"Радостное волнение" искусства Зинаиды Серебряковой

"Радостное волнение" искусства Зинаиды Серебряковой

К 130-летию Зинаиды Серебряковой

 

 

Более семидесяти картин парижского собрания Зинаиды Серебряковой впервые были представлены российской публике на выставке, проходившей с середины февраля до конца марта этого года в залах Инженерного корпуса Третьяковской галереи.
 
Минуло почти полвека с тех пор, как в 1965-1966 годах в Москве, Ленинграде и Киеве состоялся первый на родине Серебряковой выставочный тур ее творчества после отъезда художницы в 1924 году из России. При участии самой Зинаиды Евгеньевны для экспозиции были отобраны французские работы, многие из которых затем приобрели крупнейшие отечественные музеи. В том числе коллекция Серебряковой в Третьяковской галерее пополнилась серией великолепных пастелей. Собственно, именно Третьяковская галерея сыграла важную роль в признании таланта молодой художницы. На проходившей в 1910 году VII выставке Союза русских художников по решению Совета Третьяковской галереи были куплены три картины Серебряковой, среди которых знаменитое полотно «За туалетом. Автопортрет» (1909). В этом образе, наполненном неистребимым светом молодости, двадцатипятилетняя художница достигла той высоты звонкой радости, которую ей в своем творчестве словно было необходимо удержать вопреки любым жизненным перипетиям. Упоительное детство в лоне художественной среды семейства Бенуа-Лансере сменилось супружеским счастьем с инженером путей сообщения Борисом Серебряковым (приходившемся ей двоюродным братом по отцовской линии). Но в долгом пути Зинаиды Евгеньевны больше половины жизни пришлось на воспоминания о столь благостной поре. В 1917 году не избежало погрома родовое имение Нескучное Курской губернии (ныне Харьковская область Украины), где она родилась в декабре 1884 года в семье известного скульптора Евгения Александровича Лансере и художницы Екатерины Николаевны Лансере (урожденной Бенуа). В сожженном родительском доме погибли многие картины Серебряковой. В 1919-ом скоропостижно от тифа скончался ее муж. На вдову с четырьмя детьми и престарелой матерью на руках обрушилась нищета, побудившая к отъезду в Париж, сулившему заработок, но обернувшемуся почти сорокалетней разлукой с сыном Евгением и дочерью Татьяной.
Поразительно, что при всех ударах судьбы Серебрякова не допустила в творчество ни тени пережитых драматических событий. Разве что в «Карточном домике» (1919), созданном спустя несколько месяцев после смерти мужа, застыл вопрос детей, оставшихся без отца в растерянности перед пошатнувшимся домашним благополучием. Впрочем, этот вопрос непроизвольно распространяется за пределы домашнего очага – пошатнулся-то и даже разрушился весь прежний мир. Но в том и исключительность Серебряковой, что ей удалось уберечь от эпохальных перемен свою художественно-эстетическую приверженность племени «Мира искусства».
Причастностью к этому художественному объединению, одним из основателей которого был Александр Николаевич Бенуа – родной брат мамы Серебряковой, она обязана вовсе не семейному родству, а родству культурных ориентиров. «Она оказалась, – писал о своей племяннице Александр Бенуа, – одного с нами лагеря, одних направлений и вкуса, и ее причисление к группе “Мир искусства” произошло само собой. Нам же, художникам “Мира искусства”, было лестно получить в свои ряды еще один и столь пленительный талант». Пленительность Серебряковой исходит от поклонения художницы красоте, которую она способна уловить в совершенно обыденных вещах и делах, поэтически воспев их своей кистью. Ведь, «глядя на дивные вещи», полагала художница, возможно «забыть все неприятное». Поэтому была убеждена в том, что «искусство – это большая радость и утешение». Поэтому мир ее собственного искусства пронизан светом и мажорным звучанием. И передан по наследству детям.
Вслед за своим даровитым дядей Александром Бенуа Зинаида Евгеньевна и каждый из ее четырех детей могли бы себя назвать «продуктом художественной семьи». Несмотря на то, что для разлученных с нею Евгения и Татьяны Серебрякова не имела возможности быть творческой наставницей, они не нарушили династии. Евгений стал архитектором, как и его прадед Николай Бенуа, а Татьяна, Александр и Екатерина – художниками. Нынешняя выставка познакомила российскую публику также с творчеством Александра и Екатерины. Не получив как такового профессионального образования, они сформировались под влиянием соединения европейских и русских художественных традиций, присущего наследию всех поколений Бенуа–Лансере –Серебряковых. Их работы, представленные на выставке, – изысканные «интерьерные портреты», «обманки», городские и прибрежные пейзажи Александра Борисовича и дивные натюрморты Екатерины Борисовны (воскрешающие в памяти кисть академиста графа Федора Петровича Толстого) – позволили увидеть тонких мастеров камерного жанра, блестяще владеющих искусством акварели. Несомненно, здесь проявилось унаследованное семейное пристрастие к этой капризной технике, которой их мать овладела в очень юном возрасте. Как отмечала искусствовед Татьяна Макарова, «“акварелировали ” все – дед Николай Леонтьевич, дяди Зинаиды Евгеньевны – Александр, Леонтий и Альберт, братья-художники – Евгений и Николай. Акварель в доме Н.Л.Бенуа была “чем-то вроде семейной профессии”. На этом поприще особенно выделился Альберт Николаевич, ставший председателем Общества акварелистов».
Александр и Екатерина, как и их мать, остались равнодушны к авангардным «измам» современного европейского искусства, что, конечно же, сказалось на их изолированности от мейнстрима парижской художественной жизни. Трудно представить, но творчество Серебряковой во Франции до сих пор не получило достойной его масштаба известности. Об этом неожиданном для нас факте сообщила в одном из своих выступлений правнучка художницы (внучка дочери Татьяны) Анастасия Николаева – вице-президент Фонда Зинаиды Серебряковой, из парижского собрания которого и составилась привезенная в Москву экспозиция. Отобранные для показа картины дают представление о том, что в парижский период художница продолжала работать во всех своих излюбленных жанрах: портрет, натюрморт, пейзаж, ню. Основным источником заработка стали для нее портреты французской и русской аристократии. Однако говорить о достатке ей не приходилось. «Непрактична, делает много портретов даром за обещание рекламировать, – писал о ней Константин Сомов, – но все, получая чудесные вещи, ее забывают, и палец о палец не ударяют». Портреты зачастую она исполняла пастелью, так как не хватало средств на масляные краски. Впрочем, освоить пастель нужда ее побудила еще в начале 20-х годов в России. Эффект пастели невольно придает героям портретов Серебряковой некое отличительное «легкое дыхание». Свои же автопортреты (запечатлевшие зреющую и мудреющую одухотворенность) и многочисленные портреты своих детей она преимущественно писала маслом – ведь в них не было необходимости гнаться за быстротой работы. Насыщенная фактура масла характерна для ее натюрмортов, к которым так и хочется притронуться, не сомневаясь, что ощутишь бархатистость укропа, увязнешь в повидле на соблазнительной плюшке, почувствуешь великолепие тяжести сочного винограда, убеждаясь в словах художницы о том, что «нет ничего декоративнее и красивее виноградных лоз и тяжелых кистей и полных ими корзин».
Но, пожалуй, с наибольшим любованием Серебрякова воспевает красоту женского тела, достигая в своих ню пика эмоциональной раскованности, восходящей к эпосу эллинских образцов. Нескрываемая чувственность и целомудренная первозданность удивительным образом совмещаются в ее моделях, не противореча одна другой. Нередко роль натурщицы выполняет юная Катя. Ню Серебряковой роскошны и естественны, их земная сила и женственная хрупкость растворяются друг в друге. Поэтому уместны и масло, и пастель. Как правило, это работы крупного формата с колоссальным потоком витальной энергии, как, к примеру, в триптихе «Русская баня» (1926), показанном на выставке. О серебряковских ню можно было бы сказать словами Анны Ахматой, обращенными к царскосельской статуе – «такой нарядно обнаженной». К слову, портрет Ахматой кисти Серебряковой, созданный в 1922 году, зримо передает внешнюю схожесть с автопортретами самой художницы того же периода. По-моему, если проводить стилистические сравнения, то интересной исследовательской темой могли бы стать художественно-поэтические параллели: акмеизм Ахматовой и Серебряковой и «безмерность в мире мер» Цветаевой и Гончаровой. Но продолжим нашу тему. В пейзажах Серебрякова обращается к темпере. Пейзажная палитра ее французского периода неизбежно высветилась и задышала иным составом воздуха – ведь напоены солнцем маршруты ее творческих поездок. Их географию подробно проследил потомок Зинаиды Евгеньевны по линии ее брата Евгения Лансере – историк искусств Павел Павлинов, который отмечает, что, «пожалуй, лучше, чем в других поездках французского периода, Зинаида Серебрякова смогла раскрыть свой живописный и графический талант в поездках по французской Бретани и в Марокко».
Марокканский цикл Серебряковой оказался наиболее обширной частью выставки. Как это ни парадоксально, возможности отправиться в страну, столь строгую в вопросе изображения человека, художница обязана завораживающему воздействию своего искусства ню. Оба ее путешествия в Марокко – в 1928-1929 и в 1932 годах состоялись благодаря содействию бельгийского барона Жана-Анри Броуэра из Брюгге – владельца плантаций в Марокко. «Во время проведения “Выставки старого и нового русского искусства” во Дворце изящных искусств в Брюсселе в мае 1928 года, – повествует П.Павлинов, – барон был впечатлен тринадцатью работами художницы и впоследствии пригласил ее написать портреты его жены Жанны-Франсуазы Душам, дочерей Катрин и Мари-Анн, и его самого. <…> В декабре 1928 года барон Броуэр устроил ей полуторамесячную поездку в Марокко, с условием выбора из ее “этюдов ” всего, что ему понравится. <…> В марте 1932 года <…> по предложению Жана Броуэра и Анри Лебёфа Зинаида Серебрякова снова едет в Марокко, на тех же условиях выбора понравившихся работ».
А вот что вспоминает об этих событиях Екатерина Серебрякова: «Мама два раза ездила в Марокко. Получилось это так. В Бельгии была большая выставка, и мама принимала в ней участие, выставляя свои работы, среди которых были и обнаженные. Бельгийский король посетил эту выставку, шел со своей свитой и остановился перед мамиными работами. Среди сопровождавших его людей был барон Броуэр, который увидел, что король остановился перед мамиными работами, и решил заказать ей портреты своей семьи. У него были большие имения в Марокко, и он предложил маме, что он отправит ее туда рисовать, оплатит ей дорогу. У него там была одна знакомая, и он хотел, чтобы мама ее нарисовала. Он оплатил маме дорогу, и мама должна была отдать ему все работы, которые он выберет. <…> В Марокко мама жила у одной француженки, знакомой Броуэра. Маме там было очень трудно рисовать, никто не хотел позировать, потому что у них запрещено делать портреты. Мама еще очень стеснялась и не могла рисовать, когда люди подходят и смотрят. <…> Поэтому ей было тяжело, но все-таки она довольно много нарисовала, так как могла рисовать очень быстро. Набросок портрета она делала за пятнадцать-двадцать минут».
Сама же художница в декабре 1928 года в письме из Марракеша своему брату Евгению Лансере, обосновавшемуся в Тифлисе, с большей конкретностью писала о пожеланиях барона: «Он хотел, чтобы я сделала “ню” с туземок прекрасных, но об этой фантазии и говорить не приходится – никто даже в покрывалах, когда видна только щелка глаз, не хочет позировать, а не то что заикнуться о “ню”».
Но, тем не менее, собрание неповторимых обнаженных Серебряковой украсилось томными марокканками. К сожалению, на московском показе мы их не увидели, но их репродукции вошли в объемный альбом, посвященный марокканскому творчеству художницы, и одна из них – в каталог выставки, издания которых осуществил Фонд Зинаиды Серебряковой. Пребывание в Марокко, вызвавшее поначалу у художницы чувство отчаяния из-за местных условностей, обернулось в итоге незабываемыми страницами, рассказами о которых Серебрякова, похоже, делилась с особой радостью. «Самые яркие и счастливые воспоминания за все годы, проведенные матерью за рубежом, – писала ее дочь Татьяна, – это ее поездки в 1928 и 1932 годах в Марокко, где она нашла людей и природу, вдохновивших ее. Соприкосновение с этим сказочным миром заставило ее забыть все неприятности. <…> Рисовала так жадно, так много, что ей не хватило бумаги, которую она взяла с собой, и Катюша выслала ей еще партию. В этот период она работала буквально молниеносно. Эта молниеносность была вызвана тем, что Коран запрещает людям позировать, и ей с трудом удавалось за небольшую плату “ловить” модель. Она рассказывала мне, что больше тридцати минут не трудилась ни над одним пастельным портретом, а ведь каждый ее набросок является законченным произведением искусства! Ее привлекали гордая поступь, осанка арабов, стройность их фигур и декоративность бурнусов и одеяний». Вернувшись из первой поездки, Серебрякова пишет брату Евгению: «Теперь и не верится уже, что я была там, в этой чудесной стране, где такая радость для глаз! <…> Сделала я в Марракеше 60 этюдов. <…> Я там рисовала только пастелью и, как всегда, типы людей, а пейзажей всего три. Очень мне помешало, что я была одна и стеснялась и боялась уйти из города, поехать в горы Атласа и другие города Марокко, например, в Фес, который, говорят, в сто раз живописнее Марракеша».
В Фесе ей посчастливилось побывать в свой следующий приезд в Марокко. О выставке, устроенной после этой поездки, А.Н.Бенуа писал в парижских «Последних новостях»: «Пленительна серия марокканских этюдов, и просто изумляешься, как в этих беглых набросках (производящих впечатление полной законченности) художница могла так точно и убедительно передать саму душу Востока. Одинаково убедительны как всевозможные типы, так и виды, в которых, правда, нет того “палящего солнца”, которое является как бы чем-то обязательным во всех ориенталистских пейзажах, но в которых зато чувствуется веяние степного простора и суровой мощи Атласа. А сколько правды и своеобразной пряности в этих розовых улицах, в этих огромных базарах, в этих пестрых гетто, в толпах торгового люда, в группах зевак и апатичных гетер. <...> Люди такие живые, что, кажется, точно входишь с ними в непосредственный контакт, точно лично знакомишься с ними». Чрезвычайно высоко этот цикл Серебряковой был оценен в статье художественного критика Камилла Моклера, опубликованной в газете «LeFigaro»: «Никогда еще современное Марокко не было увидено и воспето лучше. И как мы должны быть довольны, что среди окружающей нас посредственности можно встретить талант такой величины».
Наверняка, для поклонников Серебряковой целый зал ее марокканских работ на выставке в Третьяковской галерее стал откровением. Впрочем, для самой художницы ориентальная тема не была неожиданной. «У Зинаиды Серебряковой,– напоминает П.Павлинов, – интерес к Востоку появился еще в 1915 году, когда она получила заказ на росписи интерьера Казанского вокзала в Москве. Уже в 1916 году художница исполнила большие эскизы четырех панно с женскими фигурами, олицетворяющими страны Востока: Турцию, Японию, Индию и Сиам. Из-за революции проект остался неосуществленным. Большое впечатление уже в 20-е годы на Серебрякову оказали рассказы о работе в Турции и на Кавказе ее брата Евгения Лансере, в 1927 году навестившего сестру во Франции». Щедрый поток экзотики, который обрушился на нее в Марокко, она выплеснула в творчестве с тем же поразительным восторгом, какой испытала в этой стране сама: «Меня поразило все здесь до крайности, – пишет она брату, – и костюмы самых разнообразных цветов, и все расы человеческие, перемешанные здесь: негры, арабы, монголы, евреи (совсем библейские) и т.д. Жизнь в Марракеше тоже фантастическая – все делается кустарным образом, как, должно быть, было и 1000 лет тому назад. <…> Я <…>так одурела от новизны впечатлений, что ничего не могу сообразить, что и как рисовать». Но создала в неостановимом порыве творческой свободы феерическую галерею типажей, жанровых сцен, видов.
О том, какой след марокканский период оставил в судьбе Серебряковой, можно судить по ее признанию в письме, написанном спустя четверть века из Парижа в Москву к дочке Татьяне: «Вообще 34 года жизни здесь – одна суета, одна нервность и отчаянье… А как же художнику “творить” без “радостного волненья”? Вот разве что один месяц, проведенный в Марокко в 1928 году, и затем полтора месяца там же захватили меня всецело своей непосредственной живой красотой – ведь там все было как в “античном ” мире – ничего не изменилось, ни одежды, ни типы и т.д. Теперь же, говорят, “прогресс” в Марокко (?!) – женщины одеты по-“европейски”, наша “цивилизация” ведь безобразит человека, особенно печально видеть такую перемену для художника».
Отдохновенье шлейфа марокканского «радостного волненья» нарушит очередной удар судьбы – 3 марта 1933 года умирает Екатерина Николаевна, мама Серебряковой. Александр Бенуа оставил о ней, своей сестре, трогательные воспоминания, которые привносят ценные достоверные детали и в картину жизни Зинаиды Евгеньевны. «Судьба Кати, – пишет Бенуа, – и сначала-то не вполне благополучная – приняла к концу жизни драматический оттенок в силу всех, почти стихийных обстоятельств, которые были вызваны войной и революцией. До этих злополучных дней она, окруженная детьми и внуками, не знала нужды, и если ее дом и отличался большей скромностью, нежели дома ее родственников, то это исключительно в силу как раз ее личного тяготения к тени. Но большевистская революция, застигшая ее во время ее пребывания в деревне, заставила ее покинуть Нескучное, а вскоре после того, как отвоевали обратно Украину, самая эта прекрасная усадьба была вместе с ее вековым парком сожжена. У Кати, как и у всех нас, не оказалось ни гроша, и она погибла бы, если бы не спасли ее дети и особенно не расстававшаяся с матерью и после своего замужества, во время революции овдовевшая Зинаида Серебрякова. В 1920 г. общими стараниями родственников удалось их обеих и малолетних детей Зины переправить обратно из Харькова в Петербург, а в Петербурге поселить в той самой квартире нашего прародительского дома, в котором Катя родилась и провела первые двадцать четыре года своей жизни. Здесь, на улице Глинки, она и кончила свой век – но, Боже, в каких печальных условиях. <…> Бедная наша родительская квартира, свидетельница столь счастливых былых времен, превратилась в какое-то дикое сожительство разнородных элементов. В одной из комнат доживала свой век полуслепая, а в последние месяцы и совсем ослепшая, Катенька, при этом <…> духовная атмосфера квартиры была отравлена всякими доносами и интригами. <…> Напрасно Зина предпринимала из Парижа всякие меры, чтобы вывезти сюда свою мать и двух оставшихся с нею детей, советская власть, по совершенно необъяснимым причинам, отказывала ей в этом. Спрашивается, какие соображения, какие опасения могли ее заставлять насильно держать безобидную, никогда ни в чем политическом не участвовавшую восьмидесятилетнюю больную старуху? Смерть, наконец, избавила бедную Катеньку от дальнейшего мучительства, и надо думать, что, освободившись от рая, уготовленного русским людям фанатиками-утопистами, она теперь отдыхает в подлинном раю, который она вполне заслужила».
Смерть Екатерины Николаевны, с которой Серебряковой после своего отъезда из России так и не пришлось встретиться, отняла у нее и надежду на то, что когда-нибудь она встретится со своими детьми. «Писать невозможно, – звучит ее отчаяние в письме к Татьяне,– ты сама знаешь и чувствуешь сердцем, что со мной. Одна цель у меня была в жизни, один смысл – увидеть, услышать, дождаться моей Бабули. <…> Еще мираж – увидеть тебя и Женечку, моих любимых, но эта мечта также не сбудется». Но, к счастью, Серебряковой выпал долгий век, и она дожила до времен советской оттепели, когда старшие сын и дочь уже смогли отправиться к ней. Первой в 1960 году в Париж приехала Татьяна, ставшая к этому времени известным театральным художником. Тридцать шесть лет она не видела свою мать и была впечатлена неизменившейся цельностью ее образа. «Мама никогда не любила сниматься, – вспоминала Татьяна Борисовна, – я не представляла себе, как она теперь выглядит, и была обрадована, увидев, что она до странности мало изменилась. Она осталась верна себе не только в своих убеждениях в искусстве, но и во внешнем облике. Та же челка, тот же черный бантик сзади и кофта с юбкой, и синий халат, и руки, от которых шел какой-то с детства знакомый запах масляных красок». Спустя четыре года Татьяна Борисовна опять приезжает в Париж. За эти поездки она подготовила те знаменитые выставки 1965-1966-х, которые заново открыли России творчество Зинаиды Серебряковой, в том числе французского периода. В конце 1966 года у нее в Париже побывал Евгений. Так что все дети Серебряковой посетили землю предков своей матери.
Представители следующих поколений потомков – Иван Николаев (сын Татьяны Борисовны) и его дочь Анастасия Николаева, Павел Павлинов (потомок по линии Евгения Лансере) – сейчас составляют ядро Фонда Зинаиды Серебряковой, основательницей и почетным президентом которого стала ее дочка Екатерина Борисовна. Несмотря на свой столетний (в буквальном смысле) возраст, она активно участвует в исследовательской деятельности Фонда, посвященной изучению и изданию наследия семьи Серебряковых. Уже вышли в свет следующие альбомы: «Зинаида Серебрякова. Марокко» (2012), «Екатерина Серебрякова» (2013), «Зинаида Серебрякова. Парижский период. Александр и Екатерина Серебряковы» (2014). Все книги издаются на двух языках – русском и французском. При содействии Фонда снят документальный фильм Игоря Калядина «Мир искусства Зинаиды Серебряковой» (2013). Во время московской экспозиции
участники Фонда проводили авторские экскурсии, читали лекции, использовали всякую возможность выступить со своими сообщениями в средствах массовой информации. В одном из своих выступлений вице-президент Фонда Анастасия Николаева поделилась главной задачей, которая сейчас заботит наследников Зинаиды Серебряковой, – сделать ее ретроспективную выставку в Париже с привлечением работ из российских собраний. Ведь, прожив во Франции более сорока лет, она осталась там известна лишь узкому кругу специалистов и потомков тех аристократических семей, чьи домашние стены украшают написанные ею портреты их предков.
Творчество русской художницы, явившейся верной наследницей классической европейской живописи, достойно обрести широкое признание в стране, где ею было прожито полжизни. И где хранится богатое собрание ее жизнеутверждающего искусства, достойного именного музея.

Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская
24 октября 2012

Дорогие друзья!

Приносим свои извинения в связи с задержкой публикаций на сайте в связи с техническим сбоем.

Мы делаем всё возможное!

15 марта 2010

15 марта пришла весть горькая и страшная — не стало Татьяны Владимировны Загорской, изумительного художника-дизайнера, отличавшегося безукоризненным вкусом, любовью к своему делу, высоким профессионализмом.

На протяжении долгих лет Татьяна Владимировна делала журнал «Страстной бульвар, 10» и делала его с таким пониманием, с таким тонким знанием специфики этого издания, с такой щедрой изобретательностью, что номер от номера становился все более строгим, изящным, привлекательным.

В сентябре 2009 года Татьяна Владимировна перенесла тяжелую операцию и вынуждена была отказаться от работы над «Страстным бульваром», но у нее оставалось еще ее любимое детище — журнал «Иные берега», который она придумала от первой до последней страницы и наполнила его своей высокой культурой, своим щедрым и светлым даром. Каждый читатель журнала отмечал его неповторимое художественное содержание, его стиль и изысканность.

Без Татьяны Владимировны очень трудно представить себе нашу работу, она навсегда останется не только в наших сердцах, но и на страницах журнала, который Татьяна Загорская делала до последнего дня с любовью и надеждой на то, что впереди у нас общее и большое будущее...

Вечная ей память и наша любовь!

25 декабря 2009

Дорогие друзья!
С наступающим Новым Годом и Рождеством!
Позвольте пожелать вам, мои дорогие коллеги, здоровья и благополучия! Радости, которое всегда приносит вдохновенное творчество!
Мы сильны, потому что мы вместе, потому что наше театральное товарищество основано на вере друг в друга. Давайте никогда не терять этой веры, веры в себя и в свое будущее.
Для всех нас наступающий 2010 год — это год особенный, это год А. П. Чехова. И, как говорила чеховская героиня, мы будем жить, будем много трудиться, и мы будем счастливы в своем служении Театру, нашему прекрасному Союзу.
Будьте счастливы, мои родные, с Новым Годом!
Искренне Ваш, Александр Калягин

***
Праздничный бонус:
Новый год в картинке
Главные проекты-2010 в картинке
Сборник Юбилеи-2010 в формате PDF

27 октября 2008

Дорогие друзья, теперь на нашем сайте опубликованы все номера журнала!
К сожалению, архивные выпуски доступны только в формате PDF. Но мы
надеемся, что этот факт не умалит в ваших глазах ценности самих
текстов. Ссылку на PDF-файл вы найдете в Слове редактора, предваряющем
каждый номер. Приятного и полезного вам чтения!