается местный рай. Перемещение туда заранее требует многочисленного кровопролития: родные приносят в жертву быков. Чем больше заклано скота, тем скорее „больной“ доберется до рая.

Спуск в шахту крутой и осуществляется по шатким бамбуковым лестницам. Однако это не пугает юношей племени, которые, взвалив гроб-колоду на плечи, с удовольствием проверяют на публике свою отвагу и ловкость. Не обходится и без того, чтобы кто-нибудь не сорвался в бездонную пропасть. Только на Сулавеси подобный удел несчастьем совсем не считается. Наоборот, такому человеку завидуют, ибо рай взял к себе его раньше, чем он „заболел“. Достигнув последней площадки, где кончаются лестницы, похоронная команда с радостными воплями сбрасывает ношу вниз. Выполнив свои обязанности по отношению к соплеменнику, торуша отправляются пировать».

Статья служила прелюдией к рекламе дайвинга (!) на Сула-веси. Дальше читать я не стал. Разложив журнал на коленях, я вперился в снимок торуша-аборигена с пронзенной ноздрей и, отирая ладонью с глаз изморось, затрясся всем телом. Не помогло. Тогда я впился зубами в кулак и заклохтал по-куриному. Сосед мой по креслу беспокойно заерзал и ткнул меня в ухо своей бородой. Лучше бы он промахнулся! Щекотка меня доконала. (Скажу по секрету, мне легче выпить за ваше здоровье серную кислоту, чем позволить вам щекотать себе пятки. Будь я сам «заболевший» торуша, мне б в страну Пуа попасть не светило: я бы от этой кормежки да щупаний дал с острова деру, разгоняя кролем акул и вышибая клыки зазевавшимся аллигаторам. И, клянусь, был бы прав! Ну не дожидаться же, в самом деле, пока каждый кай-фотик с костяшкой в носу запихнет тебе в пасть миску риса под сплетни о том, у кого кокосы вкуснее да груди длиннее и почему подскочила в цене саранча, после чего, обкурившись, поплетется вязать из пальмовых веток деревню для голозадой прорвы пропойц, ни один из которых и не подумает к похоронам разжиться портками? И сносить эти муки во имя чего? Ради банкета по случаю твоего падения в шахту? Не-ет, извините, смертным уютом на Сулавеси не пахнет. А в этих вопросах лично я, по старинке, предпочитаю интим. Причем, подчеркну, без щекотки! За неимением родных, наследником своего состояния я назначу того, кто согласится денно и нощно бдеть над моим впечатлительным трупом, не подпуская к нему ни рук, ни бород — вплоть до проводов в печь. Что меня радует на Сулавеси, так это идея, будто бы смерть — самое несерьезное дело на свете. Уверен, Анне она бы понравилась. Как и весьма ироничное в нашем контексте приглашение к дайвингу.) В общем, когда этот куст в шляпе сунул мне в ухо укропный пучок, я не сдержался. Я так хохотал, что самолет едва не сорвался в пике. Хасид бурчал и кололся, подметая мне веником шею, чем только усугублял мое щекотливое положение. Стюардесса, как видно, впервые столкнувшаяся с приступом помешательства на борту, безуспешно навязывала мне стакан с минеральной водой, который в итоге сама же и осушила, что помогло ей не грохнуться в обморок. Как вести себя с эпилептиками, роженицами и террористами, ее научили, а вот чем усмирять идиота под напряжением в тысячу вольт — это вряд ли. Честное слово, мне было стыдно. Но когда бывает смешно, стыдно бывает смешно, а не стыдно...

Поразительно все-таки, как много всего можно сделать в состоянии нервного возбуждения на половине квадратного метра! Полагаю, и вашему организму доводилось выплескивать одновременно целый набор разносортных секреций и чувств, подвергая проверке на прочность физиологию, не привыкшую смешивать разом экстаз и понос. Из моего флакона в тот вечер в салон А-330 полились единым потоком: истерический смех, крик о помощи, рев слона, ослиное ржанье, стон жирафа при случке, обезьяньи вопли восторга и человеческий плач. Короче, к моменту посадки я совсем обезводился и обессилел, так что, покидая взопревший подмышками лайнер, я всерьез посерьезнел, а минуя напрягшуюся бортпроводницу, был даже хмур, ступив же на трап, воплощал собою такую суровость, что санитары из подкатившего к самолету микроавтобуса не рискнули ко мне подойти и прибрали обратно носилки.

Дня через три позвонивший Махмуд сообщил мне, что поиски свернуты. Я усмехнулся, подумав еще, что мне повезло, ведь Махмуд не мог видеть, как я усмехнулся. В благодарность я почтой выслал ему симпатичный серебряный нож, упаковав его вместе с новыми башмаками для его честь-имею-чувячного подчиненного. Отдельным письмом я отправил два чека: один — о покупке через E-bay морозильника «электролюкс», второй — банковский, на предъявителя (то бишь Саида, которому, как объяснил я в письме, не удалось сочинить мне подарка).

На следующей неделе из Марокко подоспел документ с красивой печатью, удостоверяющий смерть моей Анны. Как объяснил адвокат:

— Эта бумага позволяет нам получить разрешение на погребение.

Хоронить пришлось пустой гроб, куда я, поразмыслив, уложил ее ночную рубашку.

Людей собралось человек пятьдесят. Почти никого из пришедших на отпевание я не знал, но по их жадным взглядам понял, что сам я здесь знаменитость. Кое-кто пялился на меня, точно обморочная девственница на найденный в сумочке пенис, отчего становилось минутами невмоготу. К счастью, у меня отыскалось противоядие: я утешал себя тем, что никто из всезнаек-гостей не был в курсе маленькой шалости — гроб изнутри я пометил тайком емким смыслами штампом «уплачено». (Если от вас убежал любимый мертвец, лучший способ ему потрафить — заставить его улыбнуться...).

Помимо церковного отпевания, никаких других церемониальных процедур мною намечено не было. На вопрос стряпчего: «Вы будете что-то организовывать? Ну, к примеру, как водится, поминальный стол для скорбящих?», я ответил категорически:

— Поминать ее с теми, кого видишь впервые? Увольте! Я не танцую стриптиз. Особенно на поминальном столе. Потому прямо с кладбища адвокат повез меня в контору нотариуса, где тот огласил еще раз последнюю волю почившей. Сам факт наличия завещания меня, честно сказать, удивил: к крючкотворству всякого рода Анна всегда относилась брезгливо и не раз чертыхалась в адрес юристов, готовых, по ее словам, «судить тебя только за то, что ты еще дышишь». Теперь же, когда она не дышала, выяснялось, что супруга моя обратилась к ним загодя да еще без какой-либо внятной причины. А дата под текстом меня потрясла: подпись заверена днем как раз накануне выезда Анны в Марокко. Согласитесь, мне было о чем призадуматься. Сюрпризы на этом не кончились: не прошло и недели, как по телефону меня попросили о встрече два человека, чьи имена не говорили мне ровным счетом ничего, однако, когда они подсели за мой столик в кафе, их лица мне показались знакомы.

— Чтоб вам было проще, сделаем так...

Оба надели очки с темными стеклами, и тут я припомнил:

— Немые туристы на марокканском осле?

— Точнее, телохранители. Между прочим, ваши.

Мне показали контракт. Под ним была подпись, идентичная той, что стояла под завещанием.

— Как видите, срок договора истекает завтрашним днем.

— Зачем она вас наняла?

— Это нам неизвестно. Можем только догадываться. Через месяц-другой у нас, вероятно, появится версия.

— Но контракт ведь до завтра?

— В том и дело. Мы не прочь его пролонгировать. Ваша жена продлевала его с нами дважды. Я пробежал страницы глазами.

— А вы неплохо на мне заработали.

— У нас высокая квалификация. ВИП-класс.

— Давайте проверим. Если вы телохранители, ответьте-ка на вопрос: где тело и как вы его сохранили?

— Наше тело сидит перед нами. Со своей задачей справляемся: вы живы-здоровы, хотя и в дурном настроении. Даже, как будто, в очень дурном. Пожалуй, будет разумнее перенести беседу на завтра.

— Ни к чему, — сказал я. 

— Завтра у вас истекает контракт. Могу поощрить ваше рвение иначе: отпущу вас сегодня.

— Вы не поняли, — возразил мне один из качков.

— Он не понял, — вздохнул печально второй. — Придется совсем испортить ему настроение.

— Сеньор Ретоньо, вам угрожает опасность. Ваша супруга переживала о вас не случайно.

— Лучше бы она меня просто пережила. Спасибо за ваше внимание к моей ценной шкуре, но, честное слово, в последнее время она сильно поистрепалась и явно не стоит того, что вам за нее предлагала жена.

— Не горячитесь.

— Он горячится, — вздохнул сокрушенно примат номер два.

— Покажи ему пункт двенадцатый, пятый абзац.

— Стопроцентная компенсация за три месяца?

— Если наниматель не уведомил нас о намерении прекратить договорные отношения за девяносто дней до их истечения. Говоря откровенно, мы с вами могли бы считать, что контракт вы продлили на весь этот срок. Выгода для обеих сторон очевидна: мы обеспечиваем вам безопасность еще целых три месяца, а тем временем ищем себе не спеша новый объект интереса. Простои в нашей профессии — дело обычное. ВИП-клиентов отнюдь не так много.

— По рукам, — сказал я. — Чеки получите завтра по почте. А с этой минуты — не смею вас больше задерживать. Официально уведомляю, что отныне вы оба свободны от перечисленных здесь обязательств.

— Вы нам не верите. Жаль.

— Он нам не верит. Скажи ему, что нам выгодней поработать и завтра.

— Мой партнер имеет в виду, что гарантии не помешают.

— Какие гарантии?

— Нам желательно лично удостовериться, что про чеки вы не забудете. Он имеет в виду, что без нашей охраны вы, может статься, и выписать их не успеете. Поэтому завтра мы поработаем. А тем временем вы поостынете. Переменить опрометчивое решение лучше поздно, чем никогда.

Орангутанги раскланялись. Я свистнул, а когда они оглянулись, приложил ладони к макушке и показал им ослиные уши. Заключив, что теперь сделал все, чтобы мы расстались друзьями, я с чистой совестью нагрузился текилой под самый кадык и пошел в свой громадный, роскошный, пустой и бессмысленный дом — дышать перегаром на Арчи. Нелегкая это работа — работать миллионером, у которого кроме богатства и пса есть только презренье к себе и к богатству. Зато всегда найдется охота повыть вместе с псом на луну...


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская