Просто шут захлебнулся слезами

Просто шут захлебнулся слезами
Когда спектакль по-настоящему «трогает», когда всерьез погружаешься в материал, и в голове крутятся десятки «почему», судьба сама подбрасывает подсказки и ответы. Еще вчера ты прошел бы мимо той или иной цитаты, а натолкнувшись на нее сегодня, ликуешь, как ребенок: радость узнавания переполняет! При этом услышанное, вычитанное может не иметь непосредственного «отношения к делу». Так, самым мистическим образом, понимать тургеневского «Нахлебника» мне помогали Высоцкий, Евтушенко, Шекспир, Заболоцкий, авторы эстрадных шлягеров… Даже в случайно подвернувшейся автобиографической книге Олега Басилашвили нашлась мысль, что называется не в бровь, а в глаз. Хотя и она написана совсем по другому поводу в далеком от Тургенева ХХI веке: «Свобода для раба – это возможность топать ножкой и грозно покрикивать на тех, кто прежде унижал его. Наше российское извечное понимание свободы, как возможности понукать окружающими, унижать их, компенсируя этим комплекс собственной неполноценности».
Мне кажется, «Нахлебник» в постановке Михаила Резниковича – как раз об этом. О патологическом стремлении человека самоутвердиться за счет более слабого, зависимого существа, доказав таким образом свое превосходство.
И причиной тому — закон цепной реакции. Какими бы полномочиями ты ни обладал, всегда найдется тот, кто НАД тобой, кто не пропустит случая это подчеркнуть. И, похоже, единственный способ удовлетворить уязвленное самолюбие – на ком-нибудь отыграться.
Выходит, каждый угнетатель — чей-то угнетаемый. Эта тема заявлена в самом начале спектакля. Атмосфера животного страха царит в имении Кориных. Прежние хозяева дома давно почили, единственная наследница – их дочь Ольга — воспитывается в Петербурге. А дворецкий — в облике мифического двуликого Януса (Олег Роенко, Виктор Семирозуменко), — получив малую толику власти, упиваются ею сполна: орут на дворню, бросают презрительное: «Пшел отсюда!», словно собакам... И бедняга-управитель (Василий Юрченко), заикаясь в страхе, от одного убийственного взгляда пятится назад, а кастелянша (Любовь Солодова) в испуге роняет книги. Но стоит появиться господам – молодой хозяйке, Ольге Кориной (Анна Артеменко), с мужем Павлом Елецким (Олег Замятин), как от начальственного тона «домомучителей» не остается и следа. Оба теперь заискивают, льстят, преданно заглядывают в глаза новому барину, стараясь выслужиться перед коллежским советником из Петербурга. Да и самому советнику, наверняка, там, в столице, заискивать и прогибаться приходилось не раз. Ведь любую значимую должность во все времена надо было ЗАСЛУЖИТЬ…
Словом, цепочка эта бесконечна, и горе тому, кто осужден ее замкнуть. В пьесе Тургенева оказаться у подножья социальной иерархии довелось бесправнейшему существу – Василию Семеновичу Кузовкину, — с юных лет проживающему в доме Кориных «на хлебах».
 
БОЛЬШАЯ РАЗНИЦА
 
Роль Кузовкина в спектакле играют поочередно Виктор Алдошин и Станислав Москвин. Двое артистов назначены также на роль соседа Кориных, Тропачева (Виктор Сарайкин, Александр Хорошко). И пары эти задают спектаклю совершенно разный настрой.
Если в исполнении Алдошина Кузовкин – бесхитростный, наивный старик, вызывающий симпатию, сочувствие с первых минут спектакля, благодаря, может быть, физиологическим данным актера, то Кузовкин Москвина изначально надломлен тайным, иррациональным знанием того, что «случится на его веку». В ответ на предостережение друга: «А как бы, Василий Семеныч, новый-то барин нас с тобою не выгнал», — оба актера произносят один и тот же текст: говорят, мол, бояться нечего. Но если наивный персонаж Алдошина убеждает собеседника, свято веря в благополучный исход, то Кузовкин-Москвин словно уговаривает сам себя, успокаивает, чтобы не разрыдаться от отчаяния. И, видимо, тщетно. Он весь – оголенный нерв. Актер являет облик своего персонажа будто затравленным зверьком: коленки дрожат, руки, беспокойные в неконтролируемых движениях, речь скандированная, крайне сбивчива… Таким людям чуждо душевное равновесие.
Да и есть тому объективные причины. В доме Кориных старик живет на «птичьих правах». Сегодня подобный персонаж – приживал — вызвал бы раздражение и осуждение, причем, совершенно справедливо. В нашем понимании каждый, кто имеет руки-ноги, обязан работать и кормить себя сам. Но век XIX сопряжен с целым рядом условностей. В нем Кузовкин – существо, совершенно бесполезное. Он, с одной стороны, не может быть в услужении, так как изначально является потомственным дворянином по происхождению, но, с другой — не может обеспечить себя надлежащими ему привилегиями и комфортом, полнотой власти, поскольку был в свое время несправедливо лишен имения. Положение безвыходное, а главное – унизительное! «Нечто вроде шута», — такую убийственную характеристику дает приживалу сосед Кориных-Елецких – помещик, мсье Тропачев. И это «нечто» в его устах звучит, как «ничто». А если учесть, что ни хозяева дома, ни гости не утруждают себя тем, чтобы запомнить имя-отчество нахлебника, коверкая его, а то и вовсе опуская («как бишь вас», «Имярек Иваныч»), то картинка укладывается в две строки советского шлягера: «Я — шут, я — арлекин, я — просто смех, без имени, и, в общем, без судьбы…»
Покойный барин, действительно, держал Кузовкина «для потехи», заставляя петь, когда на душе тошно. Так почему же Тропачеву не продолжить эту «милую» традицию? Нет, самому Флегонту Александровичу Кузовкин не сделал ничего плохого, но мы ведь договорились, что спектакль живет по законам не ответной, а цепной реакции. Просто заглянув к приехавшим из Петербурга молодым хозяевам, сосед вдруг почувствовал снисходительное к себе отношение. Вдруг его – Тропачева! – имя случайно путает Елецкий, и это задевает, вызывает негодование, раздражение. Подливает масла в и без того пылающий адским пламенем костер. Ведь Тропачева бесит чужой успех, чья-то блестящая карьера. Но отомстить «обидчику» нельзя. И тут как раз кстати подворачивается «мальчик для битья». Вот где вымещает свои амбиции Тропачев: он демонстрирует Елецкому свое превосходство. Гляди, мол, как по моей команде компания собравшихся за завтраком холуев подпоит, заставит душевно «обнажиться» и без того уязвимое существо, а затем растопчет, растерзает, уничтожит Кузовкина в два счета. Так в дикой природе самцы предупреждают соперника, демонстрируя свою силу.
При этом герой Виктора Сарайкина играет как бы «в белых перчатках». Не марая рук. Он подначивает остальных, оставаясь в стороне, внимательно наблюдая, как реагирует Елецкий на разыгрываемый им страшный спектакль. В его Тропачеве чувствуется порода. Он – франт, хотя и деревенский. Он несет себя, высокомерно поглядывая на остальных. В то время, как Тропачев Александра Хорошко – сам пребывает в своре оголтелых псов, загоняющих свою жертву, «лающих до рвоты». Этот сосед – озлобленный на все и вся. Здесь уже не филигранная игра на публику (точнее – на одного-единственного зрителя — Елецкого), а простая человеческая подлость героя. Хотя человеческая ли? В какой-то момент завтрак превращается в бесовскую пляску, мистификацию. И, кажется, перед глазами нетрезвого Кузовкина-Москвина проносится Дьявол со своей оголтелой свитой.
 
ОТЦЫ И ДЕТИ
 
В разгар вакханалии банда обидчиков надевает на голову нахлебника шутовской колпак, и из груди доведенного до отчаяния маленького человека вырывается признание: «Она – моя дочь!» Говорят, крик начинается там, где кончаются силы и слова. Вряд ли со стороны Кузовкина это — акт мести. Скорее – защитная реакция организма, раз уж сам герой пугается собственных слов. Более двадцати лет тайна Ольгиного рождения лежала камнем на душе, но срыв не облегчил страданий. Напротив, усугубил. Теперь этот тяжкий груз предстоит нести и Ольге.
В начале спектакля героиня Анны Артеменко предстает перед зрителем беспечной девочкой, окрыленной первой, да еще и ответной любовью. Ольга беззаботно хохочет, не стесняется проявлять ласку на людях, играет «в ладушки» с мужем и испытывает почти физическое удовольствие от произнесения местоимений — «наш» и «мы». Менее чем за сутки героине Тургенева доведется стать старше на жизнь. Самой же актрисе проживать перерождение приходится в еще более сжатые сроки. И надо признать, делает она это мастерски. Куда девались ребячливость, наивность, порывистость, восторженность вчерашней Ольги? В каждом поступке теперь – решимость и расчетливость. Она по-прежнему хохочет, но лишь для того, чтобы усыпить бдительность мужа, прикидывается наивной, чтобы добиться свидания с нахлебником, притворно сохраняет самообладание при встрече с ним, лишь бы не спугнуть и выпытать подробности той роковой ночи. Отважной, решительной и предприимчивой играет свою героиню Анна Артеменко. Ведь на кону – семейное счастье. По всей видимости, для Ольги это – не просто слова. У девочки НИКОГДА не было семьи. Отец умер еще до ее рождения, мать прожила недолго. Нетрудно себе представить, какими радужными представлялись Ольге картины ее будущей семейной жизни. И вот теперь – все под ударом (вопрос «породы» во времена Тургенева был принципиальным). Одна из сильнейших по эмоциональному накалу сцен спектакля – момент объяснения Кузовкина с дочерью. Ольга идет в наступление и с напором следователя на суде буквально вытаскивает из Кузовкина подробности событий, предшествовавших ее рождению.
В пьесе Тургенева рассказ нахлебника о прошлой жизни – длительный, непрерывный монолог. О том, как лишился наследства, попал в дом Кориных и стал игрушкой в руках сурового барина. В спектакле Русской драмы воспоминания «ожили». Режиссер поставил спектакль в спектакле. В нем материализовались: Мать (Елена Нещерет) – кроткое существо с обостренным чувством долга, Отец (Юрий Гребельник) – деспот, домашний тиран, Соседка (Анна Гринчак) – расчетливая обольстительница…
И здесь вновь возникает тема цепной реакции. В первые мгновенья видишь только лишь ярость Отца. Его свирепый, неистовый крик, переходящий в зловещий шепот, от которого кровь холодеет, заслоняет все человеческое в герое. Но вспомните шекспировское: «Зверь самый лютый жалости не чужд. Я чужд, так, значит, я не зверь». Домашний тиран на поверку оказывается несчастным мужчиной. Он тоже – подневольный. Не лютый зверь — жертва обольстившей и бросившей соседки, – ищет, на ком сорвать зло. Роль жертвы достается подвернувшейся под горячую руку опостылевшей жене — матери Ольги. И вновь ход жизни диктуют причинно-следственные связи: «та, у которой я украден, в отместку тоже станет красть». «Раз он так, то и я так», — бросает в отчаянии избитая мужем женщина и ведет в свою спальню Кузовкина…
Познавая суровую правду жизни, Ольга пьет горькую и неумолимо трезвеет. Девушке предстоит сделать нелегкий выбор: между отцом и мужем. Какое-то время весы еще будут колебаться, на мгновенье возникнет ответный порыв дочери к единственной родной душе, но… лишь на мгновенье. Оказавшись с проблемой один на один (Елецкий пытается решить вопрос по-деловому, и, конечно, это не тот метод, которым можно воздействовать на любящего отца), Ольга проявляет завидную решимость: идет на сделку с собственной совестью и покупает молчание отца за деньги.
Сам Тургенев обозначил жанр своего произведения как «комедия». Но если «Нахлебника» и можно назвать комедией, то только лишь с бальзаковской приставкой «человеческая». В произведениях такого рода «шутка» рифмуется с «жутко», и веселья не больше, чем в «комедиях» Чехова. Финал пьесы открыт, и остается только догадываться, что творится в душе человека, взявшего откупные деньги ради спокойствия дочери. Можно предположить, что в каком-то смысле Кузовкин нашел смысл жизни в самопожертвовании. В спектакле же Михаила Резниковича примирившийся со своей ролью герой сам надевает шутовской колпак и поет протяжно-печальную песню, подавляя слезы. «Просто клоун захлебнулся горем», как в стихотворении о шуте, написанном Высоцким. Этот шут, в отличие от собратьев по истории и литературе, не высмеивал королей, не имел власти над властью, но главную свою миссию все-таки исполнил: сказал что-то важное о каждом из нас. Всем, оставшимся в шутах (тому же Карпачову, сыгранному Виктором Кошелем живой, безропотной игрушкой), он открыл глаза, обнаружив их жалкое существование. Сидящим в зале намекнул на то, как бесчеловечно мы порой себя ведем. А Ольге помог понять главное: «нет на свете печальней измены, чем измена себе самому».

Фотографии Ирины Сомовой

Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская