"Я обращаюсь с требованьем веры и с просьбой о любви..." / Людмила Дземешкевич

"Я обращаюсь с требованьем веры и с просьбой о любви..." / Людмила Дземешкевич
Всю жизнь Людмила Дземешкевич занималась русской эмиграцией в Маньчжурии. Ее всегда интересовали только люди с их характерами, убеждениями, поступками. Творческая и эмоциональная по натуре, со щедрым сердцем, она так могла расположить к себе собеседника, что он раскрывал душу, повествуя о самом сокровенном.
Материал по русской эмиграции в Маньчжурии, любовно собранный этой замечательной подвижницей, хранится в фонде личного происхождения Людмилы Константиновны Дземешкевич Государственного архива Хабаровского края. Задачу – собственным примером вернуть принципы: безупречный кодекс чести, комплекс нравственных ценностей, потребность служения Отечеству, Л.К. Дземешкевич выполняла всю свою жизнь. И хотя большинство материалов ее фонда – копии, бережно переписанные от руки, они настолько разнообразны и разноплановы, что их уникальность характеризует фондообразователя как личность, глубоко заинтересованную в сохранении собственных и доверенных ей воспоминаний – свидетелей жизни россиян в Китае.
Многие из тех, кто принадлежит к бывшим харбинцам, испытают трепетные чувства, познакомившись с документами из личного фонда Л.К. Дземешкевич. Те же, кто мало знал харбинцев, откроют для себя живой мир российских эмигрантов уже по их воспоминаниям. Эти люди в большинстве своем достойно представляли нашу родину за ее пределами. Из воспоминаний узнают потомки о выстраданном пути харбинской эмиграции, ее надеждах и иллюзиях, верности себе и России на чужой земле. Документы и воспоминания бывших россиян, волею судеб покинувших родину, либо родившихся в изгнании, воссоздают духовный склад русского человека, его милосердие и сострадание, его глубокую религиозность – все то, что для эмигрантов являлось спасением в изгнании.
Людмила Константиновна Дземешкевич (в девичестве Хлюстова) родилась в 1932 году в Харбине в семье служащих Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД). Дед по материнской линии – Громцев Иван Федорович охранял КВЖД с 1913 года, мать, Громцева Татьяна Ивановна, работала на КВЖД, отец, Хлюстов Константин Павлович – тоже. Глубоко занимаясь фамильной историей, Людмила Константиновна описала появление Хлюстовых-Громцевых в Маньчжурии:
«Дворянская монархическая семья отца Константина Павловича Хлюстова прибыла в 1917 году из Ташкента, где дворянин Павел Игнатьевич Хлюстов был наместником российского императора в Туркестане. Отец Людмилы - Константин Павлович — немного успел поучиться в кадетском корпусе, был вывезен в Китай 12-летним. Ее мать – Татьяна Ивановна Громцева была привезена в Маньчжурию в возрасте 5-ти лет».
Отдавая приоритет истории рода Громцевых – по материнской линии, Людмила с гордостью описывала портрет своего дедушки. Рязанский дворянин И.Ф. Громцев, получивший достойное воспитание и военное образование, начиная с кадетского корпуса и военного училища, к 40 годам уже имел звание полковника. Повоевав в русско-японскую войну 1904-1905 гг. в крупных военных сражениях, был ранен, имел награды. Позор неудач русской армии на полях сражений Цусимы, сдача Порт-Артура, а затем жестокое подавление первой русской революции 1905 года тяжело переживал. Утешение нашел в женитьбе и рождении дочери Татьяны, в которой души не чаял. В 1913 году был направлен в Заамурский округ на охрану КВЖД. Боевой офицер Громцев не узнал прежнего Харбина, так удивительны были перемены в преображении города, своим обликом походившего на Петербург. В 1917 году Иван Федорович дослужился до генерала. Но начавшаяся революция, а затем и гражданская война в России круто изменили жизнь Громцевых. Семья бедствовала, однако от приглашения атамана Семенова возглавить борьбу с большевиками генерал Громцев отказался, заявив: «Я служу только России и народу». Глубокие переживания по поводу междоусобицы в России и невозможности обеспечить нормальные условия жизни родным привели к смерти Ивана Федоровича от сердечной недостаточности. О разом осиротевшей семье стал заботиться дядя матери Людмилы Константиновны, Алексей Алексеевич Голубев, впоследствии сыгравший роковую роль в истории семьи.
В 1924 году КВЖД стала управляться СССР и Китаем. Совместное советско-китайское управление дорогой предполагало создание новой администрации КВЖД. Было образовано советско-китайское правление из 10 человек, пять из которых назначалось советским правительством, остальные – китайским. Работать на ней имели право только советские и китайские граждане. Потомственный дворянин А.А. Голубев принял советское подданство, поставив это основным условием и для будущего отца Людмилы Константиновны, иначе бы бракосочетание не состоялось. Отец Людмилы Константин Павлович Хлюстов принял советское подданство, чтоб не лишиться работы на КВЖД. Однако в советском консульстве, играя на чувствах молодого, без памяти любящего свою невесту человека, предложили ему принести всю документацию отца Павла Ивановича Хлюстова о политических настроениях русской эмиграции. Советское гражданство нужно заслужить! И, то ли в силу молодости, то ли не разобравшись, он предал своего отца, изменив роду. Вскоре его отец был убит, а Константин Павлович, осознав последствия, запил. Компетентные органы решили убрать «помеху» весьма оригинально. В 1934 году ему велено было перейти границу, «где его встретили и проводили до самой сахалинской тюрьмы, обвинив за оказание помощи международной буржуазии», как позже узнала его дочь Людмила Константиновна.
Маленькая Людмила с сестрой остались на попечении матери и бабушки, «перебегая с квартиры на квартиру, гонимые за свое советское гражданство, ограничиваясь случайными заработками мамы то в ресторане Ощепкова, то на автобусах Рывкина. Да и эти-то работы мама смогла получить только тогда, когда, зарыв в подполье советский паспорт, наконец-то выправила себе эмигрантский вид на жительство, подвергнув себя другой страшной перспективе – попасть в японские застенки». Ведь правители нового государства Маньжоу-Го осуществляли тотальный контроль над эмигрантами. «В 1937 году мама вышла замуж за купца Тамбовцева, прошедшего войну 1914 года и гражданскую, удостоившись Георгиевской медали «За храбрость». Однако о возврате домой в Казанскую губернию, где остались его рыбные промыслы, купец Тамбовцев всегда говорил: «С этой властью дел иметь не желаю». Будучи человеком решительным, отправил Людмилу с сестрой во Франко-русский конвент на пансионное содержание к католикам-иезуитам.
Много позже Л.К. Дземешкевич в своей рукописи «Харбинцы» с трепетом маленькой 7-летней девочки вспоминала о конвенте: «Меня ввели в вестибюль, слева в котором была открыта дверь, и неслись волшебные, необыкновенной красоты, звуки. Я глянула туда – сверкающий паркет, сверкающий золотом алтарь. Это была конвентская церковь, это звучал орган….Обращение православных в католичество – важный момент в воспитании конвента, но делалось это только с разрешения родителей. Большой соблазн был в чудесном одеянии девочек в день обращения: белое платье до пят, тончайшая дымка-фата, схваченная на головке белыми цветами, спускающаяся на грудь, с просвечивающим через нее девичьим личиком, и падающая назад, до пола, с разбросанными по ней и по подолу платья бутоньерками живых цветов. Потом, когда весь день эти полу-ангелы, полу-девочки ходили по конвенту, мы видели, что и туфельки, и чулочки на них были тоже из белого шелка».
Уважительно и с любовью вспоминает она воспитательниц: мать Терезу – русскую красавицу, мать Гордон – веселую и жизнерадостную немку. И со страхом – о готовящейся к постригу армянке Ирине Зарадяди. «Готовящая к смирению свою плоть и дух, эта воспитательница истязала малышек: высмеивала жидкие косички, прикалывала бумагу на спины матросок в воскресенье – в день свиданий с родителями, на которой красочно описывала или в карикатуре преподносила наши детские грехи, а то и напрямую, без затей, била линейкой по рукам, если почерк не получался каллиграфическим. Она видела распухшие от холода детские руки, бывало и с лопнувшей кожей, а у сироток – и загноившиеся, и била по ним… Горды девочки были тем, что однажды приготовили и осуществили «страшную месть», крупно написав на листке: «Ирка – серый дядька» и положили ее на учительский стол. Однако были и такие монахини, которые слепо и беззаветно любили воспитанниц и сохранили в этом «аду» смирение и любовь к людям. Все эти жизненные испытания укрепляли плоть, насыщали дух, готовящийся к служению людям».
Однако, пришел 1945 год, и все изменилось: всем желающим выдали советские паспорта, «стерев ту великую разницу, которая существовала между советскими и эмигрантами… Мама похоронила бабушку и отчима, и семья переехала в Дальний – Далянь. Ехали тогда все в этот настоящий советский рай: Спецторги и ОРСы выдавали по карточкам такие горы продовольствия и товара, которых ни переесть, ни переносить было невозможно. В Даляне все было под управлением советских специалистов, хотя начальниками были китайцы, всю работу переделывали хорошо образованные русские эмигранты. Однако вскоре и эта идиллия закончилась, опять пошли аресты русских и китайцев».
После окончания 10 классов советской школы (с учителями из СССР) у Людмилы были довольно противоречивые чувства по отношению к полученному образованию. Об отличии советской школы от эмигрантской она вспоминала так: «Учить надо было – «от сих до сих», из литературы были удалены все интересные и известные писатели и поэты, а «патриархом поэтов» считался В. Маяковский». Именно тогда юная Людмила столкнулась с ненавистью советских к эмигрантам, на себе прочувствовала недоброжелательное отношение как к человеку «второго сорта». Однако успешно пройдя межгородской конкурс, Людмила Константиновна получила право на поездку для учебы в Пекинский университет, что было очень престижно. Получая образование в университете, обучала китайцев русскому языку.
В 1954 году Генеральное консульство СССР обнародовало разрешение правительства СССР на возвращение русских эмигрантов на Родину – на целину. После тяжелой войны необходимо было поднимать пришедшее в упадок сельское хозяйство, наращивать его темпы, а для этого осваивать и возрождать целинные земли. Страна нуждалась в населении и хороших специалистах, «выкошенных» Великой Отечественной войной и политическими репрессиями. Людмила Константиновна вспоминала: «Некогда было раздумывать, сбывалась мечта 3-х поколений, и надо было поскорее вязать корзинки, чтобы поспеть туда первыми. Десятки тысяч, остававшихся от уехавших в 1935 г., и, насильно увезенных с 1945 по 1950 гг., ехали туда же, и только 20 процентов от них отправились «за океан». С криками «ура!» «перелетели» мы границу СССР и на первой же советской станции Отпор, распростившись с комфортным пассажирским составом, перешли в товарные вагоны со сваленными как попало вещами. В дороге ошеломила нас грандиозная красота Забайкалья и Урала и «сногсшибательные» уборные при вокзалах. Потрясли работающие на железнодорожных путях женщины с кайлом в руках и передвигающиеся на колесиках безногие мужчины с одинаковыми словами из уст… Нашу эмигрантскую партию везли до Чкалова, а там «перебросили» на грузовые машины и к ночи доставили на место. Грузовики, на которых позже везли нас, были не студебеккеры, гладенькие, крашенные, со скамеечками вдоль бортов, какие мы впервые увидели в Харбине, когда на них прикатила к нам Советская армия, а разбитые, грязные, громыхающие по ухабам вместо дорог и не имеющие никаких скамеечек. Пробыли мы там недолго, не встретив никакой «целины». Потом уже я узнала, что ровная бесконечная гладь, которая лежала вокруг нас до самого горизонта и была той «целиною», только никто не собирался ее поднимать». Через месяц эмигрантам раздали паспорта и велели отправляться в города.
Давний друг и будущий муж Людмилы Константиновны Павел Фаддеевич Дземешкевич еще раньше уехал из Китая на целину. Человек, воспитанный в старинных русских традициях, для которого важны были слово, долг и честь, с трудом воспринимал порядки иной страны, где на селе могли запросто сгноить зерно, сложенное под открытым небом для просушки и проветривания. Он был возмущен таким бездействием, об этом свидетельствует его переписка с Людмилой Константиновной: «Идут дожди, зерно гниет и прорастает, горит, а начальство в ус не дует. Не представляю себе, что у них бывает, когда хороший урожай». Однако молодость брала свое, и Павел, стараясь не обращать внимания на отрицательные стороны новой жизни, очень дружески поддерживал дух своей невесты: «Теперь нужно нам думать о дальнейшем, бороться за наше место в жизни, а бороться придется долго и упорно. И еще не раз мы будем жестоко разочарованы, к чему надо себя подготовить, собрать свои нервы и прямо, с поднятой головой идти к цели». Ему нравилась природа, лес той местности, где пришлось вначале проживать и работать. Очень образно он описывал пробуждение лесной природы, отвлекая подругу от тягот непривычной советской жизни, с которой пришлось столкнуться молодой девушке: «Ты только представь себе: въезжаем на паре быков на дорогу, извивающуюся в лесной чаще и уходящую вдаль. Солнце недавно встало, и его утренние лучи освещали то зеленеющую, мокрую от росы, лесную полянку, внезапно появившуюся из-за лесного поворота, то могучие старые березы и осины с их тяжелыми, широко раскинутыми ветвями, как будто ими они хотят прикрыть лесную чащу от непрошенного взора, то молодой лесок, прямой и стройный, с вершинками, высоко поднятыми навстречу солнечным лучам. Только сейчас, впервые побывав в лесу, я понял: до чего замечателен лес, как он украшает и облагораживает природу. Своеобразна и лесная жизнь: то выскочит из кустов заяц и трусливо скроется в зарослях, то пролетит белогрудый тетерев, с недоумением посмотрев на непрошеных гостей. Тихое шелестение леса и щебетание птиц так благоприятно действует на нервы, что все неприятности куда-то исчезают, наступает ровное, спокойное настроение, и в мечтах уносишься далеко-далеко вдаль, туда, за синюю дымку леса, где все будет иначе».
Восприятие жизни советских людей эмигрантами, приехавшими на постоянное место жительства, в корне отличалось. Пропасть в отношении к окружающей действительности особенно чувствовалась в деревне, где проживали совершенно разные социальные слои общества: колхозники и высланные из различных мест люди с исковерканными репрессиями судьбами. Приспосабливаясь к окружающим его людям, Павел Дземешкевич удивлялся так же, как и любой, выехавший из-за границы на родину россиянин, не знавший реалий сельской жизни в Советском Союзе, «некоторым странностям», о которых также писал Людмиле Константиновне: «Я совсем превратился в лесного человека. Если б ты меня увидела, то наверно не узнала бы: куртка, рабочие брюки, вправленные в кирзовые сапоги, на голове кепка. Куда делись отглаженные брюки и белые сорочки! Тут можно целыми месяцами не гладить, о чем (о глажке белья) наверно жители не имеют представления, т.к. я ни у кого ничего не видел выглаженного, а даже и стирать и носить одежду до тех пор, пока она не свалится и не придет в полную непригодность… Если бы ты видела наших ребят и парней! Ничего, я бы сказал, человеческого… Никаких духовных запросов, кроме еды, сна и работы. Поражает их ужасная грубость, тупость, я уже не говорю о безобразной ругани. Они наверно с детских лет не видели ни ласки, ни заботы, не слышали ни одного доброго простого слова. Вот и попробуй «обтесать» таких. И как часто вспоминаешь сейчас о нашей молодежи, как хочется встретить кого-нибудь из них и вспомнить свою жизнь, поговорить на простом человеческом языке».
Помыкавшись в деревне, он перебрался в Омск, который принял сразу и всем сердцем. Город поразил своей красотой и ухоженностью: «Районы очень красивые, здания многоэтажные, кирпичные, прекрасные магазины, много кинотеатров, хороший театр, где недавно давал гастроли театр оперы и балета Свердловска. …Городской сад просто замечательный. Тенистый, заросший, с отличными аллеями, фонтанами, верандами, увитыми виноградом и вьюном, с ресторанами и буфетами, в нем среди зелени стоит театр музкомедии, летний театр, раковина для оркестра, кинотеатр «Победа», площадка для танцев. Все здания очень хорошие, большие и удобные. Народ культурный, хорошо одетый, веселый».
Поколесив по «целине», Людмила Константиновна конечно же выбрала Омск, где и вышла в 1955 году замуж за надежного Павла Фаддеевича Дземешкевича. А в 1956 году в новой, уже советской семье, родился сын. Людмила Константиновна воспитывала сына и работала в различных учебных заведениях и также наблюдала в жизни различных социальных слоев СССР определенные нюансы. Вот как она описывала свои первые годы жизни и адаптации в новой советской стране: «Начиная жизнь на родине, исполненные чувством вины за то, что родились не там, где надо, а потому с вечным ощущением недостаточности, мы решили прежде всего пополнить свои русско-китайские дипломы советскими: муж – дипломом автодорожного института, а я – медицинским и педагогическим училищами». Работая в детском санатории, возглавляя медицинское просвещение или общество Красного Креста, становясь экскурсоводом или директором Дворца культуры, преподавая этику и психологию в детском доме, гимназии, лицее или в созданных ими самими школах – Славянской и Дворянской, – Людмила Константиновна и Павел Фаддеевич всегда были вместе и поддерживали друг друга во всем. Дом, семья были для них крепостью, которую они тщательно оберегали. Энергичные, обладающие хорошими знаниями, широким кругозором, «легкие на подъем» и готовые принести родине пользу, они старались как можно больше сделать для воспитания, возрождения традиций и сплочения российского общества даже в кризисные 1990-е годы.
С 1992 года Людмила Константиновна стала заниматься Дворянским собранием, находя и объединяя бывших дворян, которых в Сибири оказалось видимо-невидимо. И результаты не заставили себя долго ждать: «Постоянные выступления в средствах массовой информации побудили омичей «вынуть из глубоких подполий» доказательства своих родов. «Было расчищено и приведено в порядок старинное кладбище с захоронениями гордости и славы нации – оно было забыто и заброшено, и снесен его храм, а прямо на могилах водружены дома и больницы, сады и поликлиники. Напечатали об этом в «Православной Руси» в Сан-Франциско и в харбинских газетах. Со Святой Горы Афон отозвался схимонах, живущий в келье Николая Угодника, благословил иконой «Достойно есть». А Павел Фаддевич стал восстанавливать и строить храмы, опыт же храмостроения закрепил в книгах «Храмоиздательство» и «Колыбель православия» в помощь строителям и священникам, приступающим к строительству церквей вслепую». Организовала Людмила Константиновна и литературно-музыкальный салон, встречи в нем привлекли большое количество людей. На собраниях салона бывшие харбинцы читали свои воспоминания, слушали лекторов-богословов о философских течениях, иконописи, православии, религиозных мотивах в лирике и др. Позже, стараниями Людмилы Константиновны и Павла Фаддеевича Дземешкевичей, было восстановлено Дворянское собрание г. Омска, прошли первые встречи бывших харбинцев и научные конференции. Стараниями Л. Дземешкевич подвижническая деятельность Омского Дворянского собрания получила широкий общественный резонанс.
И вот, наконец, в ноябре 1992 года состоялся I Всероссийский Дворянский съезд, о котором Людмила Константиновна очень подробно написала в своей записной книжке: «В зале было 23 делегации из разных городов России, 181 делегат. Общие принципы и цели съезда – воскрешение культурных, духовных, материальных ценностей и традиций. Историческим призванием российского дворянства всегда было и остается служение государству. Долг и честь. Ныне – возрождение Великой державы, устранение сепаратизма и конфронтации, поддержка национальной самобытности, восстановление морали и права, возрождение христианских ценностей. Вера – гарантия нравственности, всепрощающей любви, любви к семье, приоритет духовных интересов над политическими. Ведь еще русский историк В.О. Ключевский подчеркивал, что «политическая крепость сильна, если держится на нравственности». В эти же 1993-1994 годы состоялись первые съезды харбинцев в Москве, Петербурге, Новосибирске, Омске, а в 1998 году прошли международные научные конференции, посвященные 100-летию Харбина и КВЖД, в Москве и Хабаровске.
Всю свою душу вкладывала Людмила Константиновна в бурную и кипучую общественную деятельность по единению бывших эмигрантов, переписывалась с ними, помогала и словом и делом, писала статьи и выпускала книги о харбинцах, созданные по воспоминаниям корреспондентов. Обладая замечательной памятью, Людмила Константиновна навсегда запоминала все увиденное и услышанное, а письма харбинцев с воспоминаниями послужили хорошим материалом для ее книг: «Харбинцы», «Харбинские были», «Дон Кихот Харбинский», в которых она прослеживала трагические судьбы ее соплеменников, живших в эмиграции «с родиной в душе». Л.К. Дземешкевич ярко и образно передала свои собственные воспоминания и членов семьи о пребывании в Харбине, Дальнем, а потом на родине, включив часть из них в свои книги.
Многие из бывших эмигранток, с которыми позже переписывалась Людмила Дземешкевич, рано потеряли своих родных, однако нашли кров в приютах. Одним из таких для многих стал франко-русский конвент. Детские впечатления о добре и зле сохранились в непорочных детских душах на всю оставшуюся жизнь. Так, добрая приятельница Дземешкевич – Марианна Андреева (Зиберт), преподаватель МГУ, в своем отклике о жизни бывших воспитанниц конвента сестер-францисканок в Харбине (позже опубликованном в австралийской газете «Единение») вспоминала:
«Не одна душа встрепенется, погрузившись в мир мучительных воспоминаний о ледяном доме нашего детства – франко-русском конвенте монашеского ордена Святого Франциска. В стенах этого неповторимого и непостижимого заведения монахи-иезуиты исполняли первую заповедь Руссо – учили детей страдать!» И дальше она поделилась своими впечатлениями о страшном периоде ее жизни – жизни маленькой девочки, проведенной в стенах этого зловещего приюта:
«Есть такое прекрасное емкое понятие – катарсис – очищение через сострадание, дошедшее до нас из глубины веков от древних греков. Сострадающие души неравнодушны к горю, разлитому вокруг них. Это горе они вбирают в себя как свое личное и, сострадая, пережив его, уже не причиняют боль другому.
«Взгляни и мимо… », – учит Данте. Пройди мимо тех, кто, прожив жизнь, не сумел или не захотел впустить в свое сердце чужую боль, чужую драму. Пройди мимо равнодушных!
…Хотела и я последовать завету великого Учителя… Но встали предо мной образы маленьких конвенток-мучениц: Оли Приходько с надписью: «Я – осел», возвышающейся на ее головке как корона; Нины Белокопытовой, еле бредущей на своих больных ногах к учительскому столу под хоровое пение одноклассниц: «Выплывают расписные Сеньки Разина челны»… Вспомнить надругательства над маленькими девочками после пробуждения от сна, покрытыми мокрыми простынями, в которых они ходили целый день. Я не говорю о своих страданиях: их у меня за 6 лет пребывания в этом заведении, по сравнению с другими, было немного. Только один раз меня, 9-летнюю девочку, раздетую и босую, больную коклюшем, подняв с постели, на всю ночь поставили на холодный мраморный пол лестничной площадки, чтобы я своим кашлем не мешала монахиням спать… В моей памяти запечатлелись испуганные, страдающие глаза Милы Поргачевской, Иры Лукиной, Шуры Кротовой и еще многих-многих девочек. Каждая из них в одиночестве мужественно скрывала свою боль. Но боль эта, эти страшные воспоминания мучительным эхом отзываются в их душах всю жизнь».
Будучи гуманисткой и пройдя эту суровую жизненную школу, Людмила Константиновна всегда сочувствовала людям. В ее фонде есть письма бывшей харбинки, дочери профессора Харбинского Политехнического института Владимира Александровича Белобродского – Натальи Соболевой, которая тяжело заболела, не сумев пережить горечь утраты родных и близких людей. Письма этой женщины – сплошная незаживающая рана:
«Для меня папа был всем, я его чувствовала, как животное. Я его чувствовала просто физически, его теплые руки на моей голове, его сказки, его лепка зверушек и стройка домов, его буквы и слова на одной строчке, написанные для того, чтобы я могла их переписать и запомнить. И все это – на фоне его феноменальной занятости общественной, научной и преподавательской работой – деятельности. Ничего этого, я, девочка, естественно не знала, он был для меня просто папа – добрый, теплый, родной по душе и телу». Позже, в 1941 году, после смерти отца молодая мачеха отдала девочку в приют – конвент францисканок, где ребенок пробыл до 1947 года, познав унижение, нужду и боль.
«В конвенте я провела 7 лет до его закрытия. Столько личного, опустошительного для моей души. Все встало перед моими глазами – так правдиво и объективно, так проникновенно и больно, что вновь поднялся во мне криком вечный вопрос: «За что?»
Вскоре Наталью Белобродскую перевели в приют «Чурин», о котором она отзывалась так: «Чурин для меня был не только испытанием физическим (голод, самостоятельное существование на свою зарплату и общежитие), но и огромной школой – театром, где один день был не похож на другой, и каждый день давал что-то новое, интересное».
Пройдя франко-русский конвент монашеского ордена Святого Франциска Л.К. Дземешкевич решила создать свою школу Дворянского воспитания. В этой, организованной с помощью супруга Павла Фаддеевича, Дворянской школе Людмила Константиновна пыталась осуществить все то, о чем сообщалось на съезде дворян. В своих дневниках она рассказала о возникших трудностях. Вот один из эпизодов ее повествования: «Однажды, после радиопередачи о дворянах, к нам обратилась одна из матерей дворянского семейства и нежным музыкальным голосом сообщила, что все ее родные были репрессированы, и она просит только разрешить ее дочери, закончившей школу искусств, присутствовать в школе дворянского воспитания, чтобы и она приобщилась к «чистому и белому»… Пришла девушка Оля, лицо – детское, а характер – мужской. Стала помощницей в танцах с самыми маленькими, что и на ногах еле держатся, а родители уже привели. Отказать не можем – рады каждому ребенку. Обрадовались и Геночке, пятилетнему домашнему мальчику. Совсем он не выносил общества. Сколько души мы на него положили вместе с его интеллигентной мамой, чтобы наконец однажды с радостью выслушать ее рассказ о сборах в школу и его просьбе: «Давай мне самый красивый костюм! Идем в школу!» Однако Оля, разобравшись, кто хорошо танцует полечку, а кто – «никуда», и расставив всех по ранжиру – нашего Геночку «выбросила» со сцены, как негодный элемент. Мы потряслись той простотою, с которой она «метнула» наше сокровище и отстранили ее от детей, считая, что ее фельдфебельские приемы «опрокидывают» то главное, к чему стремимся мы: не к танцам обработанным, а к душе освобожденной. Мы учили Олю, а урок получали сами от самых маленьких своих питомцев: из всех углов глядели на нас сочувствующие и встревоженные глаза, следившие за каждым шагом строгой своей воспитательницы. Они жалели и ждали ее возвращения, простив ее раннюю суровость и помня только как радостно, самозабвенно плясала она с ними, как гремела у них музыка с ее веселого магнитофона, и какое равное счастье соединяло их чуть ли не в один возраст».
Людмила и Павел Дземешкевичи никакой поддержки от властей не получили, кроме разве что обещаний. Некоторое время даже содержали школу за свой счет. Однако вскоре пришлось оставить эту затею.
В фонде Л.К. Дземешкевич много воспоминаний о политических репрессиях, которые были уготованы большей части репатриантов. Многие харбинцы попали под жернова репрессий, особенно те, кто поехал в 1930-е годы, досталось горя и тем, кого вывезли после 1945 года в СССР. Таких было много. Одна из них – Лариса Паничкина. Чтоб узнать истинные причины, из-за которых молодой девушке искалечили жизнь, пришлось обратиться к архивному фонду Бюро российских эмигрантов (БРЭМ) государственного архива Хабаровского края, где и было найдено личное эмигрантское дело Ларисы Васильевны Паничкиной.
Родилась она в 1925 году в Харбине в семье комиссионера Василия Андреевича Паничкина, дворянина из Астрахани. Мать покинула мужа и ребенка, выехав в Германию. Мачеха – Елена Евлампиевна вырастила Ларису с младенчества. В 1931 - 1932 гг. Лариса училась в гимназии Генерозовой, в 1933-1936 гг. училась в Высшем начальном училище, в 1937 г. – в Объединенной гимназии, в 1938-1939 гг. – в гимназии Бюро, в 1940-1942 гг. – в гимназии Гинденбурга и колледже при Христианском союзе молодых людей (ХСМЛ). Лишь перед смертью ее дядя рассказал Ларисе о матери-немке, урожденной Таубе-Эндер. Лариса начала интересоваться всем немецким и интенсивно изучала немецкий язык, в 1940 году перешла из православного вероисповедания в лютеранское, чтоб когда-нибудь воссоединиться с матерью. В Харбине Лариса часто посещала германский клуб, поддерживала дружеские отношения с германским консулом и его женой, имела обширные знакомства в германской колонии. В планах девушки было после окончания войны продолжить обучение в Германии, где проживала ее мать, которую Лариса даже не помнила. Конечно же, все это полностью перечеркнуло жизнь молодой девушки, ее арестовали только за то, что она любила свою мать и хотела быть к ней ближе.
В воспоминаниях Лоры Паничкиной, прошедшей ад лагерей, и присланных в 1991 году Л.К. Дземешкевич, недоумение и страх:
«Я безумно рада была получить письмо! Что кто-то меня ищет… Я «потерялась» совсем и не думала, что кто-то когда-то будет обо мне вспоминать! Мне 66 лет. Много хворостей, на которые я не обращаю внимания, но вот зрение… Кроме того чувство, что я «затухаю», умираю медленно и верно, хотя изо всех сил, не потеряв себя в горькие годы, пытаюсь держаться «на плаву». Должна тебя предупредить (возможно, ты не захочешь переписываться или далее искать меня) – я в колымских лагерях просидела 8 лет, реабилитирована. Многие боялись иметь дело со мной. Я их не осуждаю за то, что они боялись – такое было время, и я думаю, что оно не прошло, и еще будет. Так что будь осторожна!.. Не знаю, получу ли от тебя ответ. Пойми, что не обижусь, как не обижусь и на многое другое… Я благодарна, что ты нашла и вспомнила (такого у меня еще не было!) Ну, а далее – решай сама, подумай и не рискуй, я все понимаю. Вспоминать особо не хочется и не можется… Пойми, мне это стало таким далеким, а я все время была одинока, но борьба за существование не давала особо время для раздумий, а когда эти минуты бывали, то как в стихах:
«Гоните прочь воспоминанья,
Тоска бездонная – их дочь.
Они несут в себе страданья,
Лишают сна в любую ночь…»
Как часто я задавала себе вопрос: «за что, почему?»… Все казалось бредовым сном, какой контраст жизни, особо обстановки, где я очутилась. Жили на верху горы Бутугычаг без воды, с мерзлым куском хлеба… А теперь… Копейки к пенсии взамен погибших с 23 по 31 год? Лучших - в жизни…
…В Бутугычаге жили без воды (зимой «таяли» снег, летом – лед с аммонитом из шахт добывали!) и хлеба… Бутугычаг был ад, как и Вакханка в мое время. После 1952 года было намного легче… Урановые штольни, шахты, «анаконды» (вагонетка с породой типа «анаконда»)… и гибли, гибли и калечились… Знаешь, в жизни бывают удивительные совпадения, когда и не ждешь… Так в мое время начальником лагеря был капитан Малеев, который был в Дальнем (ныне – Далянь) Он увидел, что я из Дальнего, разговаривал со мной… Надо сказать, что это был не жестокий человек, может, благодаря ему, мы как-то выжили, хотя он был недолгое время… Там, где я была, не было уголовников, в этом – большое преимущество с одной стороны, но с другой - их «перевоспитывали», а нас уничтожали… До сих пор слово «харбинец» не очень-то в почете. Все что-то скрывали, вечный страх – это чувство заменяет здесь все: и совесть, и порядочность, и честь… А ведь юность была у нас милая...»
Переписывалась Людмила Дземешкевич и со знаменитым джазменом Олегом Лундстремом. Из письма Олега Лундстрема:
«3 апреля 1991 года.
…я тот самый Олег Лундстрем, который организовал в Харбине свой оркестр, провел его через Шанхай, привез его сюда – домой, и до сих пор возглавляю. … Что я могу сказать о харбинцах, приехавших сюда? Ведь мой отец уехал в 1936 году, когда я с оркестром гастролировал в Шанхае. Он был профессором физики и надеялся, что, как только он устроится, получит квартиру, то выпишет нас из Китая домой. Но судьбе было угодно распорядиться иначе: в 1937 году его постигла участь … большинства харбинцев, приехавших тогда после продажи КВЖД, и скончался мой отец в заключении в 1944 году. Теперь уже можно сказать, что несчастные харбинцы стали жертвами патриотизма. А мы с оркестром приехали в Казань в 1947 году и, слава Богу, судьба нас миловала.
1995 год.
…прошедший год прошел у меня в жутком цейтноте. Сначала был международный джазовый фестиваль, посвященный 60-летию нашего оркестра, затем сразу же после фестиваля мы полетели на гастроли в Китай. В Харбин мы не попали, а вот в Шанхае и Циндао побывали.
Шанхай превратился в Нью-Йорк: сплошные небоскребы и бурное строительство. Такие здания как Park Hotel или Bank of China кажутся теперь приземистыми.
А дом, где я жил на 10 Route de Grouchy так и стоит на месте как лет 55 тому назад. И меня узнал старик-китаец, проживавший в этом доме с тех давних пор… Вот как бывает.
Циндао тоже превратился в огромный город. Только морские пляжи остались прежними. Кроме этих городов мы побывали в Пекине, Ланьчжоу и Цинане… А китайцы принимали нас на «ура», считая, видимо, нас своими тоже, раз мы обосновались в Китае».
Комплект документов эмигрантов дополнили документы их потомков, ученых, журналистов, писателей, людей, изучающих различные стороны жизни эмиграции. Л.К. Дземешкевич удалось собрать письма с воспоминаниями дочери харбинской поэтессы Лидии Хаиндровой – Татьяны Серебровой. Достойна восхищения щедрость, с которой она делится фактами из жизни матери, а также труд, – ведь стихи и переписка известных поэтов Валерия Перелешина, Николая Петереца, поэтессы Лариссы Андерсен и многих других скопированы от руки.
Из писем поэтессы Л. Андерсен из Иссанжо (Франция), 1973 – 1976 гг.:
«Так Вы, значит, снова возвращаетесь в литературу. Буду рада, если примите несколько стихотворений. Я не писала эти годы совершенно, если не считать случайных, и совершенно не отделанных стихотворений. Почему? Я не знаю. Я думаю, потому, что выбилась из колеи, потому что вокруг не было не только людей, кто этим бы интересовался, а вообще – русских. Может быть, настоящий поэт писал бы даже на необитаемом острове, не мог бы не писать. Но я болею жадностью ко всему и разбрасываюсь…
…Стихи… Спасибо за понукания. Я без этого не могу, такая уж. Когда-то Ачаир, потом мама, потом Коля Петерец… те, кому это надо от меня. А около – таких нет, – и молчу….
…И все же, сквозь все, – вот посмотришь на сад – с последними пятнами снега, с подснежниками, на иву, которая раньше всех отваживается распуститься, и не зеленым, а желтым, недаром китайцы называли «цвет гусят», – и опять жить, жить, даже кастрюли, напевая, мою, и все, кажется, еще впереди: и стихи попишу, и верхом поезжу, и даже платьице новое хочется, вот дуреха неуемная… А как верно писал Коля Петерец:
«Сквозь цветное стекло
Что ушло – то ушло,
Только память никак не уймется.
Только памяти нравится краткая жизнь
Сквозь цветное стекло
Осужденных рассудком эмоций».
А вот письма бывшего русского скаута Олега Евгеньевича Левицкого из США, полные одобрения деятельности Людмилы Константиновны и дружеской поддержки: «Вы делаете большое дело. Очень важно оставить след после себя. Ведь то, что Вы пишете и описываете, а также безвозмездно трудитесь и отдаете не только время, но и свои знания, это очень важно… Я хочу перевести Вам небольшую сумму денег для Ваших «Омских Вестей».
«Дочитал Вашу книгу «Харбинцы» и просто восхищен и благодарен Вам за Ваш труд и такое интересное и ценное повествование о нашем ушедшем прошлом и о тех людях, которые были Вам близки… могу признаться, что временами читал Ваши строки и невольно навертывались слезы. …Как ценно, что есть еще люди, которые могут вспомнить те, давно ушедшие дни нашей молодости в таком близком и неповторимом городе и могут передать так красочно на страницах книги… Я хочу Вас просить послать мне книг 5, которые я хочу предложить нашим землякам в Санта Роза (Калифорния, США)… будьте здоровы и продолжайте творить…»
«Я – русский скаут, а скауты всегда готовы помогать ближним…»
Здесь же приводится описание впечатлений семейной четы Левицких о путешествии в России на борту теплохода «Красин», написанные Ириной Левицкой в 1998 году. Эмигранты, посетившие страну, были в полном восторге от знакомства с традициями бывшей родины, однако не в полной мере узнали настоящие реалии жизни настоящих россиян, потому что жизнь российских граждан и отдых иностранцев в России – совершенно разные вещи.
Поддерживая отношения с огромным количеством бывших харбинцев, Людмила Дземешкевич умудрялась ответить каждому, провести яркую и незабываемую встречу, сплотить и подбодрить людей, легко находила себе единомышленников для осуществления задуманных дел, вот, например, подготовка встречи бывших харбинцев в Красноярске:
«Милый Сергей Васильевич (Пятунин – Л.К.)… теперь Вы будете у нас начальником по встрече Русского Харбина в Красноярске. Прошу Вас оббежать, обзвонить, объехать всех, кто в Вашем поле зрения. Объявления давно дали. Везите себя с настроем на радость».
Встречала и высоких гостей – потомков царской семьи из Парижа. Однако никогда и ничего эта замечательная женщина не делала просто для отчета или «галочки», а только от души. Поэтому, когда ей стал ясен путь новоявленных российских дворян, заигрывающих с власть имущими, Людмила Константиновна от этих «советских» добровольно-принудительных методов отказалась. Не ответила она и на призывы польской шляхты пополнить их ряды ввиду польской фамилии Дземешкевич, и на призывы князя Гагарина «засветиться» в Парижском собрании, от Российского Дворянского собрания отошла тоже.
В 1990-е годы она писала книги, основанные на воспоминаниях харбинцев. После выхода первой получила отклики со всех концов света, по которым продолжала писать следующие. От помощи власть имущих не отказалась, однако лишний раз убедилась в бездеятельности государственных служащих, надписав книгу губернатору, обещавшему помочь в издании нужной книги и собиравшему эмигрантскую литературу в угоду «моде»: «Леониду Константиновичу Полежаеву в воспоминание о постановлении от 1 августа 1996 года, подарившего мне иллюзии, с трудом разрушенные целым сонмом Ваших помощников, показавших-таки, что постановление пусть и дело губернаторское, но уж «исполнение» – только их дело. Благодарю за науку, мой губернатор!» В 2001 году Л.К. Дземешкевич завершила свою общественную деятельность выставкой «Россия без России», после чего все материалы с маньчжурской эпопеей в книгах, фотографиях и документах отправились к месту своего последнего пребывания – Государственный архив Хабаровского края (ГАХК). Понимая историческую значимость, Л.К. собрала и передала подлинные и копийные документы эмигрантов – бывших харбинцев, дайренцев, тяньцзинцев, присланные ей из США, Австралии, Австрии и разных городов России. Все эти документы вошли в семейный фонд Дземешкевичей.
«И теперь, всего уже повидав в двух великих государствах и все оставив позади, думаю я, что среди всеобщего человеческого мученичества, особенно у русских, перевешивающего над светлыми минутами – все же настоящими мучениками и подвижниками были те русские, которые оставались здесь, в России, нищие и бесправные на своей земле гораздо более, чем были мы там, ни в чем не виноватые, даже Бога лишенные, оболганные и уничтоженные как нация», – написала Людмила Константиновна в своей автобиографии.
Фонд Л.К. Дземешкевич продолжает пополняться и после ее смерти, недавно ее муж Павел Дземешкевич прислал еще часть документов, среди которых очень много личных фотографий этой замечательной четы, и недавно изданную родословную. В письме П.Ф. Дземешкевич написал: «До последних дней Л.К. вместе со мной занималась составлением автобиографической хроники нашей жизни и родственников «Судьба четырех поколений одной семьи», успела откорректировать и отредактировать большую часть рукописи, остальную закончил я. Книга будет служить памятником незабвенной Людмиле Константиновне».

Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская
24 октября 2012

Дорогие друзья!

Приносим свои извинения в связи с задержкой публикаций на сайте в связи с техническим сбоем.

Мы делаем всё возможное!

15 марта 2010

15 марта пришла весть горькая и страшная — не стало Татьяны Владимировны Загорской, изумительного художника-дизайнера, отличавшегося безукоризненным вкусом, любовью к своему делу, высоким профессионализмом.

На протяжении долгих лет Татьяна Владимировна делала журнал «Страстной бульвар, 10» и делала его с таким пониманием, с таким тонким знанием специфики этого издания, с такой щедрой изобретательностью, что номер от номера становился все более строгим, изящным, привлекательным.

В сентябре 2009 года Татьяна Владимировна перенесла тяжелую операцию и вынуждена была отказаться от работы над «Страстным бульваром», но у нее оставалось еще ее любимое детище — журнал «Иные берега», который она придумала от первой до последней страницы и наполнила его своей высокой культурой, своим щедрым и светлым даром. Каждый читатель журнала отмечал его неповторимое художественное содержание, его стиль и изысканность.

Без Татьяны Владимировны очень трудно представить себе нашу работу, она навсегда останется не только в наших сердцах, но и на страницах журнала, который Татьяна Загорская делала до последнего дня с любовью и надеждой на то, что впереди у нас общее и большое будущее...

Вечная ей память и наша любовь!

25 декабря 2009

Дорогие друзья!
С наступающим Новым Годом и Рождеством!
Позвольте пожелать вам, мои дорогие коллеги, здоровья и благополучия! Радости, которое всегда приносит вдохновенное творчество!
Мы сильны, потому что мы вместе, потому что наше театральное товарищество основано на вере друг в друга. Давайте никогда не терять этой веры, веры в себя и в свое будущее.
Для всех нас наступающий 2010 год — это год особенный, это год А. П. Чехова. И, как говорила чеховская героиня, мы будем жить, будем много трудиться, и мы будем счастливы в своем служении Театру, нашему прекрасному Союзу.
Будьте счастливы, мои родные, с Новым Годом!
Искренне Ваш, Александр Калягин

***
Праздничный бонус:
Новый год в картинке
Главные проекты-2010 в картинке
Сборник Юбилеи-2010 в формате PDF

27 октября 2008

Дорогие друзья, теперь на нашем сайте опубликованы все номера журнала!
К сожалению, архивные выпуски доступны только в формате PDF. Но мы
надеемся, что этот факт не умалит в ваших глазах ценности самих
текстов. Ссылку на PDF-файл вы найдете в Слове редактора, предваряющем
каждый номер. Приятного и полезного вам чтения!