Вечный странник Иван Бунин

Вечный странник Иван Бунин
«Вечный странник». Именно так – очень точно – назвала свою статью об И.А. Бунине британская исследовательница Пэнни Стирi. Та самая Пэнни Стир, что в свое время училась в Эдинбургском университете у профессора М.Э. Грин и оказала ей помощь в работе над книгой «Устами Буниных», представляющей собой собрание выдержек из дневников знаменитого писателя и его жены. Именно П. Стир «разобрала отдельные счета, хранящиеся в бумагах Буниных, и установила даты заграничных поездок Бунина»ii. Видимо, эти материалы и легли в основу ее исследования.
А вообще о Бунине-путешественнике, Бунине-скитальце стоило бы написать целую книгу. Странно, что до сих пор это не сделано. Ведь мотив пути, неприкаянности занимает одно из главных мест в литературном наследии Бунина. Чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить его прозаические циклы «Воды многие», «Тень птицы», «Странствия», рассказы «Господин из Сан-Франциско», «Сны Чанга», «Отто Штейн», «Третий класс», «Генрих», «Визитные карточки», роман «Жизнь Арсеньева», два поэтических цикла под одним и тем же заглавием «Путевая книга», множество «экзотических» стихотворений, знаменитое «У птицы есть гнездо, у зверя есть нора…» и др.
О том, что бессчетные поездки «по градам и весям» России и мира оказали огромное влияние на бунинскую поэтику, писал еще в 1912 году художник и беллетрист П.А. Нилусiii. А уж о влиянии этих путешествий на характер и мировоззрение первого русского лауреата Нобелевской премии по литературе и вовсе говорить излишне: оно не менее очевидно.
Словом, тема бунинского скитальчества, с научной точки зрения, весьма перспективна и давно уже ждет своей разработки. Ее значимость понимал и сам Бунин, составлявший «итинерарий своей жизни»iv (итинерарий – от французского слова itinéraire – путевой, дорожный; маршрут; путевые заметки). И уж если он этим занимался, то ученым-буниноведам и подавно ничто не мешает последовать его примеру. Нашу статью можно рассматривать как один из первых шагов в этом направлении.
 
«Совсем как птица был я всю жизнь!»
Да, П. Стир права: Бунин и впрямь всю жизнь был странником. Уже в ранней юности в нем зародилась чисто онегинская «охота к перемене мест», которая с годами стала его второй – после литературы – страстью. Обычное, «нормальное» оседлое существование Бунину претило – вероятно, отчасти и по этой причине у него никогда не было собственного постоянного «угла», и до конца своих дней он находил пристанище – либо у своих родственников и знакомых, либо в «наемных домах».
Особенно интенсивной скитальческая жизнь писателя была до революции. В эту пору Бунин предпринял и ряд дальних путешествий – в Европу, в Святую Землю, на Цейлон, – и неисчислимое множество поездок по России, европейскую часть которой он исколесил вдоль и поперек, от Волги до Днепра и от Балтийского до Черного моря. Можно лишь поражаться бунинской «неусидчивости»: в своих нескончаемых (как кажется иногда при чтении биографий писателя) перемещениях он был поистине неутомим. Едва приехав, например, в Петербург, он вскоре уже мчался через Москву в Глотово, оттуда в Одессу, из Одессы в Севастополь, в Ялту, потом опять в Москву, в Ефремов, снова в Одессу, потом в Константинополь, в Вену, в Неаполь, в Коломбо…
Перерывы в этих странствиях Бунин делал только для того, чтобы засесть за «писание». И только в эти – сравнительно недолгие – периоды литературной работы (в Глотове или на Капри) он поневоле становился «домоседом», жил размеренно и самоуглубленно. По воспоминаниям жены писателя, В.Н. Муромцевой-Буниной, в деревне ее «Ян» был совсем «иным, чем в городе. Все было иное, начиная с костюма и кончая распорядком дня. Точно это был другой человек. В деревне он вел строгий образ жизни: рано вставал, не поздно ложился, ел вовремя, не пил вина, даже в праздники… Был в ровном настроении»v.
Затем скитания возобновлялись.
Об этой своей особенности Бунин писал в дневнике, сравнивая себя с птицами: «Перелет птиц вызывается действием внутренней секреции: осенью недостатком гормона, весной избытком его… Возбуждение в птицах можно сравнить с периодами половой зрелости и “сезонными толчками крови” у людей…
Совсем как птица был я всю жизнь!»vi
 
Беглец – беженец – изгнанник
Первая мировая война, а затем и «великая русская революция» внесли существенные коррективы в жизнь Бунина – художника, гражданина и путешественника. Февраль и особенно Октябрь 1917 года лишили его не только привычного уклада, уверенности в будущем, широкой читательской аудитории, родины, но и осознанной, фактической свободы передвижения. Именно с началом самой, пожалуй, катастрофичной «русской смуты» скитания писателя приобрели вынужденный характер, поскольку были обусловлены выбором: гибель или жизнь, нищета или более-менее сносное существование. В эти «окаянные дни» и «огненные годы»vii Бунин уже не путешественник, не странник – он беженец и беглец. Именно бегством – от революционного «демоса», от верной смерти – были его переезды: из Глотова в Москву (1917), из Москвы в Одессу (1918), из Одессы в Константинополь и дальше через Софию и Белград в Париж (1920).
В то же время революция и Гражданская война дали писателю и первый – тяжкий – опыт столь же вынужденного, не мотивированного творческими намерениями, длительного «сидения» на одном месте.
Так, в Одессе он оседло провел полтора года, лишь на несколько дней выехав в октябре 1918 года в Киев и Екатеринослав (нынешний Днепропетровск) для того, чтобы подзаработать чтением своих произведений. Накануне этой поездки, 4 (17) октября 1918 года, В.Н. Муромцева-Бунина писала родителям: «Ян для зимы совсем раздет, он взял с собой <при отъезде из Москвы> только две летних парочки. Ему необходим сюртук, т.к. он, вероятно, будет выступать за плату. Его приглашают во многие города»viii. А спустя 11 дней, уже в ходе этой «творческой командировки», ввиду ее опасности, Вера Николаевна отметила в своем дневнике: «…если все обойдется благополучно, то я умолять буду Яна никуда не ездить. Бог с ними, с деньгами»ix.
Для Бунина подобные литературные «гастроли» были уже не в новинку. В мае того же 1918 года, еще живя в Москве, он вместе с критиком Ю.И. Айхенвальдом ездил на свои «именные» творческие вечера в Тамбов и Козлов и привез оттуда «окорока, муки и круп», а также «твердую и непоколебимую уверенность, что нужно уезжать, и как можно скорее, на юг… Эта поездка дала ему подлинное ощущение большевизма, разлившегося по России, ощущение жуткости и бездонности»x.
Каково ему было в эту пору – помимо всех нравственных и физических терзаний, – можно понять из неотправленного письма В.Н. Муромцевой-Буниной к ее московским друзьям (письмо написано в августе 1919 года, еще при большевиках): «Больше года мы в Одессе, и скоро год, как мы безвыездно живем в одних и тех же комнатах. Для меня это еще не такая беда, для Яна же чересчур – ведь он в душе скиталец!»xi.
Оказавшись за границей, Бунин снова как будто обрел свободу – не только «дышать»xii, творить, но и ездить, куда ему вздумается. Однако на деле его возможности путешествовать были уже не те, что в дореволюционной России: уезжать далеко и надолго отныне не позволяли статус политического эмигранта и почти хроническое безденежье, вынуждавшее писателя работать больше и интенсивнее. Между тем парижская жизнь с ее соблазнами и суетой была сродни прежней московской и петербургской, а для творчества Бунину, как обычно, требовались «красы природы», уединение и покой. И то, и другое, и третье он в 1923 году нашел в Приморских Альпах (правда, уединение было относительным: на виллах, которые снимали на юге Франции Бунины, помимо них, еще постоянно кто-то жил или гостил: Г.Н. Кузнецова, Л.Ф. Зуров, Н.Я. Рощин, И.И. Фондаминский, М.А. Алданов, Б.К. и В.А. Зайцевы, А.В. Бахрах и др.).
С этого времени вплоть до оккупации Франции Бунин чаще всего либо курсировал между Парижем и Грассом, либо разъезжал вдоль средиземноморского побережья – от Ментоны до Марселя – то из художническо-туристического любопытства, то в бесплодных поисках новой «дачи». Поездки за пределы Франции (как, например, в Лондон в 1925 году) были крайне редки.
 
Monsieur Prix-Nobel
После получения долгожданной Нобелевской премии Бунин, казалось бы, мог с новым пылом предаться старой страсти к «дальним странствиям». Однако этого не произошло. Пока не закончились премиальные деньги, писатель побывал только в Германии – с деловой целью (заключить договор с издательством «Петрополис» о выпуске Собрания сочинений) и в Бельгии – как турист. Не внял он почему-то и настойчивым уговорам М.А. Алданова «быть нашим культурным “послом” в Европе, каким был Тургенев»xiii.
Правда, в 1935–1938 годах MonsieurPrix-Nobel, как Бунина называли иностранцы, все же предпринял ряд поездок в европейские страны, но, за редчайшими исключениями, ездил он туда совсем не ради удовольствия. «Был я “богат” – теперь, волею судеб, вдруг стал нищ, как Иов»xiv, – писал Бунин Н.Д. Телешову 8 мая 1941 года, хотя в действительности «богатым» Нобелевский лауреат перестал быть гораздо раньше. Еще в 1936 году, 9 мая, он отметил в своем дневнике: «Чудовищно провел 2 года! И разорился от этой страшной и гадкой жизни»xv. И теперь, как во время Гражданской войны, писателю снова пришлось сделаться литературным «гастролером».
Но как ни тяжелы – в силу возраста и недомоганий – были порой для него эти «гастроли», все же они больше отвечали его подвижной, беспокойной натуре, чем новое вынужденное «сидение на одном месте» в Грассе на вилле «Жаннет» во время Второй мировой войны.
Попытка Буниных бежать в 1940 году из захваченной немцами Франции окончилась неудачей. Пришлось вернуться в Грасс и вновь, как некогда в Одессе, стать невольным затворником. История как будто повторялась – и в общем, и в мелочах. Недаром в первые месяцы гитлеровской агрессии против Советского Союза в бунинском дневнике появилась запись: «Да, опять “Окаянные дни”!»xvi.
 
«Очень хочу домой…»
За годы войны Грасс писателю опостылел, и, вернувшись в освобожденный от немцев Париж, Бунин в Грасс больше никогда не приезжал. Тем более что перед ним замаячила перспектива навсегда переехать в США. Или в СССР. М.А. Алданов звал его в Нью-Йорк, советский посол во Франции А.Е. Богомолов, писатель К.М. Симонов – в Москву. Бунин долго не знал, на что решиться. В Америке страшила неизвестность, почти неизбежная, как ему казалось, нищета. В Советском Союзе сулили «золотые горы»: по словам Телешова, здесь Бунин был бы «и сыт, и богат, и в большом почете»xvii. Соблазн был так велик, а убежденность в том, что страна, победившая нацизм, не могла оставаться прежней, была так глубока, что одно время нобелевский лауреат всерьез подумывал о «возвращении домой».
Подобные мысли возникали у него и раньше, еще до войны. Например, в дневнике за 1936 год есть, на первый взгляд, загадочная запись: «Нынче дождь. Безнадежная тоска, грусть. Верно, пора сдаваться»xviii. Однако расшифровать ее нетрудно: «сдаваться» здесь – синоним «возвращаться». А в мае 1941 года в посланиях к А.Н. Толстому и Н.Д. Телешову Бунин прозрачно намекал на свою готовность и желание приехать насовсем в СССР.
«Очень хочу домой»xix. Как только не истолковывали эту, в общем, простую и вполне естественную фразу из бунинского письма к Телешову разные записные демагоги – как с той, так и с другой стороны. Советские (подобно Л.В. Никулину), не колеблясь, утверждали, что Бунин мечтал «вернуться» в СССР и не сделал этого только «по слабоволию»xx. Антисоветские (как А.В. Бахрах), наперекор советским, уверяли, что под словом «домой» писатель подразумевал… всего лишь Парижxxi.
И те, и другие были одинаково не правы. Несомненно, для Бунина «домой» значило именно: в Россию. Однако… 16 мая того же 1941 года, через восемь дней после отправки письма к Телешову, Бунин записал в дневнике: «Зуров слушает русское радио. Слушал начало и я. Какой-то “народный певец” живет в каком-то “чудном уголке” и поет: “Слово Сталина в народе золотой течет струей…” Ехать в такую подлую, изолгавшуюся страну!»xxii Думается, комментарии тут излишни.
Однако после войны ситуация изменилась, и Бунин одно время как будто был близок к «возвращению», хотя М.А. Алданову он при этом писал 23 января 1946 года: «Ехать “домой” не собирался и не собираюсь»xxiii.
И все-таки в мае того же 1946 года ему еще предлагали «полет в Москву, туда и обратно, на две недели, с обратной визой»xxiv, и кое-кто среди эмигрантов (например, общественный деятель, сотрудник сан-францисской газеты «Русская жизнь» И.К. Окулич), к изумлению и негодованию писателя, утверждал, что этот полет состоялсяxxv. На самом деле ничего подобного не было.
 
Pro et contra. Contra
Что удержало Бунина от отъезда, в точности неизвестно. Скорее всего, целый ряд причин.
Отрезвляюще на него могли подействовать, например, письма Алданова, в которых очень убедительно рисовалось отнюдь не безоблачное будущее бывшего «белоэмигранта», автора не только «Митиной любви» и «Жизни Арсеньева», но и «Окаянных дней».
Доходили до него и рассказы о том, как многие из тех, кто побывал в немецком плену, в преддверии страшившей их насильственной репатриации, «запирались в своих бараках, куда за ними приезжали на грузовиках красноармейцы, пели “Со святыми упокой”, перерезывали себе вены или лезли в петлю»xxvi.
Наверняка заставляли задуматься и такие публикации в эмигрантской прессе: «Усилия советского посольства в Париже завербовать здешних русских эмигрантов в советское гражданство имели очень слабый успех. <…>
Предложение советского гражданства сперва вызвало большой интерес, но он остыл, когда эмигранты прочли советские анкеты. Эти анкеты, выдаваемые в здешнем сов<етском> консульстве, включают, по рассказам, следующие вопросы:
Дайте подробное описание вашей служебной карьеры в России до революции.
Перечислите все организации, в которых вы состояли в эмиграции.
Укажите имена и адреса всех ваших родственников в СССР”.
Последний пункт особенно всех беспокоит, так к<ак> родные, оставшиеся в СССР, просили эмигрантов с ними не переписываться. <…>
Выпущен ряд тайных листовок. В одной из них так формулируется точка зрения эмиграции по вопросу о советском гражданстве: “Русские эмигранты рады бы вернуться домой и служить родной стране, но при одном условии, чтобы там был установлен свободный режим, чтобы было уничтожено НКВД, ликвидирована монополия коммунистической партии, уничтожены концентрацион<ные> лагери, и выпущены заключенные, чтобы была установлена свобода печати, слова и политических организаций”»xxvii.
Но самым сильным аргументом против «возвращения», скорее всего, стала травля А.А. Ахматовой и М.М. Зощенко, инспирированная печально известным Постановлением Оргбюро ЦК ВКП(б) «О журналах “Звезда” и “Ленинград”». Никто не мог дать Бунину гарантии, что нечто подобное не произойдет и с ним самим: ведь, в отличие от А.Н. Толстого и других писателей-репатриантов, «осознавших свою вину перед родиной», он даже ради всевозможных благ не поступился бы творческой и духовной свободой. Бунин сам прекрасно это понималxxviii.
Тем не менее по Парижу ходили упорные слухи о намерении нобелевского лауреата уехать в Советский Союз. В начале декабря 1946 года эти слухи «официально», в печати подтвердил некто Н.Я. Рощин (Федоров): писатель, бывший белый офицер, ставший в эмиграции агентом НКВД, а во время войны участвовавший во французском Сопротивлении, он долгие годы поддерживал с четой Буниных дружеские отношения. Незадолго до собственного отъезда в СССР Рощин дал интервью, в котором среди прочего сказал, что Бунин собирается последовать его примеру. «Почему он все врет? – возмущалась в своем дневнике В.Н. Муромцева-Бунина. – Трудно понять!»xxix
Ответ Бунина на рощинскую ложь не заставил себя ждать. Он был опубликован в парижской просоветской газете «Русские новости», где писатель время от времени печатался в первые годы после войны: «Весьма прошу редакцию “Русских новостей” дать место моему заявлению, что появившееся в некоторых французских газетах сообщение о моем отъезде в Россию лишено оснований»xxx.
 
«Человек другой эпохи»
Спустя 20 лет после этих событий один из незадачливых «ловцов» бунинской души – К.М. Симонов – вспоминал: «Бунин… казался мне человеком другой эпохи и другого времени, человеком, которому, чтобы вернуться домой, надо необычайно многое преодолеть в себе, – словом, человеком, которому будет у нас очень трудно. В моем ощущении он был человеком глубоко и последовательно антидемократичным по всем своим повадкам. Это не значило, что он в принципе не мог в чем-то сочувствовать нам, своим советским соотечественникам, или не мог любить всех нас, в общем и целом как русский народ. Но я был уверен, что при встрече с Родиной конкретные современные представители этого русского народа оказались бы для него чем-то непривычным и раздражающим. Это был человек, не только внутренне не принявший никаких перемен, совершенных в России Октябрьской революцией, но и в душе все еще никак не соглашавшийся с самой возможностью таких перемен, все еще не привыкший к ним как к историческому факту. Он как бы закостенел в своем прежнем ощущении людей, жизни, быта, в представлениях о том, как эти люди должны относиться к нему, и как он должен относиться к ним, какими они могут быть и какими быть не имеют права…»xxxi
С этим суждением нельзя не согласиться. Что бы ни говорили о бунинском послевоенном «полевении», примирении с советской властью и даже чуть ли не симпатиях к Сталинуxxxii, автор «Окаянных дней», при всех своих колебаниях «ехать или не ехать», все же оставался верен себе и вряд ли – в силу особенностей натуры – «вписался» бы в советскую «заидеологизированную» действительность. Недаром еще в ноябре 1945 года, докладывая своему руководству в Москве о «неустойчивости» бунинского «политического настроения», посол Богомолов негодовал: «То он хочет ехать в СССР, то начинает болтать всякий антисоветский вздор»xxxiii.
Тем не менее, в глубине души писатель, вероятно, все-таки жалел о своем решении «не возвращаться» – по крайней мере, в его письме к журналисту А. Седых (Я.М. Цвибаку) от 10 августа 1947 года были такие – как нам кажется, исполненные горечи – строки: «И никуда я не поехал, хотя советск<ий> консул и старший советник посольства довели до моего сведения, что, если бы я поехал, я был бы миллионер, имел бы дачи, автомобили – и т.д. Я остался доживать свои истинно последние дни в истинной нищете, да еще во всяческих болезнях старости. Кто поступил бы так на моем месте? Кто?»xxxiv
К слову, совершенно так же восприняла бунинский отказ «возвращаться» Н.А. Тэффи. Возмущенная «негодующим» письмом М.С. Цетлин по поводу выхода Бунина из парижского Союза русских писателей и журналистов после исключения из него литераторов, взявших советские паспорта, Тэффи писала Бунину 8 января 1948 года: «Эдакая дурища! Понимает ли она, что Вы потеряли, отказавшись ехать? Что Вы швырнули в рожу советчикам? Миллионы, славу, все блага жизни. И площадь была бы названа сразу Вашим именем, и станция метро, отделанная малахитом, и дача в Крыму, и автомобиль, и слуги. Подумать только! – Писатель, академик, Нобелевская премия – бум на весь мир! И все швырнули им в рожу. Не знаю – другого, способного на такой жест, не вижу…»xxxv
Точку в вопросе о своем «возвращении» Бунин поставил за полгода до смерти, в письме к Алданову: «Позовет ли меня опять в Москву Телешов, не знаю, но хоть бы сто раз туда меня позвали, и была бы в Москве во всех отношениях полнейшая свобода, а я мог бы двигаться, все равно никогда не поехал бы я в город, где на Красной площади лежат в студне два гнусных трупа…»xxxvi (т.е. Ленин и Сталин).
 
Конец пути
Итак, не только «возвращение», но и «обычная» поездка на родину не состоялись. Не поехал Бунин и в США. Свои последние годы он доживал в «истинной нищете» и «всяческих болезнях старости». О больших, настоящих путешествиях писатель уже не помышлял: их время для него навсегда прошло. Теперь он мог позволить себе лишь редкие выезды на отдых и лечение в крошечный курортный городок Жуан-ле-Пэн, расположенный в нескольких километрах от Канн. Здесь, на вилле «Фурнель», был устроен Русский дом – что-то вроде пансионата для эмигрантов – главным образом деятелей культуры. В последний раз Бунин побывал там в 1950 году. И потом уже больше никуда из Парижа не уезжал.
Свой долгий земной путь «вечный странник» Иван Бунин окончил на русском кладбище в парижском предместье Сент-Женевьев-де-Буа, через пять дней после смерти – 13 ноября 1953 года.
i См.: Steer P. The Eternal Wanderer: A Critical Appreciation of Bunin`s Travels 1920–1953. Где была опубликована эта статья, неизвестно Ссылка на нее имеется в издании: Heywood A.Y. Catalogue of the I.A. Bunin, V.N. Bunina, L.F. Zurov and E.M. Lopatina collections / Edited by Richard D. Davies, with the assistance of Daniel Riniker. Leeds, 2000. В Русском архиве Лидсского университета статья имеет индекс хранения MS. 1066/9570.
ii Грин М. От составителя // Устами Буниных: Дневники И.А.и В.Н. Буниных и другие архивные материалы: В 2 т. / Сост. М. Грин; предисл. Ю. Мальцева. М., 2004. Т. 1. С. 16.
iii См.: Нилус П.А. Ив. Бунин и его творчество // Литературное наследство. Т. 84. Кн. 2. С. 429–435.
iv Устами Буниных. Т. 2. С. 336.
v Муромцева-Бунина В.Н. Жизнь Бунина. Беседы с памятью / Вступ. ст., примеч. А.К. Бабореко. М., 2007. С. 420.
vi Там же. С. 164.
vii «Огненные годы: Материалы и документы по истории гражданской войны на Юге России» (Берлин, 1923) – так называется книга В.М. Маргулиеса, повествующая об Одессе в апреле – августе 1919 года, и как бы предвосхитившая бунинские «Окаянные дни».
viii Письма В.Н. Муромцевой-Буниной / Публ. М. Грин // Новый журнал (Нью-Йорк). 1977. Кн. 128. С. 131.
ix Устами Буниных. Т. 1. С. 160.
x Там же. С. 144.
xi Письма В.Н. Муромцевой-Буниной. С. 135.
xii См. слова из дневниковой записи В.Н. Муромцевой-Буниной от 25 марта (7 апреля) 1919 года о «”безвоздушии”, которое всегда бывает при большевиках» (Устами Буниных. Т. 1. С.187).
xiii Письма М.А. Алданова к И.А. и В.Н. Буниным / Публ. М. Грин // Новый журнал (Нью-Йорк). 1965. Кн. 81. С. 116.
xiv Переписка <И.А. Бунина> с Н.Д. Телешовым (1897–1947) // Литературное наследство. Т. 84. Кн. 1. С. 623
xv Устами Буниных. Т. 2. С. 253.
xvi Там же. С. 321.
xvii Переписка <И.А. Бунина> с Н.Д. Телешовым (1897–1947). С. 636.
xviii Устами Буниных. Т. 2. С. 253.
xix Там же. С. 623
xx См.: Никулин Л. Чехов. Бунин. Куприн: Литературные портреты. М., 1960. С. 257.
xxi См.: Бахрах А.В. Бунин в халате. По памяти, по записям. М., 2004. С. 183–184.
xxii Устами Буниных. Т. 2. С. 314.
xxiii Переписка И.А. Бунина с М.А. Алдановым / Публ. А. Звеерса // Новый журнал (Нью-Йорк). 1983. Кн. 152. С. 155.
xxiv Устами Буниных. Т. 2. С. 384.
xxv См. статью Бунина «Милые выдумки» (Бунин И.А. Публицистика 1918–1953 годов / Под ред. О.Н. Михайлова. М., 2000. С. 462–463) и его письма к М.А Алданову от 1 августа 1947 года (Бабореко А.К. Бунин. С. 380) и к А. Седых от 10 августа 1947 года (Седых А. Далекие, близкие. М., 1995. С. 309–310).
xxvi Цит. по: Бабореко А.К. Бунин: Жизнеописание. М., 2004. С. 367. О массовых самоубийствах среди репатриантов см. также: <Б. п.> Новые жертвы // Русская жизнь (Сан-Франциско). 1946. 17 авг. № 156. С. 5.
xxvii <Б. п.>Русские эмигранты и советское подданство // Русская жизнь (Сан-Франциско). 1946. 23 окт. № 202. С. 2.
xxviii В середине сентября 1947 года, получив письмо от Телешова, укорявшего его тем, что он своевременно не воспользовался возможностью вернуться на родину, где его ждали «сытость, богатство и почет», Бунин писал Алданову: «Прочитав это, я целый час рвал на себе волосы. А потом сразу успокоился, вспомнив, что могло бы быть мне вместо сытости, богатства и почета от Жданова и Фадеева, который, кажется, не меньший мерзавец, чем Жданов» (Переписка И.А. Бунина с М.А. Алдановым. Кн. 152. С. 188).
xxix Устами Буниных. Т. 2. С. 387. «Врал» Рощин о Бунине и по возвращении в СССР. В 1981 году, уже после смерти Рощина, были опубликованы его воспоминания о нобелевском лауреате, в которых имеется целый ряд фактических неточностей. См.: Рощин Н. Воспоминания о Бунине и Куприне / Вступ. ст., публ. и примеч. Л. Голубевой // Вопросы литературы. 1981. № 6. С. 158–187.
xxx См.: Русские новости (Париж). 1946. 6 дек. № 82. С. 7.
xxxi Симонов К. Об Иване Алексеевиче Бунине // Литературная Россия. 1966. 22 июля. № 30. С. 8.
xxxii Недостаточность фактических данных не позволяет делать на этот счет никаких однозначных выводов. Бесспорным можно считать лишь одно: Бунин был человеком настроения. Давнее желание вернуться «домой», а также то впечатление, которое произвела на писателя победа советского народа, на какое-то время действительно могли примирить его с советским режимом, который этой победой как бы доказал свою состоятельность, и даже в ненавистном (безусловно) Сталине – опять же благодаря этой победе – Бунин вполне мог признать тогда «национального героя» (См.: Симонов К.М. Глазами человека моего поколения (Размышления о И.В. Сталине) // Знамя. 1988. № 3. С. 48). Но вместе с тем Бунин ни на минуту не забывал и о сталинской репрессивной машине, которая не переставала работать в СССР даже во время войны.
xxxiii Цит. по: «Советская хроника» Ивана Бунина / Публ. Д. Черниговского // Рощин М.М. Иван Бунин. М., 2000. С. 309. После такой характеристики дискуссии на тему «продался ли Бунин большевикам» и «пил ли он за здоровье Сталина на банкете в советском посольстве», на наш взгляд, теряют всякий смысл. Тем более что участниками этой дискуссии являются люди, на том банкете не присутствовавшие и, следовательно, основывающие свои «умозаключения» не на фактах, а на слухах и собственных домыслах. В числе подобных «дискуссантов» состоят как современники писателя – например, Н.Н. Берберова («Курсив мой», 1966) и ее формальная «оппонентка» И.В. Одоевцева («На берегах Сены», 1981), – так и нынешние «буниноЕды» (остроумный термин одного из моих коллег) В.В. Лавров («Холодная осень», 1989; «Катастрофа», 1994), И.М. Ильинский («Белая правда Бунина», 2009), П.В. Басинский («Страсти по Максиму», 2011).
xxxiv Цит. по: Седых А. Далекие, близкие. С. 311.
xxxv Переписка Тэффи с И.А. и В.Н. Буниными. 1939–1948 / Публ. Р. Дэвиса и Э. Хейбер // Диаспора: Новые материалы. СПб., 2001. Вып. 2. С. 548.
xxxvi Переписка И.А. Бунина с М.А. Алдановым. Кн. 156. С. 155.

Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская
24 октября 2012

Дорогие друзья!

Приносим свои извинения в связи с задержкой публикаций на сайте в связи с техническим сбоем.

Мы делаем всё возможное!

15 марта 2010

15 марта пришла весть горькая и страшная — не стало Татьяны Владимировны Загорской, изумительного художника-дизайнера, отличавшегося безукоризненным вкусом, любовью к своему делу, высоким профессионализмом.

На протяжении долгих лет Татьяна Владимировна делала журнал «Страстной бульвар, 10» и делала его с таким пониманием, с таким тонким знанием специфики этого издания, с такой щедрой изобретательностью, что номер от номера становился все более строгим, изящным, привлекательным.

В сентябре 2009 года Татьяна Владимировна перенесла тяжелую операцию и вынуждена была отказаться от работы над «Страстным бульваром», но у нее оставалось еще ее любимое детище — журнал «Иные берега», который она придумала от первой до последней страницы и наполнила его своей высокой культурой, своим щедрым и светлым даром. Каждый читатель журнала отмечал его неповторимое художественное содержание, его стиль и изысканность.

Без Татьяны Владимировны очень трудно представить себе нашу работу, она навсегда останется не только в наших сердцах, но и на страницах журнала, который Татьяна Загорская делала до последнего дня с любовью и надеждой на то, что впереди у нас общее и большое будущее...

Вечная ей память и наша любовь!

25 декабря 2009

Дорогие друзья!
С наступающим Новым Годом и Рождеством!
Позвольте пожелать вам, мои дорогие коллеги, здоровья и благополучия! Радости, которое всегда приносит вдохновенное творчество!
Мы сильны, потому что мы вместе, потому что наше театральное товарищество основано на вере друг в друга. Давайте никогда не терять этой веры, веры в себя и в свое будущее.
Для всех нас наступающий 2010 год — это год особенный, это год А. П. Чехова. И, как говорила чеховская героиня, мы будем жить, будем много трудиться, и мы будем счастливы в своем служении Театру, нашему прекрасному Союзу.
Будьте счастливы, мои родные, с Новым Годом!
Искренне Ваш, Александр Калягин

***
Праздничный бонус:
Новый год в картинке
Главные проекты-2010 в картинке
Сборник Юбилеи-2010 в формате PDF

27 октября 2008

Дорогие друзья, теперь на нашем сайте опубликованы все номера журнала!
К сожалению, архивные выпуски доступны только в формате PDF. Но мы
надеемся, что этот факт не умалит в ваших глазах ценности самих
текстов. Ссылку на PDF-файл вы найдете в Слове редактора, предваряющем
каждый номер. Приятного и полезного вам чтения!