Советчик царей, оберегатель России. Полемический портрет К. П.Победоносцева

Советчик царей, оберегатель России. Полемический портрет К. П.Победоносцева
В 400-летие Дома Романовых, недавно отмеченного российской общественностью, вспоминались и чествовались не только венценосцы, но и те, кто помогал им управлять одной из крупнейших империй мира. В числе авторитетнейших государственников России последних трех царствований чаще прочих назывался Константин Петрович Победоносцев (1827–1907). Вероятно, потому, что среди деятелей высшего ранга не было у нас другого такого же, о котором бы судили столь противоречиво и при жизни, и посмертно. В советской историографии о нем утвердились суждения однозначно отрицательные. Каким же Победоносцев был на самом деле? Как случилось, что именно ему выпала честь создать исторический прецедент – при трех наших императорах оставаться их бессменным конфидентом и главным советчиком, коему доверено было стать автором важнейших государственных документов и решений?
 

 

 
 
Человек делает историю; но столь же верно и еще более значительно, что история образует человека. Человек может узнать и объяснить себя не иначе как всею своей историей.
Константин Победоносцев
 
Он дивным кругом очертил
Россию, заглянув ей в очи
Стеклянным взором колдуна…
Александр Блок
 
Коримым и обруганным вошел в историю России Константин Петрович Победоносцев. Всесильный обер-прокурор Синода кому только не досадил при жизни! Он не считал нужным утаивать свое нерасположение к недалекому, безынициативному чиновничеству, попадавшему не всегда по заслугам на высшие посты в имперских канцеляриях. Он брезгливо обходил стороной лукавцев и интриганов, льстивой толпой обступавших трон. Безукоризненно честный, благочестиво добропорядочный и высоконравственный, а еще – широко образованный энциклопедист, без книги и дня не проживавший, Константин Петрович, как и к себе, предъявлял требования завышенные ко всем, особенно к тем, кому выпадала честь править русской державой. Не трудно представить, чем отвечали осуждаемые и отвергаемые. Аура нелюбви к Победоносцеву захватывала даже тех, кто видел и понимал, какого масштаба личность более сорока лет стояла на высотах власти, оказывая чуть ли не магическое воздействие и на царей, и на правительствующие круги, и на все общество.
Колдовское, завораживающее начало как едва ли не самое броское в личности обер-прокурора Синода особо выделил и прозорливец Александр Блок в своих без конца цитируемых строках из поэмы «Возмездие» (1912). Напомним их:
В те годы дальние, глухие,
В сердцах царили сон и мгла:
Победоносцев над Россией
Простер совиные крыла,
И не было ни дня, ни ночи,
А только – тень огромных крыл;
Он дивным кругом очертил
Россию, заглянув ей в очи
Стеклянным взором колдуна…
 
И только тогда, когда «колдуна» не стало, когда открылось таимое в архивах и в руках историков оказались во множестве подлинные документы его невидной, но такой бурной деятельности на службе царям и отечеству, словно другой Победоносцев предстал перед исследователями и общественностью. Его уход, может быть, впервые заставил современников без шор и предвзятостей взглянуть на то, что же «он дивным кругом очертил», кем он был явлен России. Неужто ее «мрачным гением»? неужто «великим инквизитором»? – как итожили его жизнь и деяния вожди кровавой социальной катастрофы 1917-го.
Но нет, возобладали оценки иные в статьях и книгах XX века: «ум острый и тонкий, непререкаемый авторитет» (А.Ф. Кони), «явление необычайного порядка» (Б.Б. Глинский), «духовный вождь монархической России» (Н.А. Бердяев), «человек высокого сердца, обширного ума», «доблестный и малопонятый государственный муж» (В.В. Розанов), «символ эпохи» (Г.В. Флоровский)… Эти дефиниции, перешагнув через советизмы ленинско-сталинской поры, выдержали вековую проверку и вошли в труды ученых новейшего времени. Ныне уже редко кто, размышляя о Победоносцеве, не стремится к объективной беспристрастности, пытаясь как можно ближе подойти к правде о нем.
 
ПЕСТУН СЕМЬИ РОМАНОВЫХ
 
Карьера Победоносцева началась в 1846 году со скромной должности младшего помощника секретаря московского департамента Сената. Всего полтора десятка лет заняло его служебное восхождение от незначительного чина титулярного советника, полученного с дипломом отличника Императорского Училища правоведения, до генеральского звания действительного статского советника. В 1859 году Победоносцев защитил магистерскую диссертацию и был избран профессором Московского университета. Далее он в течение шести лет с большим успехом читал свой курс теории и практики правоведения (по мнению А.Ф. Кони, «прекрасный курс… ясный, сжатый, точный и поучительный»). В московские годы педагог и ученый создает свои капитальные труды, составившие ему имя и принесшие известность: «О реформах в гражданском судопроизводстве» (1859), «Гражданское судопроизводство» (1863), «Курс гражданского права» (ч. 1–3, 1868–1880) и др. По учебникам Победоносцева, многократно издававшимся, обучилось несколько поколений правоведов, судей, адвокатов, а также управленцев всех уровней, предпринимателей, государственных деятелей России, включая трех ее императоров.
В судьбе Победоносцева важной вехой стало его зачисление в 1861 году в группу авторитетных пестунов будущих российских венценосцев и всей семьи Романовых. Отбор выполнялся с особым тщанием. В наставники были избраны действительно светила науки, лучшие из лучших в профессуре того времени: историк С.М. Соловьев, филолог Я.К. Грот, экономисты И.К. Бабст и А.И. Чивилев, финансист Ф.Г. Тернер, военные специалисты Б.А. Перовский и М.И. Драгомиров. В дальнейшем эту группу пополнили знаток международного права М.Н. Капустин, финансист Н.Х. Бунге, историк Е.Е. Замысловский, химик Н.Н. Бекетов, экономист В.П. Безобразов, генералы П.Л. Лобко и Ц.А. Кюи.
Среди них Победоносцев едва ли не с первых уроков оказался самым доверенным лицом сперва наследника Николая Александровича, которого искренне полюбил, а затем и его братьев великих князей Александра, Владимира, Сергея и Павла. В том, что он стал для семьи Романовых близким человеком, огромную роль сыграло его незаурядное дарование педагога и навыки воспитателя, обретенные благодаря примеру отца, профессора Московского университета и писателя-моралиста. Лекции и назидательные книги Петра Васильевича Победоносцева пользовались в карамзинско-пушкинскую эпоху немалой популярностью. Сентенции, в них изложенные, сыном были усвоены еще в школьные годы.
Победоносцев-старший назидал мудро, но уж очень высокопарно, так, как это и было принято в его сентиментальный век. Вот, к примеру, образчик стиля отцовских этических прописей: «Какая любовь к истине сияет в душе того, кто лучше соглашается претерпеть все, нежели солгать! Каким доброжелательством преисполнено сердце того, кто скорее решится подвергнуть жизнь свою опасности, нежели пожертвовать спокойствием ближнего! Напрасно прибегает к безобидной лже человеческая благотворительность. Христианское правдолюбие всегда будет осуждать его» (Победоносцев П.В. Направление ума и сердца к истине и добродетели. М., 1830. Ч. 1. С. 178).
К учительным максимам отца Константин Петрович обращался постоянно, особенно в ту пору, когда и сам занялся педагогической деятельностью и стал публиковать собственные сочинения о воспитании юношества. Победоносцев даже цитировал отцовские книги (правда, без кавычек, как бы присваивая себе родительские премудрости) и, обращаясь к молодежи, рекомендовал строить жизнь в полном согласии с этими нестареющими наставлениями.
Читая Победоносцева-сына, то и дело видишь, как бережно, но совсем по-новому (другой же век!) повторяет он отцовскую манеру, завлекавшую эмоциональными витиеватостями и склонностью к философскому морализаторству. Его тексты тоже наполнены экспрессивной риторикой, а еще – стремлением к афористичности. Все это было своеобычным, непохожим на менторские приемы других наставников и оказалось востребованным. Ему удавалось добиваться наибольшего воздействия, причем не столько на умы, сколько на души, без чего, как считал он, и ум не напитается. Тут сразу соглашаешься с теми из мемуаристов, которые с восхищением написали о Победоносцеве как о талантливом учителе-проповеднике. Его высокородных воспитанников как раз и привлекал прежде всего проповеднический дар Константина Петровича, так удачно совмещенный с его энциклопедическими познаниями.
Меткие речения учителя (его афористичные статьи многократно переизданы в наше время) тотчас разносились по тетрадкам и к случаю всеми цитировались. Действительно, слушая его и читая, нельзя было не запомнить: «Ищи повсюду учителя – его смотри, с ним беседуй», «Храни себя в правде», «Чтобы приказать, надобно знать», «Кто умеет и делает на этом свете, тот спасен», «Вся тайна возрастания в силу заключается в одном слове – самоограничение», «Чувствовать полным свой час – вот счастье», «Дни ткутся на чудном станке: основа и уток его – прошедшее и будущее»…
Становится понятно, почему ученики воспринимали своего профессора всезнающим Сократом: тот ведь как раз и прославился тем, что, устраивая прогулки с учениками, остроумно отвечал на их любые вопросы и тревоги, а еще сеял сомнения – движитель познания. В наставлениях, изо дня в день внушавшихся беседами Победоносцева, люди XXI столетия без труда распознали бы постулаты науки, которой в то время еще не существовало, – эргономики с ее аксиомами научной организации управленческого искусства. Разве не полезны и сегодня такие, к примеру, рекомендации: «Править – значит быть первым работником», «Уменье найти и выбрать людей – первое искусство власти»; «Прежде чем приказывать, научился ли ты повиноваться? Прежде чем изрекать слово власти, умеешь ли ты выслушивать и слово приказания, и слово возражения?»
Сохранившаяся и опубликованная в 1920-х годах переписка (четырехтомная, но все так и не вобравшая) Александра III с Победоносцевым свидетельствует, как часто император не удерживался от того, чтобы выразить адресату не только свое дружеское благорасположение, но и благодарность за то, что судьба подарила ему такого наставника. Едва ли не в каждом его письме читаем: «Искренне любящий Вас», «Благодарю Вас, добрейший Константин Петрович, от всей души за Ваши письма, которые я с большим удовольствием читаю и рад их получать», «Вы знаете, что Ваши письма я читаю с удовольствием и часто много пользы они мне приносили и приносят», «Я Вам очень, очень благодарен за них и что мне сделало удовольствие, – что мы сходимся во многом с Вами взглядами на теперешние события».
Как известно, великого князя Александра Александровича первоначально готовили к карьере военной, и здесь он получил основательную выучку у лучших генералов, позволившую ему успешно покомандовать и полком, и корпусом, и дивизией. Но в апреле 1865 года скоропостижно скончался его старший брат и наследник престола Николай Александрович, любимец семьи, самый одаренный ученик Победоносцева, освоивший под его руководством основы государствоведения и прошедший надлежащую подготовку к тому, чтобы стать восприемником российской короны. Теперь такую же школу должен был пройти новый наследник. И в каждодневную жизнь двадцатилетнего полковника Александра Александровича вошли университетские курсы по законоведению, финансам, русской истории. Наряду с этим Александр II стал привлекать сына к участию в государственной деятельности. Цесаревича включили в состав Государственного совета и Комитета министров. Ему вменили в обязанность присутствовать на всех официальных правительственных докладах царю.
В этот ответственный период своей жизни Александр Александрович особенно остро ощутил важность того, что рядом с ним всегда был доверенный и умный советчик. А став императором, он уже не разлучался с Победоносцевым до своего последнего часа. Сам же Победоносцев был горд и счастлив тем, что его советы благодарно воспринимаются, что они руководство к действию для ученика и споспешествуют его служению России. Профессор неспешно вооружал его главной своей идеей: власть монарха и власть правительственного управления страной не должны существовать порознь. «Как будто правитель живет сам по себе, а дело управления само собою идет!» – говорил он и убеждал в том, что самодержавная власть и правительство – две стороны единой управленческой системы.
Его письма к Александру III показывают, с каким упорством он добивался, чтобы государь был максимально приближен к процессу принятия важнейших государственных решений. Только так самодержец может осуществлять действенный контроль над исполнительскими процедурами, без чего невозможно никакое продвижение вперед. Впервые Победоносцев написал об этом будущему царю еще в 1876 году: «Нет нигде, и особенно у нас в России, ничто само собою не делается, без правящей руки, без надзирающего глаза, без хозяина»; «Не верьте, когда кто станет говорить вам, что все пойдет само собою в государстве и что на том или другом положении или законе вы можете успокоиться. Это неправда».
В 1878 году, после того как была оправдана террористка В.И. Засулич, Победоносцев вновь возвращается к проблеме власти. «Дело не идет само собою, – пишет он цесаревичу, – порядок сам собою не установляется, хаос сам по себе не возвращается в гармонию. <…> Напрасно успокаивать и обманывать себя… вот примем ту или иную меру, и все придет в порядок. Надобно, изнутри, проснуться и встать, и править рулем, и работать всеми веслами и днем и ночью, чтобы провесть судно сквозь мрак и бурю». В отстраненности монарха от повседневных управленческих обременений Победоносцев видел главную опасность для государства. С этой отстраненностью ему довелось столкнуться на склоне своей деятельности – в царствование Николая II. В письмах последних лет (например, к Витте) читаем, как остро он переживал, что Россия «в плачевном состоянии», что «власть лежит бессильная, без сознания и опоры», что на его глазах привели к краху идею самодержавной государственности, так успешно утверждавшуюся Александром III.
Во многом благодаря Победоносцеву и вопреки дурным измышлениям политических лукавцев Александр III стал одним из самых образованных и преуспевших русских монархов. Он был к тому ж очень хорошо воспитан, представление об этом, в частности, дают его серьезные (и полезные!) увлечения оперой, балетом, музыкой (он и сам неплохо играл на валторне и басе). Свой досуг император посвящал также коллекционированию живописи. Собранные им полотна впоследствии стали основой Русского музея в Петербурге и Музея изящных искусств в Москве, носившего до 1917 года его имя. Александр III со всеми – от министров и генералов до малых чиновников, солдат и слуг – был вежлив, мягок, доброжелателен. Он первым нарушил традицию, существовавшую при его деде и отце, – ко всем обращаться на «ты». Он говорил собеседникам только «вы», что заставило и великих князей последовать его примеру.
Интересные подробности взаимоотношений Александра Александровича с Победоносцевым раскрывает нам их переписка во время русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Цесаревич охотно делился с наставником фронтовыми вестями и постоянно просит его писать чаще: «Что делается и говорится в Петербурге? Часто вспоминаем милую родину. Не думали мы, что так затянется война...» (8 сентября 1877 года); «Благодарю Вас, добрейший Константин Петрович, за Ваши длинные и интересные письма, которые меня очень интересуют, так как кроме газет мы ничего не получаем из России…» (31 октября 1877 года). В посланиях же Победоносцева на Балканский фронт останавливает внимание их тон. Как деликатно (не показаться бы ментором!) приглашает он царственного ученика и друга вместе подумать, порассуждать о свершающихся событиях. Цесаревич учителю – о ратных делах: ими наполнены его дни. Победоносцев же адресуется не к офицеру. Нет, он ему пишет как будущему правителю великой державы, который события должен видеть не так, как все, его долг – давать им оценку государственную.
Вот, для примера, фрагмент такого письма. Об одном из эпизодов войны Победоносцев 10 февраля 1877 года пишет цесаревичу: «Дай Боже, чтобы в эту важную минуту не сделано было нами важной политической ошибки, чтобы не затрачен был нами сразу главный политический капитал наш ради временного сохранения или приобретения второстепенных выгод. Я убежден, что всякое соглашение с Австрией, соединенное с обязательным для нас признанием прав ее на какие-либо православные земли, – дело гибельное для нас, для нашего нравственного значения на Востоке, грозящее нам в будущем страшными затруднениями. Отдавать славян православных Австрии – значит отдавать их и себя в жертву врагу хитрому, коварному, своекорыстному. Ни чести нам от того не будет, ни выгоды».
Какими-то путями эта патриотическая (славянофильская? панславистская?) рекомендация дошла до царя (верховного главнокомандующего) и была принята во внимание, потому что отвечала и его убеждениям. Как, впрочем, и убеждениям цесаревича, когда он стал императором. Забегая вперед, приведем здесь суждение одного из выдающихся мыслителей и современников Победоносцева – В.В. Розанова, высказанное в 1909 году и ставшее самым важным для понимания идеологии эпохи Александра III (историками неспроста называемой «победоносцевской»).
«Все русские, – пишет Розанов, – были подняты этим благородным Государем, который гордился более всего тем, что он был именно Русский Государь, что он был вождем и главою именно русского народа, русской державы. Он дал тип Русского Самодержца и окружил ореолом русское самодержавие. Он дал его в силе и простоте, дал без кичливости и не произнеся за 13 лет царствования, – очень благополучного царствования, – ни одной кичливой, гордой, самонадеянной фразы. И если особый характер русского царения, особый тип и дух русского царя составляет, – как учили славянофилы, – оригинальную и важную особенность русской истории, то эту особенность Александр III выразил с большою глубиною, сделал видимою для всего света и признанною всем светом. Весь свет оценил его».
И далее Розанов – о самом главном, подвергшемся умолчанию почти на столетие: «”Россия для русских” – произнес он лозунг для внутренней жизни России; но с переменами этот лозунг читался и во внешних отношениях: “Россия никого не теснит; но требую, – говорил он как Русский Царь, – чтобы и Россию никто не теснил”. Он встал стражем и властелином на ее границе, как на известной картине Васнецова – “Русские богатыри на заставе”. Всем, даже и ростом, он походил на среднего из богатырей Васнецова: и поднесенная ко лбу рука этого среднего богатыря передает даже физические приемы безвременно скончавшегося нашего северного тронного богатыря. Имя русское, авторитет русский чрезвычайно вырос за эти 13 лет. Известно, что Александр III сам лично руководил иностранною политикою, и в ней он был также сдержан, осторожен и вместе величественно значителен, как на сторожевой службе на Балканах, командуя сторожевым корпусом. Он сошел во гроб, каким взошел на трон, не изменившись, не пошатнувшись. Смерть его победила, но из людей его никто не победил. Болезнь источила его и изнурила, но события не смели коснуться тлением его трона и державы. Везде при нем выдвигались русские люди. ”Россия для русских”: как этот лозунг противоположен положению тех вещей, когда Ермолов, смеясь, говаривал, что “для преуспеяния в службе он думает переменить русскую свою фамилию на немецкую”» (Розанов В.В. К открытию памятника императору Александру III // Новое время. 1909. 23 мая).
Но вернемся к прерванному рассказу. На Балканском фронте Александр Александрович командовал Рущукским отрядом. Командовал доблестно: под его началом была разгромлена армия Сулеймана-паши. За умелое руководство боевыми операциями цесаревич был награжден орденами Святого Владимира I степени и Святого Георгия II степени. Второй орден прикрепил к мундиру сына сам император, прибывший 3 декабря 1877 г. к месту сражения. В наградной грамоте говорилось: «Рядом доблестных подвигов, совершенных храбрыми войсками вверенного Вам отряда, блистательно выполнена трудная задача, возложенная на Вас в общем плане военных действий. Все усилия значительно превосходного численностью неприятеля прорвать избранные Вами позиции, в течение пяти месяцев оставались безуспешными и, наконец, 30 ноября сего года отчаянные атаки на Мечку мужественно отбиты под личным Вашим предводительством». В реляциях особо было отмечено: турки потеряли в этих боях более двух тысяч человек, в то время как у русских погибли 4 офицера и 120 нижних чинов.
Участвуя в боевых операциях, Александр Александрович самолично убедился в одной существенной слабости русской армии – в крайней недостаточности транспорта, особенно морского, для перевозки войск и снаряжения. И по его инициативе, одобренной императором, был учрежден Комитет по устройству Добровольного флота, председателем которого назначили Победоносцева. Под его руководством прошел всенародный сбор пожертвований, на которые уже к сентябрю 1878 года удалось купить три хоть и не новых (на постройку новых ушли бы годы), но быстроходных океанских лайнера, которым дали имя «Россия», «Москва» и «Петербург». На них была осуществлена стремительная переброска наших войск из Турции на родину, где назревал очаг продолжения войны (к счастью, не вспыхнувший). Отлично проведенную операцию доброфлотовцев высоко оценил император: «Спасибо за хорошее начало». Доброфлот, возглавлявшийся Победоносцевым, стал впоследствии играть все большую роль в обеспечении торговых контактов России с другими странами.
А в Петербурге в это самое время, осенью 1877 года, был затеян громкий «процесс 193-х» народников по делу «о революционной пропаганде». «Да можно ли этим заниматься, когда война?» – возмутился Победоносцев и 10 октября 1877 года пишет цесаревичу: «Следовало бы немедленно произвести разбор всех арестантов чрез комиссию, которую составить из людей честных, знающих, не зависящих от министра юстиции, причастных к этому делу. Эта комиссия непременно убедилась бы тотчас, что многих не для чего держать, и освободила бы их». И вот ответ с фронта: «То, что Вы пишете по поводу политического процесса, который теперь, к несчастью, уже начат в Петербурге, просто возмутительно; и нужно быть таким ослом, как Пален (министр юстиции. – Т. П.), чтобы поднять всю эту кашу теперь. Я все еще надеюсь, что Государь так или иначе, но прикажет остановить это дело».
Следствие хоть и не удалось прекратить, но с учетом военного времени приговор суда, длившегося три месяца, суровым, как ожидалось, не был. Из четырех тысяч арестованных участников так называемых «хождений в народ» почти все были отпущены, лишь 28 злостных подстрекателей были отправлены в Сибирь.
Советы Победоносцева, адресовавшиеся цесаревичу, конечно же сразу становились известны императору. Скажем больше: на то они и рассчитывались. Правда, понимание находили не всегда. Вот лишь один пример. Осенью 1880 года министры Д.А. Милютин и А.А. Сабуров представили императору записку об изменениях в университетском уставе. Сабуров в дополнение к тому предложил еще и узаконить сходки студентов, утвердить их корпоративные права. В феврале 1881 года Александр II все это одобрил, проигнорировав отрицательное мнение Победоносцева. Обер-прокурор Синода (Константин Петрович стал им еще в апреле 1880 года) убежденно считал, что сходки молодежи в то очень неспокойное время опасны своим экстремизмом, антиправительственные выступления все более подогреваются политическими авантюристами, призывающими взяться за оружие и добиваться смены власти. Это его прозрение о нараставшей угрозе, высказанное цесаревичу в феврале, увы, сбылось самым ужасным исходом. И месяца не прошло, как случилось то, что ошеломило всю Россию: новое (седьмое!) покушение на царя-Освободителя закончилось его гибелью от рук террористов.
 
ИДЕОЛОГ ПАТРИОТИЧЕСКОГО КОНСЕРВАТИЗМА
 
О принятии Александром Александровичем царского венца Победоносцев отзовется обеспокоенно: «Страшно было его вступление на царство. Он воссел на Трон отцов своих, орошенный слезами, поникнув головой, посреди ужаса народного, посреди шипящей злобы и крамолы». Либеральные преобразования, изменившие социально-политический облик России и во многом предопределившие ее будущность, были прерваны смертью их инициатора. И встал главный вопрос: продолжать ли реформы, если встречаются они злодеяниями? Преступления террористов нарастали и множились нескончаемо и грозно. Одержимые безумными и несбыточными, что выяснится не сразу, идеями революционно-разрушительной ломки, теорией скоропалительной перекройки мироустройства, палачи тайных организаций погубили тогда многих авторитетных государственных деятелей России.
Александр III пришел к решению отказаться от либерального пути, едва начатого отцом-реформатором. Он избирает (вынужденно, бомбами террористов навязанный) политический курс консервативный, тот, что ориентирован на утверждение исторически сформировавшихся, временем выверенных форм государственной и общественной жизнедеятельности. Один из историков (Г.В. Флоровский) назвал этот курс «политикой обратного хода». Определяющую роль в таком выборе, кажущимся неожиданным и странным, но для страны оказавшимся поворотным, сыграл Победоносцев. Россия вскоре узнала его как теоретика русского ортодоксального консерватизма и практика теократического самодержавия. По словам Н.А. Бердяева, это был деятель, искренне и романтически привязанный к старому, традиционному быту, старой, монархической государственности, старым, устоявшимся культурным ценностям. О том, что составляло философскую и методологическую основу этого учения, Победоносцев беспрестанно писал и в статьях, и в трактатах, и в письмах, и даже в стихах (да-да, обер-прокурор Синода был и стихотворцем!). Вот как сказал он о своей любимой идеологеме в стихотворении «Старые листья», позже включенном им в знаменитый, при жизни пять раз издававшийся «Московский сборник»:
 
Срывая с дерева засохшие листы,
Вы не разбудите заснувшую природу,
Не вызовете вы, сквозь снег и непогоду,
Весенней зелени, весенней теплоты!
 
Придет пора – тепло весеннее дохнет,
В застывших соках жизнь и сила разольется.
И сам собою лист засохший отпадет,
Лишь только свежий лист на ветке развернется.
 
Тогда и старый лист под солнечным лучом,
Почуяв жизнь, придет в весеннее броженье:
В нем – новой поросли готовится назем,
В нем – свежий сок найдет младое поколенье…
 
Не с тем пришла весна, чтоб гневно разорять
Веков минувших плод и дело в мире новом;
Великого удел – творить и исполнять:
Кто разоряет – мал во царствии Христовом.
 
Не быть тебе творцом, когда тебя ведет
К прошедшему одно лишь гордое презренье.
Дух создал старое: лишь в старом он найдет
Основу твердую для нового творенья.
 
Ввек будут истинны – пророки и закон,
В черте единой – вечный смысл таится,
И в новой истине лишь то должно открыться,
В чем был издревле смысл глубокий заключен.
 
Идеологию царствования Александра III одновременно с Победоносцевым глубоко раскрывал в своих историко-философских трудах его сподвижник и выдающийся мыслитель Константин Леонтьев. «Определив фазу XIX столетия как фазу “предсмертного смешения”, – пишет о теории Леонтьева его ученик и последователь В.В. Розанов, – он захотел ей сказать, как некогда Иисус Навин о дне сражения: “Стой, солнце, и остановись, луна”. Конечно, он знал, что ничего от его крика не остановится, разве что ненадолго, слабо. Все царствование Александра III он приветствовал как эту нужную исторически “остановку”; на царствование Александра II, особенно после первых дней, смотрел, как на несчастье русское и даже как на несчастье европейское. “Люди умирают – и надо это умирание остановить”» (Из переписки К.Н. Леонтьева. Послесловие В.В. Розанова // Русский вестник. 1903. Июнь. С. 433).
Идеалы русского патриотического консерватизма овладевали умами при царе-Миротворце стремительно и, казалось, навсегда. Консерваторы-восьмидесятники подчас не без удивления, но радостно обнаруживали, что с ними заодно были многие выдающиеся умы России: от Н.М. Карамзина и А.С. Пушкина до М.П. Погодина, И.В. Киреевского, Ф.И. Тютчева, Ф.М. Достоевского. В единомыслии с ними были Ю.Ф. Самарин, И.С. Аксаков, М.Н. Катков, Н.Я. Данилевский, Ап. А. Григорьев. В последнюю треть XX столетия в теорию основных ветвей российского консерватизма – славянофильского, монархического, самодержавно-либерального, национально-патриотического – внесли существенный вклад до сих пор еще мало изученные воззрения А.Д. Градовского, Б.Н. Чичерина, Т.И. Филиппова, Вл. С. Соловьева, А.С. Суворина, Л.А. Тихомирова, Д.А. Хомякова, В.П. Мещерякова, Н.Ф. Федорова, Д.И. Менделеева, А.И. Кошелева, М.О. Меньшикова, Н.П. Гилярова-Платонова, Ю.Н. Говорухи-Отрока и других.
Оценивая эти годы, Победоносцев говорил: «Меня упрекают, будто я тяну Россию вспять. Но это неверно, а верно то, что я смотрю на Россию как на величественное здание, построенное на прочном фундаменте, с которого разные шарлатаны пытаются его стащить, чего я допустить не желаю. Фундамент этот – православие и самодержавие. Я ничего не имею против надстроек над зданием, если они отвечают фундаменту и общей архитектуре векового здания; но фундамент должен оставаться прочным и нетронутым» (Либрович С.Ф. На книжном посту. Пг., 1915. С. 319).
Каким путем пойдет Россия при новом императоре, решилось с поспешностью, поразившей современников: через неделю после воцарения Александра III – 8 марта 1881 года. Этот день мемуаристы единодушно посчитали историческим. Александр III, которого царедворцы видели только с одной стороны – человеком мягким и благодушным, в тот день явил себя жестким и несговорчивым. Ведь речь шла о вопросах, какие были не для него – для государства самыми важными. И тут император предстал таким, каким его всегда знал Победоносцев и каким его позже описал С.Ю. Витте: «Он своей наружностью, в которой отражался его громадный характер, прекрасное сердце, благодушие, справедливость и вместе с тем твердость, несомненно, импонировал…».
Заседание в «Малиновой гостиной» Зимнего дворца Александр III взялся вести лично с намерением окончательно выяснить политические позиции министров и членов Государственного совета. На обсуждение был вынесен либерально-конституционный проект Лорис-Меликова, тот самый, который Александр II успел одобрить в день своей гибели. Победоносцев на совещании выступил с неистовой (не часто выходил он из себя), запомнившейся всем речью о конституции (речь посчитали лучшей в его жизни). Выступление «Зевса-Громовержца» (так злословили позже в салонах) переломило ход дискуссии, в которой до этого преобладало мнение сторонников конституционализма П.А. Валуева, Д.А. Милютина, А.А. Абазы, Л.С. Макова. Теперь же все они потерпели полное фиаско: новый император документ не поддержал.
А за два дня до этого, 6 марта, Победоносцев отправил царю письмо, уже тогда решившее судьбу министра внутренних дел и его сторонников, – кого оставить, а кого отставить. «Не оставляйте Лорис-Меликова, я не верю ему, – убеждал царя Победоносцев. – Он фокусник и может еще играть в двойную игру. Если Вы отдадите себя в руки ему, он приведет Вас и Россию к погибели. Он умел только проводить либеральные проекты и вел игру внутренней интриги. Но в смысле государственном он сам не знает, чего хочет, – что я сам ему высказывал неоднократно. И он – не патриот русский. Берегитесь ради Бога, Ваше величество, чтоб он не завладел Вашей волей, и не упускайте времени… Новую политику надобно заявить немедленно и решительно. Надобно покончить разом, именно теперь, все разговоры о свободе печати, о своеволии сходок, о представительном собрании. Все это ложь пустых и дряблых людей, и ее надобно отбросить ради правды народной и блага народного».
И Александр III рекомендации принял, подтвердив (в который раз!) полномочия Победоносцева как своего главного советчика.
20 марта 1881 года царь снова обращается к Победоносцеву: «Пожалуйста, любезный Константин Петрович, исполните мою просьбу и облегчите мои первые шаги». Вскоре Россия узнала о главном из «первых шагов» – это был манифест «О незыблемости самодержавия». Проследим хронику появления важнейшего документа, определившего идеологию нового царствования.
Подготовку текста император поручил Победоносцеву, и тот 26 апреля представил свой проект императору. На следующий день Константин Петрович получил ответную телеграмму: «Одобряю вполне и во всем редакцию проекта. Приезжайте ко мне завтра в два часа переговорить подробнее. Александр».
Окончательный вариант манифеста 29 апреля 1881 года был оглашен министром юстиции Д.Н. Набоковым на совещании у Лорис-Меликова. Выслушав текст, участники один за другим выступили с возмущенными протестами, потребовав назвать имя составителя. В тот же день Победоносцев пишет царю: «Разумеется, я сказал, что писал я, по приказанию Вашего величества. Затем я молчал, пока они говорили, – не потому, что я не имел что сказать, но для того, чтобы они не подумали, что я говорю от Вашего имени».
Манифест приостанавливал «до лучших времен» либерально-конституционные реформы и возглашал «силу истины самодержавной власти, которую мы призваны утверждать и охранять для блага народного». Призыв к наведению государственного порядка, якобы нарушенного в предшествующее царствование, был понят членами правительства старого состава как предложение или оставить свои посты, или принять новый курс. Первыми подали прошения об отставке самые несговорчивые: министр внутренних дел М.Т. Лорис-Меликов, министр финансов А.А. Абаза и военный министр Д.А. Милютин.
Демарш высших госчиновников вошел в историю как «бунт министров». А как Александр III отнесся к афронту тех, кто был опорой его отца, мы узнаем из все объясняющей записки, которую он отправил Лорис-Меликову 30 апреля: «Любезный граф Михаил Тариелович, получил Ваше письмо сегодня рано утром. Признаюсь, я ожидал его, и оно меня не удивило. К сожалению, в последнее время мы разошлись совершенно с Вами во взглядах. И, конечно, это долго продолжаться не могло. Меня одно очень удивляет и поразило, что Ваше прошение совпало со днем объявления моего манифеста России, и это обстоятельство наводит на весьма грустные и странные мысли».
В мае все указы об отставках были подписаны. Царь и в этом государственном акте выступил миротворцем: министров-строптивцев проводил по куртуазным правилам – с почетом, с оставлением их в Государственном совете. Но радости не скрывал и поделился ею с Победоносцевым.
13 июля попросился в отставку «по состоянию здоровья» еще один «конституционалист»: председатель Государственного совета великий князь Константин Николаевич (его сменил Михаил Николаевич). За месяц до этого события, 11 июня, Александр III не без воодушевления сообщал своему младшему брату Сергею Александровичу: «Назначив почти везде новых людей, мы дружно принялись за тяжелую работу и, слава Богу, с трудом и понемногу идем вперед, и дело идет гораздо успешнее, чем при прежних министрах, которые своим поведением заставили меня уволить их от занимаемых должностей. Они хотели меня забрать в свои лапы и закабалить, но это им не удалось, и как я счастлив, что отделался от них, а в особенности от графа Лориса, который заварил такую кашу своим популярничанием с журналистикой и игрой в либерализм, что еще немного, и мы были бы накануне полнейшей революции. Не могу скрыть, что и теперь еще далеко мы не в нормальном состоянии, и много еще будет разочарований и тревог, но на все надо быть готовым и идти прямо и смело к цели, не уклоняясь в сторону, а главное – не отчаиваться и надеяться на Бога!»
В марте этого же 1881 года публично, в обстановке дискуссий и споров решалась участь убийц Александра II. В числе тех, кто требовал милосердно отнестись к террористам, оказался и Владимир Соловьев, выдающийся мыслитель, профессор Петербургского университета, сын великого историка С.М. Соловьева, которого царь почитал как своего лучшего учителя. Соловьев-младший, выступая 28 марта перед аудиторией в 800 человек с лекцией о просвещении в России XIX века, не удержался от политического заявления совсем не по теме: «Сегодня судят и, вероятно, будут осуждены убийцы царя на смерть. Царь может простить их, и, если он действительно чувствует свою связь с народом, он должен простить».
Такую же позицию занял и Л.Н. Толстой. Он обратился к Победоносцеву с просьбой передать царю свое обращение, в котором великий писатель, в ту пору уже покоренный идеями непротивления злу насилием, пишет: «Простите, воздайте добром за зло, и из сотен злодеев десятки перейдут не к вам, не к ним (это неважно), а перейдут от дьявола к Богу, и у тысяч, у миллионов дрогнет сердце от радости и умиления при виде примера добра престола в такую страшную для сына убитого отца минуту». В этом эпизоде едва ли не впервые встретились и столкнулись две правды в проблеме не только юридической: быть смертной казни или нет? В проблеме, нерешенной доныне.
Победоносцев с полным непониманием и неприятием прочитал слова Толстого о том, что убийцы царя «не личные враги его, но враги существующего порядка вещей; убили во имя высшего блага всего человечества». Обер-прокурор Синода категорически отказался исполнить просьбу Толстого, но не отверг ее великий князь Сергей Александрович (тот самый, чью жизнь оборвут на 48-м году им защищаемые террористы): он вручил-таки послание автора «Войны и мира» брату-царю и вызвал у него острую вспышку гнева. Как можно предлагать стереть из памяти мученическую смерть отца, растерзанного бомбой, как забыть предшествующую ей череду других злодеяний, учиненных революционерами: их жертвами стали десятки ни в чем не повинных людей! Это что – убийства «во имя блага человечества», как пишет Толстой? Убийство и благо, злодейство и добро – как совместить такое? Может быть, одумались убийцы, раскаялись и тем вызвали волну сочувствия в обществе? Да нет же! Вот только что царь перелистал судебные протоколы. С ними ознакомился также глава Синода и подумалось ему: неужто царь дрогнет, послушает защитников убийц, советующих простить, помиловать? Ведь вот же: не раскаялись злодеи в содеянном, вели себя вызывающе и нагло в течение всего процесса, смеялись в лицо и следователям, и судьям.
Но сомневался Победоносцев зря. «Будьте спокойны, – ответил ему Александр III, – с подобными предложениями ко мне не посмеет прийти никто, и что все шестеро будут повешены, за это я ручаюсь». И утвердил приговор не дрогнувшей рукой.
Отнюдь не покаянные воспоминания о допросах в мае – июне 1887 года участников подготовки новых терактов оставил один из них – Г.А. Лопатин. На вопрос начальника департамента полиции П.Н. Дурново: «Чем можете оправдать террор?» Лопатин ответил: «Мы другая держава. Между нашей державой и вашей державой идет война. Вы убиваете нас, мы убиваем вас». Еще вопрос: «В вашей комнате нашли две бомбы. Для кого назначались они?» Ответ: «Одна – для графа Дмитрия Андреевича <Толстого>». «А другая?» «Другая – для Константина Петровича <Победоносцева>» (К.П. Пятницкий. Г.А. Лопатин в гостях у Горького на Капри. Отрывки из дневника // Литературное наследство. Т. 95. М., 1988. С. 836). Пятнадцать террористов были тоже приговорены к смертной казни, однако на сей раз царь внял просьбам общественности и сохранил им жизнь, отправив нераскаявшихся убийц на каторгу.
Понадобились неисчислимые жертвы революционных палачей, одурманенных теориями-миражами о коммунистическом миропорядке, чтобы только на исходе XX столетия человечество осознало: остановить эпидемию политических расправ, охватившую теперь уже десятки стран, могут лишь меры решительные, беспощадные и – межгосударственные, ратовал за которые еще Победоносцев.
 
ПРАВО ГОВОРИТЬ ПРАВДУ ЦАРЯМ
 
«В его громадном кабинете, в нижнем этаже на Литейном, с письменным столом колоссального размера и другими столами, сплошь покрытыми бесчисленными книгами и брошюрами, становилось страшно от ощущения развивающейся здесь мозговой работы. Он все читал, за всем следил, обо всем знал», – вспоминает о Победоносцеве церковный публицист Евгений Поселянин (Е.Н. Погожев). О том, с каким размахом велась внешне не видная государственная работа обер-прокурора Синода, пишут почти все мемуаристы.
Об этом свидетельствуют и десятки статей ученых, опубликованные в последние двадцать лет, а также многие тексты из его обширного эпистолярного и публицистического наследия, долго остававшегося для всех закрытым. Среди них его проекты и разработки государственных проблем, адресовавшиеся царям. Они нам ныне позволяют заглянуть в тайное тайных того, кто, находясь столь долго при дворе венценосцев, вершил историю в пору предгрозовую, чреватую социальными переворотами. Судя по едва ли не каждодневным обращениям, например, Александра III к Победоносцеву, был он для него не обер-прокурором Синода, вернее, не только им.
Задумав заменить министра государственных имуществ Н.П. Игнатьева на М.Н. Островского, царь спрашивает Победоносцева: «Какого Вы мнения об этом соображении?» Изменения состоялись в мае 1881 года: Игнатьев возглавил министерство внутренних дел (правда, ненадолго), а Островский – государственных имуществ (им оставался двенадцать лет). В мае 1882 года Победоносцев советует Игнатьева заменить Д.А. Толстым, и Александр III с ним соглашается. Когда Толстой скоропостижно скончался, Александр III 28 апреля 1889 года пишет: «Потеря графа Толстого для меня страшный удар, и я глубоко скорблю и расстроен. Пожалуйста, любезный Константин Петрович, составьте мне проект рескрипта П.Н. Дурново с назначением его не управляющим, а министром внутренних дел». Здесь внимание невольно останавливается на форме обращений императора к Победоносцеву: Александр III пишет ему так, словно тот не Синод возглавляет, а председательствует в Комитете министров.
12 марта 1882 года Александр III советуется с Победоносцевым о своем намерении переместить на новые должности министра народного просвещения А.П. Николаи и главноуправляющего учреждениями императрицы Марии И.Д. Делянова. «Если Вы разделяете мои соображения, – пишет царь, – то прошу Вас очень переговорить об этом с обоими». Опять обращение к Победоносцеву не по его обер-прокурорскому чину, а как к главе правительства.
Прав был А.А. Кизеветтер, когда в 1924 году в своих политических размышлениях пришел к такому итогу: «Победоносцев – центральная фигура в правящих кругах эпохи контрреформ. Его личность властная, боевая, воинствующая представляла собой тот узел, в котором сходились все нити государственной политики Александра III. На посту обер-прокурора Синода он хотел и сумел стать фактически главою правительства, твердо и цепко сжимающего в своей руке руль государственного корабля» (Кизеветтер А.А. Победоносцев // На чужой стороне. 1924. № 4. С. 258).
Представляя в 1922 году читателям впервые публикуемую государственную переписку Победоносцева с Александром III, М.Н. Покровский (заметим: историк-марксист) писал: «Отсутствие ответов высокопоставленного адресата, понижая значение настоящего издания писем как источника, может быть, еще усиливает впечатление от них как от литературного памятника. Автор “Московского Сборника” был не последним русским публицистом по талантливости. Менее яркий и оригинальный, чем Константин Леонтьев, он был содержательнее и глубже Каткова, много живее <Н.Я.> Данилевского, спокойнее и уравновешеннее Достоевского-публициста. В этой семье он занимает, во всяком случае, свое определенное место, и говорить о Победоносцеве как о литераторе вполне возможно. Все его большие письма – а он любил писать по многу – это тщательно отделанные литературные и именно публицистические произведения – образчик своеобразной агитации, агитации, направленной не в сторону масс, а в сторону одной определенной личности, к особенностям которой агитатор и старался примениться. Как памятник придворной агитации письма не имеют соперника» (Письма Победоносцева к Александру III: В 2-х т. М., 1922. Т. 1. С. IV).
Десятилетия длилось наставничество Победоносцева, сделавшее учителя вождем охранительства и консерватизма, а царственного ученика Александра III – успокоителем нации, великим миротворцем (при нем Россия впервые не участвовала ни в одной войне), противопоставившим радикализму и революционному космополитизму идеологию монархической государственности и русской национальной самобытности.
Можно сколь угодно спорить с решениями и советами, которые Победоносцевым предлагались царям и министрам. Одно несомненно: его правота держалась на фундаменте глубоких знаний и твердых личных убеждений. Что им считалось неправильным и вредным, он обругивал страстно и беспощадно, не допуская компромиссов и половинчатых решений. Именно в критике, в осуждении чего-то или кого-то была самая сильная сторона Победоносцева. Он исходил из убеждения, что совершенных, безукоризненных решений и установлений не бывает. Потому-то и считал государственно важными критический взгляд на все и вся, выявление недостатков и изъянов, рассмотрение, лишенное лицемерных шор, решимость высказать мнение с прямотой, в которой нет оглядки на последствия для себя лично. Такое не всякому дозволялось, да и отваживался на такое не каждый. В ближайшем окружении Александра III таким был один единственный человек – Победоносцев.
Право говорить правду царям в лицо, обретенное Победоносцевым долгими годами государевой службы, современники расценивали неоднозначно. «Человек он был несомненно умный, – записал в своем «Дневнике» И.И. Толстой, – но отрицательное отношение ко всему окружению, скептицизм ко всякой теории и убеждение, что всякая перемена в социальных и политических вопросах может повести только к худшему, сделали из него отрицателя всякого новшества, всякого прогресса в какой бы то ни было области. Это был настоящий нигилист по отношению к историческому ходу вещей, и, конечно, благодаря его колоссальному влиянию и недюжинному уму, бывшему всегда к услугам реакции, он в течение 25 лет служил верой и правдой службу огромную всему политическому и социальному движению в России…»
«Это был человек, несомненно, высокодаровитый, высококультурный и в полном смысле человек ученый», – вспоминает о Победоносцеве много лет с ним работавший С.Ю. Витте и далее пишет: «Как человек он был недурной, был наполнен критикой разумной и талантливой, но страдал полным отсутствием положительного жизненного творчества; он ко всему относился критически, а сам ничего создать не мог». И заключает характеристику опять похвалами: «Тем не менее я должен сказать, что из всех государственных деятелей России, с которыми мне пришлось иметь дело <…> Константин Петрович Победоносцев был человек, наиболее выдающийся по своему таланту».
Общение с Победоносцевым, годы совместной с ним службы такое же впечатление оставили у многих современников. «…Знаток гражданского права, он при всем своем несомненно выдающемся мыслительном аппарате обладал умом исключительно аналитическим, – пишет, например, видный российский государственник Владимир Иосифович Гурко. – Разобрать любое явление, подвергнуть его всесторонней критике никто не мог лучше Победоносцева, но зато всякое творчество – результат ума преимущественно синтетического – было ему совершенно чуждо и недоступно. Тем не менее речь Победоносцева, всегда логически построенная и красиво сказанная – русским языком он владел в совершенстве, отличалась и убедительностью, и убежденностью, в особенности когда, постепенно оживляясь, он воздевал руки горе и с пафосом рисовал ужасы, которые ожидают государство, если будет принята оспариваемая им мера» (Гурко В. И. Черты и силуэты прошлого. М., 2000. С. 51).
Однако все чаще министры, сенаторы, члены Государственного совета, остерегавшиеся критических анализов и выпадов Победоносцева, прибегали к тому, чтобы проводить обсуждения без его участия. К чести Николая II, он быстро распознал эти уловки. Показателен такой пример. Когда готовились заседания Государственного совета 7 и 8 декабря 1904 г., чтобы обсудить проект расширения полномочий Сената на выборной основе, докладчик министр внутренних дел П.Д. Святополк-Мирский попытался в очередной раз обойтись без Победоносцева и обратился к царю с просьбой не приглашать его на совет. Николай II решительно отверг просьбу и позвал Константина Петровича запиской, в которой прочитывается и оценка царем личности обер-прокурора Синода, и его роль в государевых делах: «Мы запутались. Помогите нам разобраться в нашем хаосе».
Гурко, вспоминая об этих днях, пишет: «Победоносцев, как это и предвидел Мирский, горячо восстал против введения в состав Государственного совета выборного элемента». И далее напоминает другой такой же эпизод: Победоносцев «повторил то, что за 22 года до этого перед тем говорил в совещании, созванном в 1882 г. Александром III для обсуждения проекта министра внутренних дел того времени графа Н.П. Игнатьева о созыве земского собора… Он бросил прямо в лицо гр. Игнатьеву обвинение в том, что он обманывает государя, утверждая, что его предложение не изменит основ государственного строя, тогда как в действительности оно вводит конституционный образ правления, ограничивающий права государя» (Там же. С. 362–363).
Одно из последних обращений Николая II к Константину Петровичу за советом пришлось на 1905 веховый год в истории нашего государства. В феврале царь посылает своему бывшему наставнику два документа: манифест «о нестроениях и смутах» и указ Сената о петициях. Тревогой веяло от этих государственных актов. Современники усмотрели в них руку Победоносцева: невольно припоминались готовившиеся им документы времен Александра III. Как и тогда, обществу опять адресовались истинно победоносцевские обеспокоенные слова: «Ослепленные гордынею, злоумышленные вожди мятежного движения дерзновенно посягают на освященные православною церковью и утвержденные законами основные устои государства Российского, полагая, разорвав естественную связь с прошлым, разрушить существующий государственный строй и вместо оного учредить новое управление страной, отечеству нашему не свойственное». Манифест заканчивался призывом: «Да станут же крепко вокруг престола нашего все русские люди – верные заветам родной старины… к вящему укреплению истинного самодержавия, на благо всех верных наших подданных».
Ценные свидетельства оставил нам еще один деятель эпохи контрреформ – сенатор Е.М. Феоктистов, работавший более тридцати лет под началом Победоносцева: «Несомненно, что он обладал умом недюжинным, живым и отзывчивым, все его интересовало, ни к чему не относился он безучастно; образование его было многостороннее и основательное, не говоря уже об юридических и церковных вопросах, занимавших его издавна, и в литературе, и в науке, и даже в искусстве обнаруживал он солидные сведения. Он все мог понять и о многом судил верно». И тут же Феоктистов замечает: «Я не сомневаюсь, что, стоя близко к государю, он желал добросовестно исполнить свой долг, не пользовался своим положением для личных целей, что намерения его были самые благие».
Расслаблялся ли он когда-нибудь? Совершал ли необдуманности и легкомысленности? Шалил ли хотя бы в детстве? Были ль у него какие-либо пристрастия и увлеченности? Увы, нет и нет. Вот разве что Пушкин, к лирике которого он обращался всякий раз, когда одолевали суеты и тревоги. Строки любимого поэта уводили его в иные миры, где царило возвышенное, где властвовали большие страсти, делавшие человека деятельным и значительным. В эти минуты, разделенные с лучшим поэтом России, однажды родился пушкинский скромный сборничек, в который он вместе с супругой Екатериной Александровной отобрал всего-то несколько десятков стихотворений, но это были те строки, которые, как считали составители, обогащают души, дарят каждому умиротворенность, подвигают всех к активным трудам. Изданный роскошно и малым тиражом, сборник был роздан царственным и государственным особам, а также ближайшему окружению Победоносцева.
А каким он был в буднях и кем виделся другим – это совсем не заботило Константина Петровича. Застегнутым на все пуговицы, в больших черепаховых очках, прячущих проницательный взгляд, неулыбчивым, отстраненным (слушает ли? слышит ли собеседника?) – таким запомнили Победоносцева современники. И вместе с тем все отмечали: когда он заговаривал, сразу обнаруживались его недюжинный интеллект, широта знаний и еще – благорасположение к каждому, кому удавалось хоть малостью привлечь внимание всесильного и загадочного обер-прокурора Синода. Не в этих ли высоких личных достоинствах, о которых уважительно пишут все знавшие Победоносцева, кроется феномен его политического долголетия?
Напомним здесь исторический прецедент: менялись министры, уходили правительства и цари, а он один бессменно четверть века оставался «русским папой». После его отставки в 1905 году в течение последующих двенадцати лет десять (!) руководителей Синода пытались удержаться на «победоносцевском троне». Все это были опытные управленцы, даровитые государственные мужи, изощренные политики. Назовем их: А.Д. Оболенский (октябрь 1905 – апрель 1906), А.А. Ширинский-Шихматов (апрель – июль 1906), П.П. Извольский (июнь 1906 – февраль 1909), С.М. Лукьянов (февраль 1909 – май 1911), В.К. Саблер-Десятовский (май 1911 – июль 1915), А.Д. Самарин (июль – сентябрь 1915), А.Н. Волжин (январь – август 1916), Н.Н. Раев (август 1916 – февраль 1917), В.Н. Львов (март – июль 1917), А.В. Карташев (июль – октябрь 1917). В этой обер-прокурорской чехарде историки увидели зеркальное отражение тревожно нараставшей смуты, усиливавшейся расстроенности николаевского государственного аппарата. Страна ввергалась в социальную катастрофу, от которой так яростно и так дальновидно оберегал Россию Победоносцев.
В свои последние годы Константин Петрович с горечью замечал: спасительные истины о совести и Боге, о чести, о служении отечеству и своему народу угасают, уходят в тень. А на свету – торжество прагматизма, погоня за успехом, чинами и деньгами. Словно две России увиделись тогда Победоносцеву одномоментно – уходящая, такая понятная ему, и надвигающаяся, неведомая, устрашающая его. Но ему уже не суждено было стать свидетелем того, как сбудется все, что его особенно тревожило: грядет Хам, который порушит то, чему из поколения в поколение поклонялись россияне. «Грядущий Хам» – так в 1906 г. назвал Мережковский одну из своих пророческих статей, обозначив в ней приход бесовщины точно по Достоевскому. Еще недавно истово споривший с Победоносцевым, вождь русских символистов вдруг заговорил его же встревоженными интонациями:
«Милые русские юноши! Вы благородны, честны, искренни. Вы – надежда наша, вы – спасение и будущность России. Отчего же лица ваши так печальны, взоры потуплены долу? Развеселитесь, усмехнитесь, поднимите ваши головы, посмотрите черту прямо в глаза. Не бойтесь глупого старого черта политической реакции, который все еще мерещится вам то в эстетической эстетике, то в христианской мистике. Не бойтесь никаких соблазнов, никаких искушений, никакой свободы, не только внешней, общественной, но и внутренней, личной, потому что без второй невозможна и первая. Одного бойтесь – рабства и худшего из всех рабств – мещанства и худшего из всех мещанств – хамства, ибо воцарившийся раб и есть хам, а воцарившийся хам и есть черт – уже не старый, фантастический, а новый, реальный черт, действительно страшный, страшнее, чем его малюют, – грядущий Князь мира сего, Грядущий Хам».
В наши дни стали известны многие раритетные документы, в том числе относящиеся к январю – марту 1905 года, к периоду упадка влияния Победоносцева и острой письменной перепалки с главой правительства С.Ю. Витте. По словам премьера, в это время Победоносцев «падает духом и теряется в разуме». Не будучи в силах противодействовать новым преобразованиям государственного строя и приходя в ужас от разрушения «вековых устоев русской церкви и государства», Константин Петрович пытается если не остановить, то хоть задержать слишком быстрый, по его мнению, ход законодательных реформ, «недостаточно соображенных с историей и преданиями земли, с действительным состоянием общества и с потребностями быта».
Но все это оканчивалось тщетой, и Победоносцев в откровенном письме к Витте 24 марта 1905 года позволяет себе расчувствоваться: «В первые два года, когда меня изредка спрашивали, я давал ответ, по крайнему моему разумению, прямой и открытый. А затем меня уже и не спрашивали… Что касается до меня лично, то не искал никогда власти и только рад был бы от нее избавиться. Еще в прошлом году, чувствуя ослабление сил, я задумывал оставить свою должность». В ответ – вовсе нежданные откровения и Витте: «Что касается влияния на Государя, то если вы им не пользуетесь, то я не пользуюсь им еще в большей степени. За последние полтора года я с Государем виделся наедине раз шесть, а говорил два раза. Точно так, как и вы, я считал бы наибольшим счастьем – сделаться просто Витте». Тайные помышления обоих разочарованных деятелей вскоре осуществились: 19 октября 1905 года уволился от должности Победоносцев, в апреле 1906 года был отставлен Витте.
Освободившись от государственных забот, Константин Петрович остался наедине со своими учеными и литературными трудами: надо было что-то в них поправить, что-то переписать. А еще – как всегда, чтение, переводы, новые статьи. Назовем последние из трудов, коими он был занят перед тем как уйти в иной мир. Уже их названия показывают, что Победоносцев до конца оставался государственно мыслящим человеком, пытливо вглядывающимся в новую эпоху: «Заблуждения демократии», «О марксизме», наконец, важное для успокаивающейся души – «Пособие благочестивому читателю при чтении св. Евангелия».
10 марта 1907 года Константина Петровича не стало. Заупокойная литургия и отпевание были совершены в домовой церкви Победоносцевых (она на территории Воскресенского Новодевичьего женского монастыря). Овдовевшая Екатерина Александровна вспоминает: эта церковь «была детищем нашей семьи в память Введения во храм Пресвятой Богородицы и принадлежала школе, из которой выпускали учительниц церковно-приходских школ. Она была, как и все здание, голубая, расписана замечательным художником Новосильцевым, с резным иконостасом белого кипариса, а в медальонах расписаны лики русских святых детей: царевича Дмитрия, Артемия Веркольского…» После большевистского переворота 1917 года церковь была разорена. Как разорена была и память об одном из плеяды выдающихся россиян.
Из десятков некрологов выделим один, которому суждено было произвести впечатление чуть ли не на все двадцатое столетие фанатизмом ослепленного ненавистью. Это был некролог-памфлет А.В. Амфитеатрова. Известный писатель, сын знаменитого священника, которого Победоносцев хорошо знал и уважал, посмел произнести у свежей могилы слова кощунственного сожаления о том, что ни одно из покушений на обер-прокурора Синода не удалось. Хлесткие, нервные характеристики публициста пришлись очень по нутру еще только-только поднимавшим голову большевикам, а уж когда они пришли к власти, в публикациях советологов запестрели злобные титлы из амфитеатровского памфлета: «Победоносцев – ходячая дисциплина рясы», «государственный палач России», «жонглер волями высокопоставленных», «вездесущий, всеслышащий, всеотравляющий», «дикий кошмар русской истории»… Но самое удивительное то, что изобретатель этих оскорбительных метафор, неосмотрительно подружившийся с социал-демократами в начале 1900-х, вскоре сам попал под их репрессии. С воцарением большевиков сына священника не пощадили: Амфитеатров подвергся нескольким арестам, а в 1921 году он тайно и без оглядки бежал от «друзей» в изгнание и уж там намного превзошел Победоносцева в обличении экстремистской революционности, приведшей нашу Россию к ленинско-сталинской диктатуре «думающей гильотины» (П.Б. Витте).

Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская