Жизненный путь С.В.Завадского

Жизненный путь С.В.Завадского
Осенним сентябрьским днем 1921 года они уходили из города. Поручик с женой, юнкер (оба врангелевца) и гродненский мещанин Степан Владимирович Завистовский. Почти одновременно они покинули город, так как дольше оставаться им было нельзя.
Они уходили пешком. Только изредка подвозила их до ближайшей деревни какая-нибудь телега. Нигде в деревнях не встречали они вражды. Путникам всюду давали приют. Зоркий крестьянский глаз безошибочно определял, кто они такие.
Завистовскому на ум приходили тютчевские слова:
Из края в край, из града в град
Могучий вихрь людей мятет.
И рад ли ты или не рад –
Не спросит он. Вперед, вперед!
 
Там, у границы, дальше, каждый был волен идти, куда ему заблагорассудится. Завистовский держал путь в Польшу. По чужому паспорту мещанина переехал границу сенатор Сергей Владиславич Завадский – известный правовед, талантливый переводчик, исследователь русского языка и литературы, общественный деятель.
О нем и пойдет рассказ, который основан на материалах личного архива С.В. Завадского, хранящегося в Центральной научной библиотеке СТД РФ.
 
Сергей Владиславич (не Владиславович, так как по его лингвистическим соображениям, «вович» – это полонизм) родился 18 февраля (по старому стилю) 1871 года в Казани, которая в те времена была городом помещичье-университетским. Его отец, активный деятель эпохи великой судебной реформы, Владислав Ромулович в то время служил товарищем прокурора Казанской палаты, а прокурором окружного суда в те же годы был известный Анатолий Федорович Кони. Завадские жили в Казани с ноября 1870 года по июнь 1873г. Здесь в доме Печенкиной, что на Малой Красной улице, и появился на свет Сергей.
Свою родословную Завадские вели от польского дворянского рода Рогаль-Завадских. «Род этот может быть назван древним: достоверно, от сына к отцу и далее, возводимый до самого начала ХVI столетия, он по преданиям восходит даже до XI, до времени первого крестового похода. Позже он дал двух когда-то известных ученых (медика Станислава, ректора Краковского университета при Сигизмунде II Августе, и юриста Федора) и двух дипломатов (одного посла)… – писал Завадский в своих автобиографических заметках. – Наша линия (грудовская) давно переселилась из Малой Польши сперва на Волынь, а затем в Подолию». (РОЦНБ, д.2, л. 7-8).
Отец – Владислав Ромулович Завадский (1840-1910) окончил юридический факультет Московского университета. Увлекшись судебными уставами, он посвятил себя судебной реформе 1864 года. В 1873-1879 гг. Владислав Ромулович был председателем окружного суда в Саратове, затем – старшим председателем в судебных палатах, последовательно, Саратовской, Харьковской и Московской. В 1889 году на него были возложены подготовительные работы по введению новых судебных установлений в Прибалтике. В 1894 году он назначен директором второго департамента Министерства юстиции, потом – управляющим межевой частью на правах товарища министра, а с 1900 года – первоприсутствующим сенатором департамента герольдии.
Мать – Надежда Сергеевна, урожденная Писарева (1841-1915), была родом из дворянско-купеческой семьи. Окончила Александровский институт в Москве.
«Моя мать, бывшая любимицей деда, большою любовью бабушки не пользовалась. <…> Добрая, но вспыльчивая, как дядя Евгений (и передавшая мне свою вспыльчивость), – писал в своих воспоминаниях Сергей Владиславич, – гораздо более мягкая сердцем, чем на язык (писаревский язычок и я, к сожалению, унаследовал), домовитая и хозяйственная, строгая к себе и к другим, Надежда Писарева, недавняя институтка, шесть лет проведшая взаперти, обнаружила много здравого смысла и стойкость <…>. Мать мою с юности влекло к медицине, она хотела ехать в Цюрих, но ее желание натолкнулось на упорное сопротивление матери». (РО ЦНБ, д.3, лл. 152-153).
Писаревы, – дворяне тульской и московской губернии, – жили в собственном доме на Третьей Мещанской улице. (Кстати, известный критик Дмитрий Иванович Писарев родом из Тульской губернии.) Когда Владислав Ромулович Завадский познакомился с семьей Писаревых, дом на Мещанской был продан, и жили они на Остоженке у брата бабушки.
Венчание родителей С.В. Завадского состоялось в церкви коммерческого училища 9 (21) октября 1866 года.
В своем кратком жизнеописании С.В.Завадский писал: «по народности – русский, по вере – православный, по отцу – подолянин, по матери – москвич». (РО ЦНБ, д. 47, л.3).
Детство провел Сергей вместе с младшей сестрой Софьей в доме родителей. (Старшая сестра Надежда рано скончалась от менингита.)
Впоследствии Завадский вспоминал о своем детстве: «Шел мне седьмой год; на столе у отца лежала азбука Толстого и «Первая первинка» Даля, а мать говорила, что нечего торопиться. Я бы, пожалуй, и не стал торопиться, но была русско-турецкая война… Вокруг меня, малыша, все говорили о войне, все читали газеты и местные, и, конечно, столичные… Ну, как тут не захотеть немедленно же выучиться читать. И вот раз утром я взял со стола у отца азбуку Толстого и не отстал от матери, пока она не показала всех букв. Хоть азбука и была Толстого, но мать стояла за звуковую методику, и это мне помогло: я обошелся без слогов. И с тех пор испытываю двойственное впечатление от слов: те слова, которые я читал, ранее их не слыша, лишены окраски, а те, которые я слышал до того, как увидел их напечатанными, у меня все окрашены. «Цветной слух», о чем я узнал только студентом». (РО ЦНБ, д. 2, лл. 17-18).
Среднее образование Завадский получил в Первой саратовской, Третьей харьковской и Пятой московской гимназиях. (В начале двадцатого столетия в пятой гимназии учились В.В. Маяковский и Б.Л. Пастернак.)
В 1889 году он окончил гимназию с золотой медалью. В аттестате была отмечена его любовь к русскому языку и литературе. Однако, о склонности к классической древности в аттестате ничего не было сказано. Хотя значительное влияние оказал на Сергея Владиславича учитель древних языков, директор гимназии Александр Николаевич Шварц (1848-1915). Он был профессором греческой словесности Московского университета, а в 1908-1910 гг. занимал пост министра просвещения. Уже в гимназии, в пятом классе, Завадский начал переводить Софокла и Катулла.
(Следует сделать небольшое отступление от последовательного рассказа и заметить, что в 1906-1916 гг. в петербургском научно-популярном вестнике античной литературы были напечатаны стихи поэтов Катулла, Горация, Марциола в переводе Згадай-Северского. За этим псевдонимом скрывался С.В. Завадский.)
Все детство Сергея Владиславича прошло под впечатлениями, связанными с судебными делами, которые вел отец. Именно под его влиянием он поступил на юридический факультет Московского университета, который окончил за четыре года.
Первые годы пребывания в университете Завадский интересовался экономикой. Он был прилежным участником практических занятий по политической экономике и статистике знаменитого профессора Александра Ивановича Чупрова, слушал лекции блестящего знатока экономики Ивана Ивановича Янжула.
Позже в Праге Завадский вспоминал:
«Но отчетливо-ясные мысли Чупров искусно воплощал в отчетливо-ясные слова, делая научный подъем для слушателей почти незаметным, – правда, ценою осторожного выпрямления искривленных в жизни линий…
Я чрезвычайно дорожил возможностью работать на практических занятиях у Янжула, принимал в них деятельное участие в течение двух лет и всю жизнь благодарю его за то, что он не позволял читать доклады по тетрадке, а заставлял говорить с кафедры и тем приучал к публичным выступлениям. И еще сердечное спасибо ему: он приглашал нас к себе, в свою квартиру, описанную Андреем Белым, заставленную шкапами и заваленную книгами, и охотно снабжал научными сочинениями на четырех языках. Помню, как он, узнав, что я немного разумею по-английски, дал мне на первый раз Тойнби и Торольда Роджерса с непременным наказом использовать их для ближайшего доклада, чем и заставил меня втянуться в чтение английских ученых книг в подлиннике» (РО ЦНБ, д. 2, л.23).
Позднее Завадский увлекся гражданским правом. Николай Павлович Боголепов (будущий министр народного просвещения) читал курс по римскому праву; Нерсес Осипович Нерсисов знакомил с торговым правом; Юрий Степанович Гамбаров учил гражданскому праву; Николай Андреевич Зверев преподавал историю философии права.
Будучи студентом юридического факультета, Сергей Владиславич прослушал курс лекций на историко-филологическом факультете. Он усердно посещал лекции легендарного В.О. Ключевского по русской истории; занимался на семинарах у выдающегося филолога, исследователя русского языка А.А. Шахматова. Вот что в дальнейшем Завадский писал в своей автобиографии: «…слушал Ключевского, Виноградова, Герье, Брандта, Стороженко, Алексея Веселовского, Грота, Лопатина, Троицкого и других. Еще гимназистом знаком был с Шахматовым и под его воздействием занимался в университете очень ревностно русским языком» (РО ЦНБ, д. 47, л.1).
Уже на занятиях в университете обнаружились разносторонние интересы Завадского. Что, безусловно, и наложило отпечаток на всю дальнейшую его деятельность в эмиграции.
Блестящие способности С.В. Завадского были оценены: он был удостоен диплома первой степени за работу «Вечный и потомственный наем. Опыт исторического обозрения и юридической конструкции института» и оставлен при университете для подготовки к профессорскому званию.
Однако Сергею Владиславичу не суждено было сделать университетскую карьеру. Отец, видя, как сын разбрасывается, настоял на том, чтобы он записался в кандидаты на судебные должности. После возвращения из научной заграничной командировки (1893-1894) Завадский работал в качестве кандидата на судебные должности при петербургском суде и в комиссии по пересмотру судебных уставов.
В 1897-1906 гг. Завадский занимал уже пост товарища прокурора в Москве и Петербурге, прокурора в Великих Луках и Новгороде. «В этих пушкинских краях началась моя прокурорская служба: я два года был товарищем прокурора псковского окружного суда по островскому участку», – свидетельствовал Завадский. (РО ЦНБ, д. 2, л.52).
В 1906 году Завадский был назначен членом Петербургской судебной палаты, после чего занимал должность обер-прокурора уголовного и гражданского кассационного департамента Сената и председателя департамента санкт-петербургской судебной палаты. При министре И.Г. Щегловитове Завадский не пользовался милостями Министерства Юстиции, так как его считали левым.
В 1915 году его назначают прокурором Петербургской палаты. Так, случилось, что именно при Завадском был убит Григорий Распутин. Преступление это вызвало среди властей некоторую растерянность.
Государственный аппарат уже тогда работал с перебоями. Положение Завадского как петербургского прокурора палаты оказалось очень щекотливым. Об этих событиях Сергей Владиславич подробно рассказал в своих воспоминаниях «На великом изломе», опубликованных в книгах восьмой и одиннадцатой «Архива русской революции» за 1923 год.
Только 19 января 1917 года Сергей Владиславич был назначен сенатором гражданского кассационного департамента.
«В прокуратуре он занимал редкое место: он принадлежал к числу тех почти не существующих прокуроров, которые интересуются гражданским правом и своими заключениями по гражданским делам. Он избрал гражданские дела, что, кажется, не делал ни один прокурор. Давал обстоятельные мотивированные заключения. Недаром он кончил затем свою судебную службу обер-прокурором гражданского кассационного департамента правительствующего Сената», – так характеризовал судебную деятельность Завадского журналист Николай Николаевич Чебышев, сам бывший сенатор и бывший прокурор в Киеве и Москве. («Возрождение», Париж, № 3683 от 4 июля 1935 года).
Одновременно со своей служебной деятельностью Завадский читал лекции по гражданскому праву в Александровском лицее (с весны 1913 года) и много писал в журналах «Право», «Вестник гражданского права», «Журнал Министерства юстиции» и других периодических изданиях. В свое время А.М. Горький намеревался напечатать его перевод трагедии Софокла «Царь Эдип» в издаваемых писателем «Летописях», но переводчик не пожелал.
Вскоре после февраля 1917 года Временное правительство предложило С.В. Завадскому должность первоприсутствующего гражданского кассационного департамента, а 11 марта А.Ф. Керенский по рекомендации Горького назначили его товарищем председателя Верховной следственной комиссии по расследованию преступных деяний представителей старого режима. Председателем комиссии был популярный тогда адвокат Н.К. Муравьев. «Задачи Муравьева были безбрежные: он думал об истории. Мои гораздо скромнее: я думал о правосудии и о судьбе лиц, уже лишенных Керенским свободы в ожидании нашего расследования. В голове у Муравьева предносился будущий, чуть ли не ученый, труд о недостатках павшего режима. В моей голове копошились планы беспристрастного и быстрого следствия», – так вспоминал С.В. Завадский в 1923 году. (РО ЦНБ, д. 1, л.80). По утверждению лиц, близко наблюдавших деятельность Завадского и комиссии, он «вел себя корректно, не поддаваясь бурлившим тогда революционным течениям» (РО ЦНБ, д. 53, л.7).
Считая, что комиссия не отвечала требованиям следствия в рамках существующего законодательства, Завадский вскоре решил выйти из ее состава. Во второй половине мая он был уволен, но продолжил работу в Комиссии по восстановлению судебных уставов.
«О подготовляемом большевиками вторичном восстании нечто положительное я впервые услыхал еще в начале октября 1917 года от доктора И.И. Манухина, – сделал такую запись Завадский, уже находясь в эмиграции. – Думаю, что не ошибаюсь в указании времени, во всяком случае, ясно помнится, что сказал он мне об этом не перед самым выступлением большевиков. У Манухина тогда бывали все постоянные сотрудники «Летописи» Максима Горького; а потому в осведомленности говорившего у меня сомнений не возникло, да и знал я его за человека основательного и на редкость правдивого, и сообщал он свою новость со сдержанным вниманием, как бы в ожидании чего-то неизбежного, но загадочно-жуткого» (РО ЦНБ, д. 1, л.83).
В среду 25 октября состоялось так называемое департаментское заседание, на котором Завадский выступил с докладом. На подобные заседания выносились трудные дела, которые не разрешались прямо ни законом, ни судебными прецедентами и требовали умственного напряжения. Этому заседанию предшествовали два совещания: первое – в присутствии всех обер-прокуроров и сенаторов-докладчиков; второе – сенаторов и обер-прокуроров, которые следили за делом.
Октябрь покончил с Сенатом. 28 ноября сенаторы нашли сенатские двери закрытыми. Поэтому в начале 1918 года бывший сенатор С.В. Завадский покинул Петроград и переехал в Харьков, недалеко от которого был расположен хутор, принадлежавший его жене.
В Харькове Завадский записался присяжным поверенным, а в мае министр юстиции М.П. Чубинский от имени украинского правительства, возглавляемого гетманом П.П. Скоропадским, предложил Сергею Владиславичу войти в кабинет министров. Вскоре Завадский выехал в Киев и стал товарищем министра юстиции, членом последнего состава украинского правительства при гетмане. Завадский состоял государственным (державным) секретарем правительства Скоропадского на Украине. В частности, ему принадлежит авторство манифеста гетмана, в котором высказывалась мысль, что освободившиеся от большевистской власти Украина и Россия должны объединиться на основе федерации.
С осени 1919 года Завадский работал товарищем председателя особой комиссии при главнокомандующем Вооруженными силами Юга России по расследованию злодеяний большевиков.
Эмигрантский период в жизни Завадского начался с Польши, где ему пришлось перебиваться частными уроками. В апреле 1922 года Завадский получает приглашение от Комитета по обеспечению образования русских студентов в Чехословацкой республике занять вольную профессорскую вакансию. (Виза была оформлена еще в октябре 1921 года). 6 мая Сергей Владиславич приехал в Прагу, где в то время при участии выдающихся русских ученых основывался Юридический факультет. На факультете Завадский стал читать курс гражданского права и в течение ряда лет являлся заместителем председателя куратора.
В письме к жене (находившейся в Москве и приехавшей в Прагу позже) Сергей Владиславич сообщал: «Я стараюсь учиться чешскому языку. Выговор у меня ужасный, но уже фразу я умею построить. Надеюсь, что к осени буду говорить. Впрочем, еще весною ждут выступления коммунистов, и до осени далеко. Я беру уроки чешского языка со Струве (Петром Бернгардовичем. – В.Н.) и Зайцевым (Кириллом Иосифовичем. – В.Н.), даровитым приват-доцентом административного права. <…> Кстати, вспомнил. Скажи Клаве (падчерице Завадского. – В.Н.), что в одной со мной квартире поселились профессор И.И. Лапшин и что в Праге живет профессор Н.О. Лосский. Значит, для занятий Клавы философией у нее могут быть настоящие советы от двух знаменитостей, ни в чем не согласных друг с другом». (РО ЦНБ, д. 37, л.л. 1-2).
В Праге Завадский широко развернул свою деятельность и принимал активное участие в общественной жизни пражской русской колонии. Его имя пользовалось заслуженным уважением.
Сохранился адрес, преподнесенный Завадскому студентами первого выпуска Русского юридического факультета 16 июня 1924 года. Вот текст этого адреса:
«Дорогой Сергей Владиславович!
С грустью расставаясь сегодня с дорогим для всех нас факультетом, мы невольно устремляем свои взоры назад, в прошлое, и это прошлое – на протяжении двух последних лет – так тесно связано с Вашим именем, что образ Ваш почти не сходит с экрана наших воспоминаний.
Вы были для нас не только профессором гражданского права, но и вдохновенным учителем жизни, искусно вплетавшим в свои лекции и беседы все неисчерпаемое богатство своей научной мысли и жизненного опыта. Под обаянием Ваших слов, увлекавших красотою и смелостью мысли и искренним одушевлением, мы постепенно восприняли Ваши идеалы как что-то родное и близкое нам самим.
Но Вы учили нас не только словами, а и всей силой нравственного влияния своей исключительной личности.
С благоговейным восторгом и невольным изумлением смотрели мы здесь на подвиг Вашей жизни, и этот высокий пример сильнее слов бунтовал наши мысли и чувства, опьяняя желанием следовать ему, хотя бы в мере возможности для наших сил.
Всегда близкий и доступный, всегда чуткий и отзывчивый на наши нужды, – Вы были всегда нашим защитником и другом, которого не нужно было даже просить о поддержке, ибо и без наших просьб Вы знали, что нам нужно.
Готовясь ныне вновь после короткого перерыва окунуться в бурное море жизни, мы уносим в душе неизгладимое воспоминание о Вас как о высоком примере человека и гражданина, посвятившем всю свою жизнь беззаветному служению Праву и Родине, – воспоминание, которое в нашем сознании претворяется в норму должного, становится для нас идеалом – заветом.
Примите же, глубокоуважаемый и дорогой Сергей Владиславович, эти искренние слова не только как выражение нашего к Вам уважения и любви, но и как торжественное обещание остаться до конца верными тем высоким идеалам права, которые Вы сумели заложить в наши сердца» (РО ЦНБ, д. 43).
Среди подписавших этот адрес были поэт и писатель С.М. Рафальский, будущий приват-доцент Русского юридического факультета С.Н. Смирнов, герой цветаевских поэм К.Б. Родзевич и многие другие.
Здесь, в Праге, Завадский получил возможность продолжать свои научные и преподавательские занятия. Он преподавал в Русском народном (свободном) университете, в котором являлся товарищем ректора и где руководил кружком «Ревнителей русского слова». В чешском Коммерческом институте читал русский язык и литературу.
Но несмотря на преподавательскую работу, отнимавшую у него много времени и сил, Сергей Владиславич не оставил научных занятий по своей специальности, о чем свидетельствует целый ряд исследований и статей на юридические темы.
Это выпуски лекций по гражданскому праву, читанные на Русском юридическом факультете и изданные в 1923-1929 годы. Это статьи в журналах, в частности, в «Современных записках». В 1924 году С.В. Завадский совместно с Н.Н. Алексеевым, А.В. Маклецовым, Н.С. Тимашевым подготовил и выпустил в свет двухтомный сборник «Право советской России». Сборник был переиздан на немецком языке в Тюбингене.
По роду своей деятельности правоведа Завадский был вызван в качестве эксперта по большому гражданскому процессу в Америку. В 1933 году он провел в Нью-Йорке около двух месяцев. Сохранились письма Завадского к жене, в которых подробно расписаны встречи и беседы Сергея Владиславича с людьми, связанными по процессу. Но кроме истории процесса в письмах сообщено о чтении им лекций и докладов на различные темы: о Тургеневе (14 мая), о Грибоедове (21 мая), «Право и правда» (22 мая), о Чехове (26 и 27 мая) и др. Вот небольшой отрывок из письма от 7 мая 1933 года, рассказывающий о встрече с пианистом и дирижером, профессором Джульярдской музыкальной школы Александром Ильичем Зилоти:
«Вчера вечером обедал у Зилоти и опять чувствовал себя среди старых друзей. После обеда с ними в концерте. Великолепное знание музыкальной школы. Прекрасный зал. Первый квартет какого-то Наджинского (Naginski) ни к чему: музыка из головы; второй номер – рояль и скрипка – мил, хоть немного сентиментален, – композитор – молоденькая американочка; третий – и четвертый номера русского Павла Нордова очень хороши, что-то оригинально свежее, из души и в душу идущее: квартет и потом рояль со старинным оркестром. Нордов играл на рояле отлично, подражая манерами Рахманинову. И другие исполнители были на высоте.
Анекдот, рассказанный Зилоти со слов Листа. Лиcт играл в Зимнем дворце перед Николаем I. Царь заговорил с соседом. Лист прекратил игру. Царь спросил почему. Лист: «Quandlˈempereurparle, toutlemondesetait» (Когда император говорит, все молчат). Царь сперва улыбнулся, но сейчас же нахмурился и сказал: «MrLisztvotrevoiturevousattend». (Господин Лист, карета ждет вас). Пришлось Листу немедленно ехать к себе в гостиницу, а за ним туда адъютант: в 24 часа покинуть Россию». (РО ЦНБ, д. 37, л.52).
Постепенно Завадский становился незаменимым членом пражской русской колонии. Он пользовался всеобщей любовью и авторитетом. Всюду он помогал. Никому не отказывал в совете и поддержке как в личных, так и в общественных делах. Завадский принимал деятельное участие в научных съездах, часто выступал с докладами и публичными лекциями не только в Праге и почти во всех больших городах Чехословакии, но и в Париже, Берлине, Белграде, Нью-Йорке, Софии, Риге, Таллине. Его выступления на разных собраниях, съездах, вечерах, увлекали и очаровывали не только своим содержанием, но и высоким мастерством слова.
Завадский был первым председателем Объединения русских юристов. В 1923-1924 годы он – председатель Союза русских писателей и журналистов в Чехословакии, затем – почетный член Союза. С 1924 года Завадский – председатель Комитета по улучшению быта русских писателей и журналистов.
В 1926 году издательство «Пламя» (Прага) выпустило первый и единственный сборник Союза русских писателей в Чехословакии – «Ковчег». Сборник был издан под редакцией В.Ф. Булгакова, С.В. Завадского и М.И. Цветаевой. Кроме того, Завадский являлся членом Комитета «Дня русской культуры».
Он был человек, Цветаевой чтимый. «Мой Завадский», – так называла она Сергея Владиславича. В письме от 2 ноября 1924 года к писательнице и журналистке Ольге Елисеевне Колбасиной-Черновой (1886-1964) Марина Ивановна писала: «Есть у меня новая дружба, если так можно назвать мое уединенное восхищение человеком, которому более 60 лет… – но дружба в моих устах, только моя добрая воля к человеку» (Цветаева М. Собрание сочинений в 7 тт. М.: Элли Лак, 1995. Т. 6. С. 684).
С 1925 года в течение трех лет Завадский состоял товарищем председателя, а с 1929 года по март 1932 года – председателем Русской академической группы, а также членом правления Союза русских академических организаций, затем – с 1930 года – товарищем председателя Союза.
Готовилась постановка «Дела по обвинению инженера Кислякова в убийстве Тамары Незнамовой» (по роману писателя Пантелеймона Романова) с участием журналистов С.И. Варшавского, К.К. Цегоева, актрисы и поэтессы Т.Д. Ратгауз, актрисы и педагога К.П. Макаевой (младшей падчерицы С.В. Завадского) и других. Подготовка этого примерного судебного процесса шла при участии Завадского. Весь сбор от постановки поступал в пользу Объединения русских юристов в Праге.
В конце сентября 1928 года в Белграде проходил общеэмигрантский Первый съезд русских писателей и журналистов. От Союза писателей и журналистов в Чехословакии в его работе принял участие Сергей Владиславич Завадский. Он сделал доклад по вопросу защиты авторских прав.
Уже на второй день съезда (26 сентября) Сергей Владиславович выступил на торжественном собрании, посвященном 100-летию со дня рождения Л.Н. Толстого.
В эти же дни в Белграде проходил съезд Международного литературно-художественного союза. Эта ассоциация защищала авторские права. В состав русской делегации был включен Завадский.
В 1929 году на IV съезде Русских академических организаций Завадский читал доклад «Не новое, и не старое правописание, а новейшее».
14 сентября 1930 года в Софии открылся V съезд Русских академических организаций за границей, на котором он выступил с сообщением «Об отчествах от собственных имен на -слав». Вот его впечатления от первых дней работы съезда:
«Поезд опоздал, даже на полтора часа. Встретили нас Шавальский и другие члены организационного комитета, городской голова Вазов, другие нотабли, студенты, гимназисты, бойскауты. Речей, слава Богу, не было, но снимали. <…>
Сегодня утром было торжественное открытие съезда в Национальном театре. Бесконечные и утомительные приветствия, но среди болгарских речей были превосходные и умилительные. Потом в Академии наук первое заседание для выбора президиума. Предложены были в товарищи председателя Ясинский (Михаил Никитич, профессор Люблянского университета. – В.Н.), Анцыферов (Алексей Николаевич, доктор политической экономии и статистики, Париж. – В.Н.) и я. Я попросил вместо меня выбрать старика Тютрюмова (из Юрьева) (И.М., профессор права Юрьевского университета. – В.Н.). Выбрали всех четырех. Образовали комиссию». (РО ЦНБ, д. 37, л.22).
Остановлюсь еще на одном аспекте общественной деятельности Завадского. В январе 1925 года Общество студентов малороссов и белоруссов «Единство русской культуры» обнародовало декларацию о своем учреждении.
А в марте 1928 года в Праге было создано русское издательское общество «Единство». Председателем общество был избран С.В. Завадский, а секретарем И.О. Панас. О своем участии в товариществе заявили Н.И. Астров, С.И. Варшавский, С.И. Гессен, П.Д. Долгоруков, К.И. Зайцев, А.Ф. Изюмов, А.А. Кизеветтер, И.И. Лапшин, Н.О. Лосский, В.Я. Мякотин, П.Б. Струве и другие. Общество ставило своей задачей печатать и распространять научные и популярные книги по истории литературы, этнографии, истории, обществоведению.
Вот начало воззвания, с которым обратились председатель и секретарь общества к деятелям русской, украинской и белорусской культуры о литературном сотрудничестве: «Давно наболевший и жгучий вопрос о сложных национально-культурных взаимоотношениях трех главных ветвей единого русского народа стал за последние тяжелые годы, исполненные внутренних срывов и внешних толчков, одной из самых важных и животрепещущих проблем, зловеще угрожающих судьбам всего народа нашего в целом и каждой его части в отдельности.
Центробежные стремления уже не останавливаются на пороге естественной защиты культурных своеобразий и не ограничиваются понятною борьбою за подлинную децентрализацию, а страстно направлены ко всемерному языковому, культурному и государственному расколу, охватывающему все более широкие круги малоросской и белорусской общественности и все более поощряемому и поддерживаемому извне.
Разъединительные течения эти лишены достаточных оснований не только строго научных и исторических, но и просто оправдываемых жизненною целесообразностью, питаются воспоминаниями об одних лишь старых обидах и поддерживаются недостаточным знакомством с нашим прошлым и его уроками. Для того, чтобы в меру сил противодействовать самоубийственным попыткам расчленения русского племени, в Праге Чешской учреждается издательское общество «Единство». (РОЦНБ, д.46, л. 1).
Завадский считал, что надо бережно относиться к богатому наследию, полученному от прежних поколений. Знание прошлого своего отечества, опыт русской революции способствовали тому, что Завадский видел научно-патриотический смысл в деятельности Русского заграничного исторического архива в Праге, созданного в 1923 году. Поэтому логическим завершением его общественной работы стало избрание его членом Совета архива (1932-1933), а после смерти известного историка и деятеля А.А. Кизеветтера Завадский был избран Председателем Совета (1933-1935).
Сергей Владиславич отдавал этому учреждению много времени и сил до самых последних дней своей жизни. К этому времени архив находился в ведении Министерства иностранных дел Чехословацкой республики. Руководство архивом осуществляла его дирекция; Совет архива – общественное и научное руководство. Учитывая все это, Завадский составил так называемый «Наказ Совету Русского заграничного исторического архива в Праге» и 15 ноября 1934 года собрал Совет для рассмотрения наказа (сохранился текст этого наказа в архиве Завадского).
Значительный научный интерес для уяснения исторических взглядов Завадского представляют его работы последнего периода жизни. Это лекции по истории русских городов «Новгород и Псков» и выступления по случаю 62-ой годовщины со дня отмены крепостного права в России, 100-летия вступления в силу Свода законов Российской империи, и статьи, посвященные Русской Православной церкви и законам Российской империи, прокурорскому надзору и прокуратуре и др. Завадского всегда интересовала не только правовая тематика русской истории, но и культурный ее контекст, в частности, русский язык и литература. Он писал о неточностях в передаче быта у Толстого, Достоевского. Спорил с литературоведами, в частности, о дате рождения В.Г. Белинского. Разысканная метрическая запись о рождении критика еще не является абсолютно точной, так как сам критик и его друзья отмечали этот день на несколько дней раньше. «Наши метрики утверждали не столько событие рождения или смерти, сколько событие крещения или погребения», – делал вывод Сергей Владиславич (РОЦНБ, д.9, л. 7).
Из более поздних писателей ему близок был Чехов, в котором он видел продолжение пушкинской линии русской литературы. По его словам: «Гении – это высокие горы, а где есть горные вершины, там есть и горная цепь. Явление гениев – патент на благородство того народа, соками чьей культуры они воспитаны» (РОЦНБ, д.15, л. 28).
Именно язык для Завадского был выразителем души народа, а русская литература – выразительницею народного гения. Он шел от элемента языка, слова, к достижениям художественного творчества, которое отражал сам народ. «Каждый народ заслуживает своего языка, – писал Сергей Владиславич, – и, прибавлю, своей словесности. И если правда, что видимое лицо русского народа хуже русского языка и русской словесности, то отсюда только следует, что видимое лицо народа не является его подлинным лицом: действительность беспощадна и часто не позволяет развернуться природным свойствам вовсю, в настоящий их рост» (С. В. Завадский. Русский человек в русском слове. // Сб. «Крестьянская Россия». Т. V-VI, Прага, 1923. С. 3-22).
Прежде всего статьи и лекции Завадского поражают логикой, словесным мастерством, художественной отделкой, эффектной концовкой, афористичностью. Вот, к примеру, только три его афоризма:
«Договорить в искусстве – значит нередко испортить»;
«Критика чаще ошибается, чем стойкое читательское суждение»;
«Душа скрипача в смычке, душа поэта в его синтаксисе и стиле».
Все сохранившееся в его архиве подготовительные заметки, наброски, статьи отражают процесс подлинной художественной творческой работы Сергей Владиславича.
Он не испытывал вкуса к политической деятельности, но считал гражданским долгом в трудный период истории участвовать в общественной жизни своими лекциями, статьями.
В Праге Завадский жил деятельной творческой жизнью. Он много писал. В его архивах сохранились наброски и заготовки к статьям о культуре, образовании, национальных особенностей русского характера. Говоря о правовом воспитании молодого поколения, Завадский высказал следующую мысль: « Совсем иная задача: не учить праву, а воспитывать в духе права, так вести учеников, чтобы у них образовались бессознательные навыки правильного поведения в человеческом общежитии, – этим, как оно ни трудно, обязана заняться средняя школа» (РО ЦНБ, д.5, л. 2-8).
Он постоянно выступал с докладами, лекциями, сообщениями: то на Русском юридическом факультете с рассказом о деятелях Временного правительства Ф.Ф. Кокошкине и А. И. Шингареве; то на собрании общественности в связи с присвоением библиотеке Земгора имени Т. Масарика; то на юбилее Вас. Ив. Немировича-Данченко; то на церемонии освящения Храма на русском Ольшанском кладбище; то на собрании, посвященном юбилею Гете и т.д.
Имя Сергея Владиславича Завадского хорошо было известно в эмиграции, и, в частности, на Подкарпатской Руси. По просьбе Общества имени А.В. Духновича и Учительского товарищества Подкарпатской Руси Завадский составил грамматику для русских школ и таким образом, что она удовлетворяла требованиям местных наречий и не противоречила общим законам литературного русского языка. К сожалению, обстоятельства оказались сильнее и не дали воспользоваться ею.
Завадский без преувеличения был выдающимся знатоком русской литературы, языка. Он замечательно разбирал лингвистические казусы. Он переводил на русский язык стихи древних классиков. В его архиве сохранились неопубликованные переводы трагедий Софокла и Эсхилла, стихотворений Катулла. Сергей Владиславич читал лекции и писал статьи о красоте русского языка. Его целью была борьба за очищение языка не только от искажающих его нововведений, но и от всего того, что в него проникало, нарушая его правильность, за последние двести лет благодаря влиянию иностранцев, ошибкам филологов и т.п.
С.В. Завадский готовил в печати «Словарь ошибок, неточностей, спорных вопросов и неудачных заимствований в живом русском языке, устном и письменном». К сожалению, этот труд не был закончен.
Завадский не был профессиональным филологом. Для него язык был важен как орудие передачи мысли. Поэтому еще один замысел был у Завадского: написание руководства по теории словесности. О том свидетельствует его статья «Новое определение драмы в свете романов Достоевского», опубликованная в сборнике «О Достоевском». (том I , Прага, 1929, с 145-152).
Особо заслуживают внимания его лекции в защиту кириллицы. Они были направлены против тех, кто считал ее устаревшей и полагал латиницу более совершенной для русского языка.
Горячий поклонник Пушкина, видевший в нем высочайшее проявление русского духа, Завадский считал, что развитие русской литературы, несмотря на гений Толстого и Достоевского, отклонилось от просветленной стихии Пушкина. Пушкин был для Завадского «источником живой воды». Так и называлась одна из статей, посвященных Пушкину.
Он писал о языке Грибоедова, выдвигал тезис о «романтичности» Гоголя и его особой «душевной искренности». Он говорил о простоте и изяществе тургеневского слова. В частности, речь его «Тургенев как человек и писатель» была произнесена в Софии. «Вечное у Тургенева, – писал Сергей Владиславич, – его любовь к человеку, его ясная простота художественных образов и языка, его лиричность, музыкальная доверчивость его произведений» (РО ЦНБ, д.13, л. 13).
Завадский обращался к двум вершинам русской литературы, Толстому и Достоевскому. «Страшной глубине наглядности» Толстого он противополагал «страшную глубину мысли» Достоевского. В этом отношении интересны его статьи «К познанию личности Толстого» и черновые заметки о Толстом. Его занятия Лесковым и Салтыковым-Щедриным остались не реализованными в набросках лекций и статей «Н.С. Лесков», «Пародия Достоевского на Салтыкова-Щедрина», «Салтыков-Щедрин».
Имя Завадского в русской эмиграции было заметным. В подтверждение этих слов приведу свидетельство поэта, беллетриста и критика Алексея Алексеевича Фаринича, окончившего философский факультет Пражского университета и преподававшего тогда в русских гимназиях Ужгорода и Пряшева.
«Помню в 1930 году Сергей Владиславич читал лекцию о Тургеневе, – вспоминал Фаринич. – На ней он восхищался новым русским словом, внесенным в литературу карпатороссами: русскость. После этой лекции я решил занести ему свои пробы пера. Тогда еще в языковом вопросе я колебался: писать ли по-русски? по-украински? или вытворить карпаторусскую смесь на украинско-русских основах? К моему стыду, я старался писать на такой смеси. Но были у меня вещи и на литературном языке. С ними я зашел к Сергею Владиславичу. Несколькими меткими фразами он мне привил совсем другой вкус к языку. Он во мне зажег страстную любовь у русскому, правдивому языку. После этого краткого свидания я сжег все свои русинские произведения и пошел новыми путями» («Наш путь». Ужгород, от 9 июля (26 июня)1935г.). К слову следует заметить, что уже после смерти Завадского А.А. Фаринич опубликовал свою повесть «Железная роза» (1935) и издал сборник стихов «Снопик» (Пряшев, 1939).
 
Такая самоотверженная, неустанная деятельность естественно не могла не отразиться на здоровье Сергея Владиславича, которое и без того подтачивала болезнь сердца. Еще в 1933 году он составляет предсмертное письмо.
«Чувствуя приближение смерти, благодарю чехословацкий народ, оказавший мне и моей семье приют и помощь, и всех взыскавших меня добрым делом, добрым словом и добрым вниманием, в первую очередь мою жену, которой я больше всего обязан (и для которой у меня в столе особое письмо); и прошу тех, кого я обидел делом, словом, мыслью простить меня; и тех, кто будет распоряжаться моим погребением, озаботиться, чтобы оно было как можно беднее, чтобы на гроб не возлагали венков (лишняя трата, особенно горькая при отчаянном положении многих русских) и чтобы над могилой не произносили речей (лишняя задержка в ходе обряда, особенно опасная для присутствующих зимой).
Сергей Завадский» (РОЦНБ, д.51, л. 3).
Но еще оставалось два года и по-прежнему из своей квартиры в доме № 27, что на Бучковой улице, «медленно спускался по лестнице, останавливаясь и осторожно переводя дыхание, высокий, больной сердцем, тоже седобородый человек, с изящными манерами, с утомленным и немного скорбным лицом» (Мейснер Д. Миражи и действительность. М., АПН. 1966. С. 207).
Сергей Владиславич скончался от болезни сердца 2 июля 1935 года в своей квартире. Его похоронили на Ольшанском кладбище в Праге. Исполняя волю почившего, провожавшие его в последний путь молчанием воздали дань уважения этому замечательному человеку. Смерть Завадского была большой нравственной потерей для русской эмиграции.
Бывший ректор Московского университета, профессор Карлова университета Михаил Михайлович Новиков, задумываясь над судьбой русского ученого на чужбине, невольно обращался к его творчеству. «Наш долг, – писал он, – заключается в том, чтобы не дать поблекнуть этим письменам, сохранить их свежими и неприкосновенными дальнейшим поколениям».
За свою жизнь Сергей Владиславич Завадский сделал немало. Он оставил нам свои воспоминания; работу о своем отце, известном деятеле эпохи судебных реформ; статьи по праву, литературе, языку; переводы Софокла и Эсхила; стихи и письма. Написанные лаконичным емким языком, многие из них представляют интерес и для нас.
Особо следует остановиться на работе Завадского «О российском и русском многоединстве», которая явилась логическим продолжением исследования о языке и литературе. Автор, анализируя словарь русского народа, фактический материал истории культуры, последовательно приходит к мысли не только о триединстве русского, украинского и белорусского народов, но видит и «единые корни многоединой, во множестве единой общерусской культуры». Именно в этом многоединстве заключен дар судьбы. И разрушать общий российский дом есть дело злое.
Ниже печатается текст выступления С.В. Завадского «Об национальных особенностях русского народа» в дни Русской культуры в Праге по рукописи, хранящейся в его архиве.
 
 
 
 
 
 
 
Сергей Завадский
О НАЦИОНАЛЬНЫХ ОСОБЕННОСТЯХ РУССКОГО НАРОДА
 
Пушкина любят сравнивать с Протеем1, дивясь его умению перевоплощаться. Но нельзя не сказать, что он Протея совмещал в себе с Антеем2, почерпавшим новые силы от соприкосновения к родной почве. И потому в день праздника русской культуры, овеянного великим именем нашего Пушкина, живее, чем обычно, тянет вдуматься в отличительные свойства русского народа.
Познать свой народ столь же трудно, как познать самого себя. Иногда видишь в себе того, кем хочется быть, а иной раз – того, кем страшно стать. Так для нас, размышляющих о своем народе, одинаково легка или переоценка, идущая в колее Тютчева и Достоевского, или недооценка по следам раннего Чаадаева.
А совестливо разобраться в том, что такое мы, не прихоть, – это насущная потребность. Откуда же нам почерпать надежные указания? Свидетельства со стороны также не лишены пристрастия, а если и беспристрастны, то почти всегда или не свободны даже от забавных и досадных ошибок, или скользят по плоской поверхности. Выход один: обратиться к свидетельским показаниям своего же русского происхождения, но таким, которые чужды умышленности. Русские – они видят не извне, а изнутри; неумышленные – они, конечно, не служат рупором ни самолюбованию, ни самобичеванию. Так и отдельный человек всего лучше выявляет свою сущность сам, но когда о том не думает: вырвется у него случайное слово, и встал он перед вами во весь рост. Целые россыпи достоверных, властно убедительных свидетельств о русских народных свойствах таятся и в недрах русского языка, да и русской литературы, там, где она не преследовала сознательной характеристики; и нам давно пора заняться своеобразным горным делом на Урале и Алтае родного слова: работа увлекательная и плодотворная, но и требует совместной деятельности многих лиц, и я в качестве одинокого старателя могу протянуть вам сейчас лишь несколько небольших самоцветных камней на раскрытой ладони.
У каждого народа есть своя окраска идеала государственного бытия. Самый идеал, может быть, и от умственных ухищрений, а окраска его обычно – от простодушия. И русская окраска государственного идеала вскрывается без труда. Сопоставьте привычные эпитеты: вечный Рим, прекрасная Франция, немецкая верность, старая веселая Англия и святая Русь. Наименование Руси святою идет от стародавних времен, и громко говорит, что именно предки наши считали стержнем государства: не военную мощь, не государственную прочность, не красоту природы и жизненного уклада, не уют домашнего очага, не веселый и бодрый дух, даже не верность в повседневном обиходе, а праведность, святость. Не могли наши предки считать Русь святою во действительности осуществленной: нет, святая Русь, это Русь только возможная в будущем, маячащая огоньком в конце долгого и трудного пути; да со святости никто и не начинает: святость нельзя отождествлять с неведением греха, святость – преодоление греха, победа над ним, святость не по сю сторону непобежных для народов, как и для каждого человека, падений, а по ту сторону их. Но знаменательно, что русским людям исстари полюбилось больше всего равнение на святость. Так было и до самого последнего времени: когда Русь давно уже стала Россиею, в темной толще населения, не российского (признание государства), а русского (признание племен), среди людей, не знавших даже первой буквы в азбуке отвлеченного мышления, жил все тот же идеал государственности. По крайней мере, художественное прозрение Гоголя заставило его вложить в уста свахи высшую, по ее мнению похвалу русскому языку: «все святые говорили по-русски»3. Когда испанцы называют свой язык божественным, а португальский – языком цветов. Тут ясно звучит: так прекрасны эти языки, а наивные слова гоголевской свахи совсем иного звучания наш язык удостоился. Я не ставлю вопроса, хорош ли идеал государственной святости и насколько он оказался для нас достижим. Святость в ином понимании ведет к отрешению от повседневности, да и во всех пониманиях она цель не из легких – своего рода попытка подняться на вершину Эвереста, где еще ни разу не была нога человека. Но душевное устремление к святости и притом не личной, а соборной, к святости всей земли и всей землей, во всяком случае такого, что наличность его можно отметить с чувством глубокого удовлетворения. И если русский народ когда-то охотнее видел святость в уменьи умирать за родину, чем жить для родины, если он не усмотрел святого во Владимире Мономахе4, все силы отдавшим преуспеянию страны, а признал святым Юрия II5, только искупившего свои вины перед Русью мужественною смертью в день гибели русской независимости, то можно ли к этому отнестись с окончательным осуждением? Жизнь в непрестанном и плодотворном труде на пользу родины часто важнее, а иногда и не легче смерти за родину, но жертвенность смерти резче и ярче поражает воображение. Подвиг служения родине не смертью, а жизнью осознается и оценивается всеми народами. Сравнительно поздно, и к чести нашей будь сказано, что русские люди уже в лице Александра Невского6 почтили святость неустанной работы для отечества. Как бы то ни было, освящение земного небесным русские ставили выше чем, например, французы. Достаточно сравнить, что христианами-крестьянами мы называли всю народную трудовую массу, тот слой народа, который по преимуществу, считал Христовым и Л. Толстой; тогда как французы христианами называли слабоумных. Не удивляйтесь моему утверждению; оно не так произвольно, как может показаться: кретин по-французски звучит crétin7; а это лишь изменение слова chrétien8. И самые задушевные легенды наши создавались все тою Русью, которая не устает томиться по святости. Я не буду останавливаться на старом и таком весеннем сказании о граде Китеже9, погибшем для того, чтобы спастись, опустившемся на дно для того, чтобы и самому возвыситься и возвышать всех, кто способен возвышаться. Оно общеизвестно, и если верхним слоям русского народа напомнил о нем Римский-Корсаков10, то в народной толще оно не умирало. Но гораздо важнее, что в народе нашем снизу доверху не умерла и до сих пор потребность творить новые легенды: доказательство этому – сказание о старце Федоре Кузьмиче11. Сомнительно, чтобы Федор Кузьмич был императором Александром I-м, но несомненно, что общенародная жажда видеть царя искупившим свой грех неслыханным подвигом. Самоотречение подлинно благоухает Святою Русью. И невольно верится, что современное отпадение России от своего векового идеала ныне так тяжко искупаемое всеми нами, скоро будет искуплено и останется в народной памяти только как дурной сон.
Русские создали огромную самодержавную монархию, и до самого последнего времени в России оставалось сословное деление граждан. Известный санкт-петербургский профессор Дювернуа12 любил говаривать, что недаром наш Х[ристос] И[исус], св<ятой>] зак<он> прежде начался не с личных, а с семейственных прав: не ранее, как в семье член того или иного сословия становился просто гражданином. А с другой стороны, русских считают демократами и упрекают в излишнем индивидуализме даже анархизме. Явное противоувлечение, не так ли? И как из него выйти?
Лучший ответ и тут дает русский язык. Существование сословий в любом государстве не показательно: возникнуть и удержаться сословия там или здесь могли по множеству причин, лежащих вне народного характера; но для нас, русских, важно, что язык наш так и не выработал дворянской частицы, и это отсутствие звуковых отличий дворянского имени от недворянского вскрывает отсутствие сословных перегородок как чего-то существенного в самом уме народа. И мы не только обошлись без дворянской частицы, но и титулов у нас не было: тогда как японцам пришлось впору вся лестница западно-европейского титулованного дворянства, к нам удалось привить с Запада лишь два титула – граф и барон – и то искусственно, и то несовсем: по крайней мере, баронский титул преимущественно, почти исключительно вводился из-за границы, вместе с его носителями, в готовом, так сказать, виде. И русский титул князя – кстати молвить, тоже иноземного происхождения, как и титул царя – значил в петербургский период только то, что носитель его нисходит от властителей, но не расценивался очень высоко: и чин боярина звучал, по-видимому, внушительнее. Да и позже, уж в России, как и на Руси; никто у них не оказался в состоянии вчувствоваться в княжеский титул: народ шутливо звал князьями всех татар-старьевщиков, а правительство кого только не подтверждало в княжество. Восточные князья наряду с рюриковичами, гидеминовичами и новопожалованными крупными государственными деятелями. Самое название дворян в сравнении с французским noble13 показывает, что мы отличали благородство от одного рождения во дворянстве и видели в дворянине лишь состоящих при дворе, государстве, что было суровая школа для введения в берега их индивидуализма, близкого к анархизму, в чем повинен и такой титан, как Л. Толстой.
Русские почти непрестанно воевали. И у нас, на протяжении нашей, свыше, чем тысячелетней истории, храм Януса14 почти не затворялся бы, как и в Риме. Русскою кровью обильно окрашены и камни Финляндии и подступы к Царьграду, поля Италии, горы Швейцарии и просторы Манчьжурии, от русской крови червонела вода и в Балтике, и в Архипелаге, и в Тихом океане. Русское мужество, русское умение смотреть смерти в глаза общепризнанны: еще Фридрих Великий сказал, что русского солдата мало убить, его нужно и повалить. И тем примечательнее русская отвага, что бывало нередко отрешена от какой-либо мысли о посмертной славе: не думали, конечно, передать свое имя векам ни те два солдата, которые вызвались лечь в промоину где-то в горном ущелье Кавказа, чтобы по ним были перевезены пушки, ни те два матроса, которые потопили себя вместе с «Стерегущим», открыв его кингстоны, чтобы не отдать своего миноносца японцам. Сам собой напрашивается вывод о воинственности русских. Он и почитается без спорным. Но так ли это?
Немецкое volk15 и общеславянское в русской обработке полк одно и то же слово, и разное значение немецкого и русского звучаний заставляет признать, что предки немцев были неизмеримо воинственнее: славяне отличали в народе особо вооруженных людей, а у немцев вооруженные люди были весь народ. Еще показательнее для русских слово мир: оно значит собственно покой, а мы так называем искони безмятежное людское общение, притом разной ширины захвата, от сельской общины до вселенной. Не говорите, что римляне гордо провозглашали paxRomana16: они этими словами выражали замирение всех народов силою римского оружия: tu, regereimperiopopules, Romane, momento17.
А русский человек очевидно думал не о paxRossica18 не о замирении народов под русскою властью, а об изначальном мире человеческого сожительства, лишь прерываемом беспокойством и беспорядком ссор и войн. Любопытно кстати сравнить русское «война» с немецким «krieg»19 (вспомните значение глагола erkriegen20 и особенно с румынским «разбой» (так называется война по-румынски). Мало вам показаний языка? Но вот вам показания и словесности.
Каково положение русской женщины?
Таково свидетельство о положении русской жизни, даваемое русским языком. А вот неумышленное свидетельство русской литературы. Из этого безбрежного моря я могу взять лишь несколько примеров. Остановите ваше внимание на том, что Пушкинская Татьяна умнее и человечнее Евгения Онегина; и капитанская дочка Мария Ивановна, эта героиня, так и не догадавшаяся о своем героизме, непомерно крупнее молодого Гринева; на что Наташа Ростова выше ростом всех в своей семье; что и на Анну Каренину не только муж ее, но, коненчно, и Вронский должны смотреть снизу вверх.
Бытовое, а быт слагается не только изнутри, то также – и очень чувствительно – извне, под влиянием тяжелых, иногда непомерно тягостных условий жизни. Существенно не то, что гипербатов много у Пушкина, но стихи у многих вызывают сомнения: размер или рифма, говорят, требуют иногда необычайно расстановки слов. Так вот пример Тургеневского текста, первого, какой показался мне, когда я наугад раскрыл роман «Дым»: «Сообразив, какие mitetwasAccuratesse21 из этого факта можно извлечь выгоды».22
 
Далеко мне еще до конца. А пора кончать. Знаю, меня могут упрекнуть в пристрастном подборе беспристрастных свидетельств о свойствах русского народа. Если пристрастием называть предпочтительную любовь к своему, то я такого упрека не боюсь. Перспектива чувства не менее естественный закон, чем зрительная перспектива. Каждый исторический народ имел право гордиться собою, почему бы мы отказали себе в этом праве? А закрывать глаза на свои недостатки: Боже мой!
В дни нашей молодости я опасливо вслушивался в обличения, которые можно почерпнуть из сокровищ русского слова: и не хотел, а влекло, необходимо: великий народ – бойся своей жрицы.
Но теперь на празднике нашем, когда мы, в годину величайших русских несчастий, любуемся, как пушкинский старый рыцарь, блеском золота народной русской культуры – я убежденно твержу: несчастный народ, всегда помни, что ты велик. И я бы охотнее сказал вам сегодня еще о том удивительном русском свойстве, которое я называю многоединством: русская народная песня – хоровая, вершина русского романа – сплетенье в одно нескольких романов, а то даже и сочетание нескольких равноправных голосов. Не монолог автора, а смежный, но целостный диалог, балет – тоже порождение своеобразности контрапункта – объединение в органически целое: музыки, сюжета, движений, мнений и красок. Не так уж трудно единство для тех, кто поет в унисон, но хоть и трудно сохранить и в многоголосности нашей единство, хоть и возможны тут срывы, но справедливо видеть в срывах только анархизм? Что удалось нам в искусстве, может быть удастся и в жизни национальной и государственной, тогда мы бросим наши попытки петь в унисон с чужого примера. Вот, что бы я сказал вам, если бы – если бы доказательства мои, хоть и не фантазия из области искусства, не вышло бы здесь из области одного слова, вопреки заглавию моей речи, да и все и времени больше не осталось.
 
 
 
 
1. Протей – морское божество в древнегреческой мифологии, обладающее способностью предсказания. Согласно Вергилию мог принимать различные обличия.
2. Антей – в греческой мифологии – великан, сын Посейдона, получивший невообразимую силу от соприкосновения с матерью Геей-землей.
3. «Все святые говорили по-русски» – слова свахи Феклы Ивановны из комедии Н.В Гоголя «Женитьба». (Н.В. Гоголь. Комедии. Л.-М., «Искусство», 1949. С. 114).
4. Владимир Мономах (1053-1125) – великий князь Киевский (с 1113). В «Поучении» призывал сыновей укреплять единство Руси.
5. Юрий II Всеволодович (1188-1238) – великий князь Владимирский. Возглавлял сопротивление нашествию Батыя. Основал на берегу озера Светогор град Китеж. Погиб в бою.
6. Александр Невский (1288-1238) – князь Новгородский (1236-1251), великий князь Владимирский (1252). Прославился победами над шведами (Невская битва, 1240) и над немецкими рыцарями Ливонского ордена (Ледовое побоище, 1242). Обезопасил западные границы Руси. Канонизирован Русской Православной церковью.
7. Crétin (франц.) – слабоумный, глупец.
8. Chrétien (франц.) – христианин.
9. Китеж – град, находившийся (по легенде) в северной части Нижегородской области. Исчез между 1236 и 1242 гг. во время вторжения в Россию монголо-татарской орды.
10. Римский-Корсаков Николай Андреевич (1844-1904) – композитор, автор оперы «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии».
11. Федор Кузьмич (1776-1864) – старец, живший в Сибири. Согласно романовской легенде под этим именем провел свои последние годы император Александр I (1777-1825).
12. Дювернуа Николай Львович (1836-1906) – русский историк права, юрист, профессор.
13. Noble (франц.) – дворянин.
14. Храм Януса – некогда храм двуликого бога располагался на римском форуме. Внутри храма находилась статуя Януса. Храм имел две двери, которые оставались открытыми во время войны и закрывались во времена мира.
15. Volk (франц.) – люди, солдаты, стая, народ.
16. PaxRomana (лат.) – римский мир.
17. Tu, regereimperiopopules, Romane, momento (лат). – Римлянин, помни, что ты управляешь народом.
18. PaxRossica (лат.) – русский мир.
19. Krieg (нем.) – война.
20. Erkriegen (нем.) – грабить.
21. MitetwasAccuratesse (нем.) – при некоторой ловкости.
22. «…из этого факта можно извлечь выгоду – цитата из романа И.С. Тургенева «Дым» ( И.С. Тургенев. Полное собр. соч. и писем в 15 тт. Т.9. Сочинения. М.-Л., «Наука». 1965. С. 195).

Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская