В русле реки Крымочки

В русле реки Крымочки
В ПАМЯТЬ О НАТАЛЬЕ АНАТОЛЬЕВНЕ КРЫМОВОЙ
«Жизнь театра похожа на течение большой реки. Эта река то подчиняется рельефу местности и в соответствии с ним течет ровно и тихо, а то вдруг удивляет внезапным разливом вод и их строптиво-бурным характером. В каком-то смысле театр – тоже явление природы, то, чем мы дышим и питаемся. Только создается он не сам по себе, а человеческим усилием, и для меня самое интересное и всегда новое в нем – это усилие. Напряженной работой души, разума и рук. Человек-творец создает на подмостках некое подобие зеркала, чтобы внимательнее рассмотреть самого себя и окружающий нас огромный беспокойный мир».
Этот образ театра, созданный Натальей Крымовой, как мне кажется, отражает суть и ее личности. Она и сама была и остается той рекой, которая может стать и зеркальным отражением, и бурным потоком, прокладывающим новые русла.
Когда вышел трехтомник «Имена», в котором были собраны статьи Крымовой разных лет, я задумалась над природой ее творческой кухни. Мне было с чем сравнить ее эпистолярное наследие. С ее же радиорассказами. Дело в том, что в течение шести лет мы вместе работали над радиопередачей «Театральная среда», в которой по-своему отразился ее профессиональный опыт. Этот жанр позволял ей быть более раскованной в эмоциональном плане, в выборе тем. Часто темы радиопередач перекликались с публикациями. Например, в третьем томе напечатана статья о премьере спектакля «Добрый человек из Сезуана» Брехта, поставленного Робертом Стуруа в Тбилиси в начале 1994 года. О своих впечатлениях от двухдневной поездки в Грузию, во время которой и состоялась встреча Крымовой с этим спектаклем, Наталья Анатольевна рассказала в радиоинтервью. Многие помнят, что это время последствий грузино-абхазского конфликта, а попросту гражданской войны. В этом рассказе отразилась другая, хочется сказать, настоящая Крымова – ее любовь к Грузии, грузинскому театру, преданность друзьям, активная личностная позиция, человеческие боль и усилия изменить реальность. Странное чувство. Почти через 20 лет я ловлю себя на мысли, что именно так сегодня и надо говорить о театре. Преодолевая условные границы профессии, выводя его в контекст реальной жизни, не боясь собственного голоса. И сегодня вместе с создателями журнала «Иные берега» мы публикуем этот, записанный на пленку рассказ в память о блистательном театральном писателе и рассказчике Наталье Крымовой.
 
Наталья Крымова 1994, январь
 
«ЦВЕТ НЕБЕСНЫЙ, СИНИЙ ЦВЕТ…»
Мне посчастливилось увидеть мой любимый Тбилиси и пожить два дня в моем родном доме, доме замечательного грузинского режиссера Михаила Туманишвили, с которым мы дружны уже больше 30 лет. Я начинаю с этого личного посыла, потому что и побудительным мотивом моей поездки было желание помочь друзьям. Я знала, что им плохо. И мне удалось помочь. А потом этот маленький факт моей личной жизни перерос сначала в какие-то рассуждения, размышления о том, что же такое собственно произошло. И я пришла к каким-то очень простым выводам, которыми стала делиться со своими друзьями по театру, и поняла, что это находит очень сильный отклик. Потому что точно в таком же положении находятся многие люди. И в том, что произошло между русской культурой и грузинской культурой, русским театром и грузинским театром, то трагическое, что случилось между ними, я думаю, поправимо. Только нужно время и усилия. Нас искусственно разорвали люди, которые занимаются политикой. И я не нахожу никаких разумных объяснений в пользу этого. Произошло что-то преступное. Этот разрыв длится уже несколько лет, и мы, зачумленные своими проблемами, своими делами, не то, чтобы забыли, но мы смирились. И я вдруг подумала, а почему мы смирились? И почувствовала, что не хочу. Не хочу в этом униженном состоянии, когда меня, в сущности, духовно обокрали, продолжать свою жизнь. Что-то нужно сделать. И оказалось, что действительно можно. В Тбилиси я попала, город я видела, я этого никогда не забуду. И вот сейчас, слава Богу, с помощью энергичных людей, которые есть в нашем театре, мы будем потихонечку эту связь восстанавливать. А питали меня в грузинской культуре не только дружеские контакты. Не только в застольях, но и в делах, в человеческих поступках мы были вместе и от этого были сильны. Вот Михаил Иванович Туманишвили, воспитавший несколько поколений грузинских режиссеров. Заслуги его перед грузинской культурой огромны. Когда я смотрю, чем он живет, о чем думает, как он работает, то вижу, как в зеркале, наших талантливых режиссеров, их судьбы, в том числе судьбу Анатолия Васильевича Эфроса. Я видела, что процессы, которые шли в России, тут же отражались в Грузии. Или наоборот, то, что возникало там, вскоре переходило к нам. Смена поколений, резкая смена в политике сближали нас исторически. Вот, скажем, 56-ой год. 20-ый съезд, все, что произошло с фигурой Сталина в нашем сознании, процесс болезненный. Болезненный он и в Грузии. Отголоски его до сих пор живы, хотя сегодня внимание переключилось на личность Звиада Гамсахурдия и трагедию, которая произошла со страной с его приходом. Меня потрясает эта трагическая способность народа и великой нации вдруг испытывать паралич (иначе не могу сказать) всего разумного. И наоборот, какие-то низменные силы выступают в народе. Низменные. История потом это подтвердит. Все эти перепады, политические, общественные, искусство всегда отражает. Но оно же имеет возможность встать и выше этого. Для меня знакомство с грузинским театром это огромная радость. И не только потому, что я так люблю Грузию. Мне кажется, что это, может быть, самая артистичная нация. Где-то в грузинских генах содержится это особое эстетическое чувство, особый склад семьи, особое отношение к традициям, особое отношение к красоте, к краскам. Ну, вот представьте, что в самой дальней горной деревне входишь в дом и понимаешь, что здесь живут люди, в высшей степени чувствующие цвет, свет, экономию красок. Причем и дети, и старики. Как раз в сельской Грузии, я ручаюсь, нет домов, где была бы безвкусица. Это просто исключено. Она есть в городе в определенных прослойках. Я очень хорошо помню, лет десять назад, когда Тбилиси еще был освещенный, мы шли по улице, и на первом этаже были раскрыты окна, тепло, лето. И сквозь оконные проемы я видела если не в каждой квартире, то через квартиру обязательно искусственный хрусталь (его тогда производили в Армении) и на стене репродукцию брюлловской девушки с виноградом. По городу неудобно было ходить в плаще определенного цвета, если весь город носит плащи другого цвета. Это тоже Тбилиси. Но тбилисский театр – это совершенно особый прекрасный материк. И мне посчастливилось узнать его на разных этапах. Когда я приехала первый раз в Грузию, в 1959 году, то застала в театре Марджанишвили такое созвездие актеров, которое забыть просто невозможно. Во главе Верико Анджапаридзе, первая трагическая актриса, которую даже не с кем сравнить в нашем театре. Такого голоса, такой стати, такой внутренней царственности я ни у кого больше не видела, ни на Западе, ни, естественно, в Америке, ни даже у нас. Васо Годзиашвили, актер, который заразительно играл специфических персонажей старых грузинских базаров, но одновременно Ричарда III. Он удивлял замечательным сочетанием фольклорности и юмора и способностью подниматься до трагедии. Там же был Серго Закариадзе, потом он перешел в театр Руставели. И там он оказался очень уместен, как трагический актер, сменивший Акакия Хорава. Но в Марджановском театре это был современный артист, с огромным юмором, смело рвавший с риторикой, пафосом, декламацией, со всем тем, что в те годы уходило в прошлое. В общем, марджановцы – это Актеры. В театре имени Руставели тогда еще играли Акакий Хорава, Акакий Васадзе, прекрасные актеры, которых мы в те времена (я еще была молода тогда) воспринимали как враждебные стихии. Потому что мы считали, и были правы, что это правительственные актеры. Это официоз, это то, что держится за монументальность в театре, за фальшивую риторику, за определенные социальные блага, которые связаны с правительством, и в свои годы, естественно, со Сталиным. Это люди, которых нельзя считать безгрешными в трагических событиях грузинского театра, таких, как расстрел замечательного грузинского режиссера Сандро Ахметели, как изгнание Константина Марджанова, точнее Котэ Марджанишивили. Эти два прекрасных человека – основатели современного грузинского театра. Но и грузины обходились с ними беспощадно. Они умеют, впрочем, как и в России, уничтожать самое драгоценное в их народе. А потом воспевать как национальное достояние. Увы, это общечеловеческая дурная привычка. К примеру, родить такого гениального художника, как Нико Пиросмани, и дать ему умереть от голода. А потом по всему миру выставки Пиросмани, фильм о Пиросмани. Такое надолго растянутое покаяние. В Грузии оно всегда очень театрализовано. Но вернемся к грузинскому театру. Так вот Хорава играл Отелло, Эдипа, и Васадзе был всегда при нем, замечательно оттеняющей его комедийно-злодейской тенью. Злодейской, потому что он играл Яго. Это величественные и необычайно интересные фигуры, с которыми мы конфликтовали, и всегда спорили, хотя я знала, что эти люди по-своему жестоки, и спорить с ними опасно. И, тем не менее, уже тогда в грузинский театр вступало новое поколение актеров, во главе которых стоял Михаил Туманишвили. И я, конечно, почувствовала, что они мне родственны. В Москве в это время происходят похожие процессы. Рождается «Современник», приходит со своими спектаклями Анатолий Васильевич Эфрос, открывается Таганка. Происходит резкая смена социально-общественная и эстетическая. Это наша общая история. А параллельно и попутно, Боже мой, какие примеры! Пастернак и его переводы грузинских стихов. Знаете, одно из самых сильных впечатлений, которое у меня возникло во время этой поездки в Тбилиси, и о котором мне даже неловко было сказать своим друзьям, какой красивый стал город! Именно стал. Я не говорю о покореженном проспекте Руставели и сожженных прекрасных домах, и грязи много, и толпы опасных мальчиков на улицах. Но старый город! Нет машин, нет бензина. И все эти старые улочки в их первозданной замечательной красоте вдруг выступили, и над ними синее, синее небо. Ну как тут не вспомнить строчки поэта Бараташвили в переводе Пастернака «Цвет небесный, синий цвет полюбил я с юных лет. В детстве он мне означал синеву иных начал». Пастернака невозможно представить без замечательной грузинской поэзии, как и Беллу Ахмадулину, и многих других поэтов. Как они любили и любят Грузию, и можно ли оторвать их от нее. Не нужно. Теперь я в этом уверена. Искусство над политикой, оно выше политики. В искусстве нужно держаться буквально за руки, не поддаваться никаким предрассудкам, никаким временщикам, потому что они все равно временщики. Нужно почувствовать, что мы понимаем друг друга в той сфере, которая политике недоступна. Я в Тбилиси однажды попала в дом к художнику Карло Какабадзе. И там собрались знаменитые грузинские старухи - вдова Какабадзе, Ната Табидзе, которая была очень дружна с Пастернаком, еще кто-то был. И случился такой женский разговор, без застолья, из которого я многое узнала. Оказывается, в Грузии никогда не было детских домов. И когда Берия уничтожал грузинскую интеллигенцию, то детей не передавали в детские приемники или дома, это было против устоев грузинской нации. Их всех разбирали по семьям. И грузины не потеряли это поколение. Дети выросли, дети знают, кто их родители, чтили и чтут их. Если были взяты в семью совсем маленькими, то привязаны к приемным родителям, как к родным. В общем, это уцелевшие дети. И этим Грузия всегда гордилась, но не напоказ. Я никогда не слышала на эту тему речей и рассказов. Это замечательный уклад. И что больно и опасно сейчас? Когда я вернулась в Москву, первый вопрос: «Стреляют?» При мне не стреляли. Я выстрелов не слышала. Но опасность видела. Это мальчики, которые невольно вовлечены в политику посредством уличных событий в 13-летнем возрасте, сейчас им уже 17, они наркоманы и вооружены. Мне было не по себе, когда я оказывалась рядом с ними. Они опасны, потому что в головах у них пусто, в политике они не разбираются, а в карманах у них оружие. И палить они могут, когда хотят и куда хотят. И за наркотик они готовы продать все, и Грузию, и мать родную. И еще я подумала, что по возрасту это будущие отцы, а они уже больны. Они больны политикой, мнимой и страшной свободой. Город испуган. Мира нет, ситуация очень нестабильная. И еще город очень грустный, потому что люди устали. И меня спрашивали, похоже ли это на то, как было во время войны у нас. Я поняла, что совсем не похоже. Несмотря на все тяготы, впереди была цель, и мысль о победе мерещилась как конец этого страшного периода. Были вера и надежда. Там этого нет. Потому что ни один грузин, даже самый умный, не мог мне эту перспективу нарисовать. Чем и как кончится конфликт с Абхазией? Что будет с этими мальчиками? С какого момента может наступить стабильность, за которую умные люди, конечно, борются. Грузия вдруг оказалась предельно расколотой, раздробленной. И сейчас она, в каком-то смысле, как маленькая модель России, хотя это совершенно разные территории и разные уклады. Я уже научилась различать имеретинцев и кахетинцев, и по складу речи, и по остротам, и по поведению. Но это восхитительное многоголосие меня интересовало как фактор эстетический, театральный. Мы же не предполагали, к каким клапанам выходят эти многоголосные каналы, которые такой политик, как Гамсахурдия, в какой-то момент очень умело нажал. И вот уже одна группа населения пошла на другую. И самым низменным началам придана высокая идея, вроде «Грузия для грузин». Идея чудовищная! Как для грузин? А если у тебя отец армянин, а мать грузинка? А если в тебе есть абхазская кровь? Что начинается? То, что было в Германии. Вспыхнувшая вдруг национальная вражда внутри Грузии это то, чего мы сейчас боимся у себя.
Самым замечательным впечатлением за эти два дня пребывания в Тбилиси стал для меня прекрасный спектакль в театре Руставели. Роберт Стуруа поставил «Доброго человека из Сезуана». Свет в Тбилиси дают только с часу до четырех дня, потом временами. Вот в этот промежуток успели сыграть половину спектакля. Премьера на днях уже состоялась. Прекрасный спектакль. Мне казалось, что лучше того давнего спектакля на Таганке мы уже ничего не увидим. Казалось, что именно так надо ставить Брехта. Оказалось, нет. Вот я говорила про мальчиков на улицах, а тут я встретила абсолютно мне не знакомое новое поколение театра Руставели. Какие прекрасные лица, какая грация, какая работоспособность и самое главное, какой замечательный актерский ум. Как они все понимают Брехта, темы и проблемы, которые в «Добром человеке» есть. А проблемы очень простые – хлеб, вода, доброта, зло, заложенное в человеке желание быть в «стаде», бараньем стаде, то есть стать бараном. И это самое страшное, что сегодня есть и в Грузии, и в России. То есть быть покорным, ничего не думающим исполнителем. Вот это все поставлено красиво и замечательно.
МЕРА СТРАДАНИЯ
Мера страдания. Вообразите себе, сколько похорон было в Грузии во время этой войны с Абхазией. И в Абхазии то же самое. Гибли и те, и другие. Насильственная смерть рождает идею мести. И об этом в частности фильм «Покаяние», которым прочистил нам головы замечательный режиссер Тенгиз Абуладзе. Сколько грузин сейчас погибло и в горах Сванетии, куда они убежали из Абхазии. Если верить людям, с которыми я разговаривала, то в Абхазии сейчас нет ни одного грузина. А до этого жили в мире грузины, абхазы, армяне, азербайджанцы, это была многонациональная земля. Я не вдаюсь ни в какие споры и не имею даже своего собственного мнения по поводу границ. Не знаю и не хочу знать. Я только знаю, что произошла трагедия. А когда рассказывают в семьях, как мучили, пытали, что такое отрезанные уши, что такое, когда кишки человека забивают ему в рот. Это ни слушать невозможно, ни изъять из человеческой памяти невозможно. Почему я так опираюсь на театр и спектакль Стуруа? Ведь там тоже играют мальчики и девочки, в семьях которых беды. Но как они находят в себе силы. И видишь, действительно, героический народ. Героический, потому что умеет переплавлять в прекрасное то, что как будто переплавке не подлежит. Это горе и страдание, уходящие в красоту, конечно чудо. Вот вы спрашиваете, зачем я там была? Вот во многом для этого. Нужно спокойно, медленно налаживать контакты. Это требует денег. Значит, надо искать богатых людей. Они, кстати, есть и в Грузии, и в России. Я вижу, что некоторые понимают. Надо прокладывать какие-то разумные русла в наших очень трудных условиях и не уставать это делать. Вот грузины сейчас устали. Я могу их понять, потому что видела, как они живут. Я видела, что такое обмылок, что такое кусочек хлеба, который случайно упал в пепельницу. Это то, что я забыть не могу. Перед моими глазами стоит картина, когда два внука моего Миши (Туманишвили) нюхали воздух, в котором появился запах колбасы, привезенной мной из Москвы. Это невозможно передать и даже не хочется об этом вспоминать. Я не говорю о керосиновой лампе и свечах, в которых есть своя романтика. Обязательные грелки в кровати. К этому крайне скудному быту, порождающему внутреннюю дисциплину, привыкли. Но, к сожалению, конца этому не видно. Поэтому если материально людям грузинского театра помогут русские актеры, это будет замечательно. Я увидела грузинских актеров и режиссеров, которые, слава богу, от этой возможной помощи не будут испытывать чувство унижения. Это не милостыня с нашей стороны. Это совершенно другое. Хотя и милостыня понятие высокое, но тут другое. Потому что и мы завтра можем оказаться в беде. Просто восстановление того, что разумно, добро, вечно, что было и должно быть. Я помню, как реагировали, допустим, такие люди, как Олег Табаков или Гета Яновская, просто на мое предложение. Я любовалась в этот момент их лицами, разумными, талантливыми. Есть на что опираться в России. Во всяком случае, в театре живо то человеческое начало, которое, по мнению многих, исчезает, или вообще исчезло. Я очень не хочу, чтобы разговорными штампами были такие фразы, как «люди озверели», «скоро станем на четвереньки». Я сама это произносила. Но зачем? Не все озверели, не все стали глупыми, не все бараны. Только дайте выход этим началам. Вот большой смысл этой скромной моей поездки, в которой рядом был Саша Филиппенко. Я не сразу поняла, зачем он туда едет. Просто к приятелю Робику Стуруа? Нет. Он вез туда выпуски газеты «Культура», журналы «Театр», «Московский наблюдатель». И оказалось, что Филиппенко делает прекрасное дело. Там же нет газет. И никакой информации о том, как мы живем. Обратная дорога была испытанием не из легких. Не только для меня, но и для него. И Саша был настоящим рыцарем. Я всегда надеюсь на людей. Я и Сашу Филиппенко-то не знала, а вчера мы увиделись на грузинском спектакле в Москве и бросились друг к другу, как ближайшие родственники.
 
Редакция благодарит Нонну Скегину за любезно предоставленные фотографии

Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская