"Преступный хмель свободы..."

"Преступный хмель свободы..."

Она долго искала и не могла найти себя в жизни. Нашла в литературе и любви к Вячеславу Иванову. Но судьба была к ней жестока – дарование не раскрылось в полную силу, Лидия Зиновьева-Аннибал умерла, когда ей исполнилось всего лишь 41 год.

«Башня»

Оплывали в канделябрах свечи, в простых глиняных кувшинах званым подавали вино, к вину пряники, и тогда в огненно-красной тунике, едва ниспадавшей с ее обнаженных плеч на красивые, как будто вылепленные искусным скульптором, руки, она появлялась в салоне. Все разговоры в знаменитой ивановской «башне» смолкали, и гости – а среди них бывали Александр Блок и Николай Бердяев, Константин Бальмонт и Лев Бакст, Нина Волохова и Маргарита Сабашникова, – очарованные ее красотой и умом внимательно вглядывались в нее и прислушивались к каждому сказанному ею слову. А она, вдохновительница этих собраний, всегда создавала атмосферу «даровитой женственности», в которой и происходило общение выдающихся людей того времени. Ценила людей вне зависимости от того, кто кем был, с одинаковым вниманием, искренним участием и неизменной доброжелательностью относилась к каждому из присутствующих. Никого не отталкивала, даже если гость ей был не по нраву. Когда же хозяйке дома на Таврической 25 казалось, что споры заходят в тупик, она прерывала легко увлекавшихся ночных искателей последних истин, сознательно разрушая «призрачно-прозрачную духовность».

Она была вызывающе умна, горделива и самолюбива. Эксцентричное поведение, дерзкие наряды, яркая внешность не диссонировали с утонченной ученостью мужа, а, напротив, еще глубже подчеркивали ее

Диотима, Сивилла, Психея

Жена Максимиллиана Волошина, художница Маргарита Сабашникова, зоркая и проницательная, оставила не только ее живописный портрет, но и словесный: «В Лидии поражала… микеланджеловская тяжеловесность… В посадке головы было что-то львиное; крепкая шея, отважный взгляд, а также маленькие, плотно прилегающие уши усиливали сходство со львом. Но самым своеобразным в ней были ее краски: волосы белокурые с розовым отливом, а кожа смуглая, благодаря чему особенно выделялись блестящие белки ее глаз».

На «башне» царил культ Диониса, Вячеслав Иванов утверждал, что для творчества необходимы «экстатические и оргиастические» состояния. Только они позволяют восстановить разрушенные связи с Космосом, преодолеть отчуждение и отпадение человека от мира природы. Полуночные бдения, свободное поведение хозяев и их гостей многие отождествляли с оргиями древних греков, понимая под ними разгул и беспутство, раскрепощенность и вседозволенность, хотя оргиями в Древней Греции назывались культовые службы Дионису, богу плодоносящих сил земли, и Деметре, богине плодородия и земледелия, которые носили мистический характер.

Вячеслав называл Лидию Диотимой, Маргарита Сабашникова – Сивиллой, Николай Бердяев – Психеей. А она была женщиной, состоявшей из духа и плоти, всю сознательную жизнь пытавшейся разгадать ее смысл, и одолеваемой многими земными страстями.

И ему, признанному «мэтру», и ей, получившей известность своей скандальной повестью о лесбийской любви «Тридцать три урода», чего-то в жизни не хватало — оба хотели устроить «тройственный союз». Обоих одолеваластранная идея: когда двое слились так воедино, как они, оба могут любить третьего без ущерба для друг друга. Такую любовь они считали началом новой человеческой общины, в которой воплощается и новый Эрос.Но идея разбилась о реальную жизнь - когда они предложили Маргарите стать третьей в их союзе, она предложение отвергла, потому что любила одного Макса. Отказался участвовать в этой затее и молодой поэт Сергей Городецкий. Вячеслав и Лидия быстро успокоились и вернулись к прежней жизни.

«Der russischе Teifel»

Лидия была любимой дочерью дворянина Димитрия Зиновьева и баронессы Веймарн. Отец, избалованный и беззаботный русский барин, не лишенный деловой хватки, что позволило ему разбогатеть, вел свой род от сербских князей Зиновичей. Мать, в жилах которой перемешалась шведская кровь с русской, по женской линии вела отсчет от самого «арапа Петра Великого», прадеда Пушкина.

Дух неспокойного арапа дал о себе знать через несколько поколений – девочка была ребенком своевольным и своенравным. Кровь кипела, клокотала, бурлила. Безудержные энергия и фантазия требовали выхода, она проказничала, озорничала, шалила. Она была: стихия, огонь, взрыв.

Родители в мечтах видели Лидию благовоспитанной, великосветской барышней. Наняли ей преобразованнейших учительниц и добродетельнейших гувернанток. Из немок, француженок, англичанок и своих, русских. Учительницы учили ее основам наук, гувернантки – как себя вести в обществе. Но Лидии было скучно и неинтересно, детская душа тосковала. Из вечно простуженного Петербурга тянуло в напоенную чистым воздухом деревню, из огромного дома, запертого в городских кварталах – в родительское поместье, на свободу и волю. Она любила лес, зверей, любила мять траву босиком и следить за проплывающими над головой облаками.

С подрастающей, входившей в опасный возраст Лидией никто не мог справиться. Ни родители, уставшие приходить в отчаяние от очередной ее дерзкой выходки, ни воспитательницы, долго не задерживавшиеся около этого подростка, ни преподаватели гимназии, откуда ее исключили за скверное поведение. И тогда на семейном совете было решено отправить Лидию в Германию, в школу диаконис, славившуюся своими строгими нравами и порядками.

В школе было все по звонку – от звонка до звонка. Она развлекалась тем, что на уроках изводила своими возгласами, всегда неожиданными, чинных учителей. Два пастора, затянутые в тесные одежды, выходили из себя – они привыкли к безоговорочному подчинению и почитанию. С большой черной доски Лидия стирала перед приходом праведноликой начальницы имена детей, покорно ожидавших наказания за незначительные проступки, и крупными буквами вписывала свое имя. По понедельникам, после отбоя, тихо выбиралась из постели и тайком, крадучись, пробиралась в кладовую, выкрадывая остатки воскресных сдобных хлебов, обильно посыпанных сахаром.

Ее выгоняли из классов. Она возвращалась. Ее не брали на прогулки. Она гуляла одна. Сажали под арест в чулан с пауками. Она сбегала. Не помогало ничего, Лидия оставалась Лидией – неправильной русской среди правильных немецких соучениц, непокорной пришелицей с Востока среди покорных аборигенов Запада, ни на кого не похожей ослушницей среди послушных подруг.

Но именно эта непохожесть, неумение подчиняться никакому диктату вызывали любовь, восторг и преклонение будущих диаконис. Это они, когда Лидия - от томления и сердечной тоски, беспросветности и безысходности, повинуясь темному зову, идущему из самых потаенных уголков неокрепшей души - пыталась покончить с собой, дважды спасали ее. Один раз вытащили из засасывающего пруда, в другой – выхватили из-под колес мчавшегося, отчаянно воющего поезда.

Преподаватели прозвали ее «русским чертом». Прозорливые немцы угадали, что сидело внутри нее, подтачивало душу, мучило и временами не давало жить. Через много лет, в 1907 году, в рассказе «Черт», в котором в художественной форме отразятся воспоминания о пребывании в школе диаконис, ее героиня Вера, «далекая изгнанница, одинокая и дурная», на вопрос величественной начальницы – «какой злой дух вселился в тебя» в гневе выкрикнет: «Русский!»

А больше всего начальницу и пасторов выводило из себя, что эта не вписывающаяся ни в какие рамки русская была еще и необузданна и противно Господу Богу направлена в своих страстях – влюблялась в соучениц и даже не скрывала своих противоестественных влюбленностей. Это и явилось последней каплей, окончательно подточившей устойчивый немецкий камень. Лидию исключили из школы и отправили домой. Из благостного «рая» — в раздерганный «ад». Из ясной Германии — в загадочную Россию.

Учитель и ученица

Когда Лидии исполнилось 17, родители пригласили к юной, расцветшей какой-то странной, болезненной, притягательной красотой дочери молодого учителя, оставленного при университете, подающего надежды историка Константина Семеновича Шварсалона. Учитель был высок, статен, красив и красноречив. Долго и увлекательно рассказывал ученице о том, как Ромул и Рем основали Рим. Живописал про подвиги царя Туллагостиния на поле брани. Объяснял, почему императора Луция Тарквиния подданные прозвали Гордым. Лидия внимательно слушала, а потом решила поставить учителя в тупик, в упор спросив, как он относится к сегодняшнему положению дел в России. Учитель из тупика незамедлительно вышел, сказав, что относится к положению альтруистически. Она эвфемизм не поняла, он раскрыл перед ней душу и поведал о своих социалистических пристрастиях. Быть социалистом в те времена означало быть в рядах передовой интеллигенции. Интеллигенция сочувствовала простому народу и революционным идеям. Это было модно и выглядело по-фрондерски. Шварсалон перешел к повествованию начинавшей смотреть на него все с большим обожанием Лидии о лучших людях России, жертвующих всем народу, о присущих им высоких идеалах и благородных порывах, о великом и героическом деле, которым они занимаются. И чем больше Лидия смотрела на него с обожанием, тем с большим воодушевлением он говорил. Страстные речи растопили сердце неудавшейся диаконисы, первое чувство захлестнуло ее с головой, пришла пора, и Лидия влюбилась. Дело, о котором таинственно вещал К.С., увлекло ее ни на шутку, а учитель тем временем увлекся ученицей. Он сделал ей предложение, Лидия предложение приняла, сказала: «Да!» — а родители: «Нет!». Тогда она пригрозила – либо стану женой Константина, либо пойду на курсы. Родители отступили – «пойти на курсы» в ту пору означало стать «стриженой нигилисткой» — и из двух зол выбрали меньшее. Для них брак дочери с Шварсалоном был мезальянсом. Единственно, что утешало – Константин Семенович был из приличной семьи и в ближайшем будущем должен был стать профессором Петербургского университета.

К ужасу мужа Лидия восприняла революционные идеи в практическом смысле — примкнула к социалистам-революционерам, устроила на квартире хранилище нелегальной литературы и принимала «бомбистов», наивно веря, что с очередным убийством высокопоставленного чиновника или даже самого царя наступит новый порядок. Он пытался ей объяснить, что идеи, пусть и благородные, – это одно, а реальная жизнь – совсем другое, и не надо их смешивать. Для того, чтобы переделывать мир, вовсе не обязательно самому становиться революционером, а если уж приступать к переделыванию, то начинать надо с того, что вокруг тебя. Она не слушала, уходила из кабинета и опять принималась за свое. Как когда-то родители ничего не могли поделать с непокорной дочерью, пасторы со строптивой воспитанницей, так и он не сумел переломить волю и характер жены и стал искать утешения на стороне. Когда секрет стал секретом полишинеля, она возмутилась, а, возмутившись, не вступая ни в какие объяснения, хлопнула дверью, забрала детей, Костю, Сергея и Веру, и уехала за границу. Надеялась, что заграница залечит душевную рану и восстановит жизненное равновесие.

Idée fixe

Не залечила и не восстановила. Она осела с детьми во Флоренции. Заняться было нечем, мир вновь предстал перед нею во всей его обнаженности и неприглядности, абсолютно равнодушным и безразличным и к ее семейным неурядицам, и к ее стремлению переустроить его, и к желание принести себя в жертву во имя народного блага. Вновь навалилась тоска. Не английский сплин, не немецкий зензухт, а убийственная русская тоска, от которой не спрячешься, не убежишь. Жить стало страшно и ужасно, жить стало невмоготу, и единственным выходом казалось покончить с собой. Идея, поначалу смутная, постепенно превратилась в idéefixe, кружила голову, царапала сознание. Но от последнего шага уберегли дети. Оставить их было некому и не на кого, лишить матери, единственной точки опоры в этом неустойчивом мире, посчитала деянием бесчеловечным и безнравственным, а потому продолжала жить и мучиться как и прежде, пока в ее жизни не появился Вячеслав.

Навстречу судьбе

По пути в Вечный город к ней заглянул добрый русский приятель Иван Гревс. Найдя Лидию в неизбывной тоске и мрачной меланхолии, он посчитал необходимым вывести ее из этого разрушающего человека состояния и предложил познакомить с замечательным молодым человеком, блестяще образованным ученым и начинающим талантливым поэтом Вячеславом Ивановым, к которому он направлялся.

Обжегшись на молоке, она дула на воду и поначалу от этой поездки решительно отказывалась, но потом, поддавшись уговорам Гревса, уступила. Она думала, что делает шаг навстречу Ивану, а оказалось судьбе.

В Рим приехали утром, в полдень встретились с Вячеславом. Солнце стояло в зените, было жарко и душно и даже от Тибра не несло прохладой. От зноя решили укрыться в небольшой траттории. Заказали кьянти, минестру, пасту, пизу по-неаполитански, овощи и фрукты и еще много самой разной снеди и устроили по случаю знакомства лукуллов пир по-русски – с разговорами обо всем и ни о чем и долгим сидением за столом. С первых же слов Лидия и Вячеслав почувствовали необыкновенную близость друг к другу, ощутили духовное родство. Она ожила, оживилась, повеселела и стала даже шутить, он отвечал ей в тон, Гревсу лишь иногда удавалось вставить словечко. Вскоре он почувствовал себя на этом пиру лишним и исчез, радуясь в душе за Лидию.

Они его исчезновения и не заметили, они вообще перестали что-то замечать вокруг, потому что были совершенно одни в этом пропитанном солнцем городе, вольно и прихотливо раскинувшемся на семи холмах. Меж ними пробежала искра, искра высекла огонь, огонь опалил две истосковавшиеся по любви души.

Наконец они выбрались из-за стола, и пошли гулять по булыжным мостовым. Вячеслав показывал ей Колизей, Палатин, Ватиканский дворец, читал стихи и увлеченно рассказывал о деяниях древнеримских императоров, а она улыбалась – с этого все начиналось и с Константином. И слушала и не слышала, смотрела на него и не могла оторвать взгляд от темно-синих глаз, открытого умного лица, тонких складок на лбу и в ответ делилась с ним тем, как, желая помочь униженным и оскорбленным, увлеклась революционными идеями и даже завела конспиративную квартиру, на которой прятала революционеров.

Потом было расставание — долгое, печальное, она с детьми должна была возвращаться домой в Россию.

Что спасет мир

Петербург встретил низкими холодными северными облаками и неприятным секущим мелким дождем. Вновь навалилась тоска, но теперь уже по Вячеславу, по Риму, где она испытала столько счастливых мгновений. Все валилось из рук, она пробовала что-то писать, но ничего не получалось. Квартира была завалена нелегальной литературой, но ее увлечение революционными идеями пошатнулось. Мир таков, как он есть, может быть, его еще можно в чем-то исправить. Но человека?

А Вячеслав, боясь, что она примется за старое, писал ей, что для того, чтобы помогать сирым и бедным, вовсе необязательно состоять в какой-нибудь тайной организации, что главный долг человека – найти себя, узнать, какого он духа. И неужели она думает, вопрошал он ее, что политические заговоры и впрямь могут изменить человеческую жизнь, а красота обладает меньшей силой воздействия на всех нас, чем политика? И просил не переделывать общество, а заняться лучше пением.

Лидия некоторым советам Вячеслава вняла и повесила у себя в комнате открытку Венеры Милосской, но портреты видных революционеров все-таки не сняла. Подпольщики, углядев в этом кощунство, возмутились, сочли ее поступок вызовом своим убеждениям – красота никогда не спасет мир! – и начали доказывать революционную правоту, убеждая ее отправить «Венеру Милосскую» в подвал. Она отказалась, произошел спор, она продолжала стоять на своем, нелегалы ушли ни с чем. Отношения прервались, а через год, на вырученные от продажи небольшого одноэтажного дома деньги она вновь уехала с детьми во Флоренцию… Учиться пению.

Три дня в Риме

Но певицей ей стать было не суждено. Таланта к пению итальянские учителя в ней не обнаружили и посоветовали заняться другим делом.

Она поселилась рядом с Вячеславом, который с женой и ребенком к этому времени перебрался на жительство из Рима во Флоренцию, и стала частой гостьей в их доме. Жена Дарья поначалу ничего не замечала, а когда заметила, предпринимать что-то уже было поздно. Тлевший на дальнем расстоянии огонь меж любящими в непосредственной близи разгорелся и потушить его никому из троих было не по силам. Лидия пыталась себя сдерживать, но все было напрасно. Дарья опустила руки и не предпринимала никаких шагов. Вячеслав попытался спастись бегством в Рим, куда он поехал якобы для археологических раскопок, но разлуки не выдержал, и через два месяца вызвал к себе Лидию письмом.

Она немедленно примчалась, и опять они, как и в первую свою встречу, бродили по Вечному городу, и опять были Колизей и Палатин. Через несколько лет после нелепой смерти Лидии Вячеслав, вспоминая об этой прогулке, напишет:

Наш первый хмель, преступный хмель свободы

Могильный Колизей

Благословил: там хищной и мятежной

Рекой смесились бешеные воды

Двух рухнувших страстей.

Страсти рухнули, началась новая жизнь. Три дня, что пробыла Лидия в Риме, они не расставались ни на час. И решили, что больше не расстанутся никогда.

По возвращении из Рима Вячеслав признался жене в том, что ей было уже давно известно, но при этом покаялся, сказал, что влюблен в Лидию безумно, что ничего не может с собой поделать. Дарья, смирившись с тем, что произошло, покаяние приняла и отпустила его душу на волю.

В начале нового столетия они после долгих европейских скитаний, мужем и женой вернулись на родину, в Петербург.

Трагический зверинец

Она давно искала свое предназначение в жизни и нашла его в литературе. Рождение писательницы Лидии Зиновьевой-Аннибал произошло в 1904 году, когда она опубликовала трехактную драму «Кольца», известность со скандальным оттенком – в 1907, когда она издала книгу «Тридцать три урода». Написанная в форме дневника женщины повесть не привлекла бы внимания, если бы ее героиня не была лесбиянкой. За что и зачислена была по ведомству порнографической литературы. Лидию упрекали в том, что она провозглашает культ «лесбосской любви» и проповедует «утонченный разврат». А она хотела в литературе ответить на вопросы, которые мучили ее с Вячеславом в жизни – является ли любовь чувством деспотическим, имеет ли право один человек безраздельно обладать другим. Ее не поняли, она пошла дальше и издала «Трагический зверинец» — сборник рассказов, в котором в художественной форме воплотила воспоминания о детстве и отрочестве. Название книги было символичным – ее героиня Вера, в которой угадывалась сама Лидия, воспринимала мир как трагический зверинец, основанный на лжи, насилии и жестокости, зверинец, с которым невозможно примириться. Книга имела успех у читательской публики, отзывы критики как всегда были противоположными. Они решили отдохнуть от житейской суеты и литературных споров и уехали в Загорье, заброшенное местечко Могилевской губернии.

«Мы две руки единого креста»

Им хотелось тишины и уединения, побыть как когда-то в Риме, одним, наедине друг с другом. Неподалеку от дома начинались густые непроходимые леса, в которых вдруг, неожиданно, открывались поляны. Перед домом лежал кое-где посверкивавший зеленью пруд, на его поверхности бесшумно плавали кувшинки. Они катались на лодке, ходили по ягоды и грибы, на душе было хорошо и счастливо, им показалось, что они сумели вернуть молодость, которую вернуть невозможно…

Перед самым отъездом Лидия тяжело заболела скарлатиной. Заразилась, когда помогала крестьянским матерям ухаживать за больными детьми. До ближайшего фельдшера скакать было несколько дней пути. Доскакать не успели…

Ее последние слова были: «Возвещаю Вам великую радость: Христос родился».

Холодное тело перевезли в Петербург и похоронили в Александро-Невской Лавре.

На похоронах было много народу и цветов. На черной траурной ленте Вячеслава было написано: «Мы две руки единого креста».

P. S.Константин Шварсалон в 1913 году женился на певице, в дальнейшем учительнице музыки Марье Дмитриевне Виноградовой. Как сложилась его судьба после прихода большевиков к власти, неизвестно.

P. P. S. Вячеслав Иванов в 1910 году женился на дочери Лидии и Константина Вере. Через год посвятил ушедшей цикл стихов «Любовь и смерть» в книге «Cor ardens». В 1924 u выехал из Советской России в Рим, где и умер в 1949 году.


Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская