Анаит Баяндур. Звучать - вот главное слово

Анаит  Баяндур. Звучать - вот главное слово
В мой последний приезд в Армению я побывала в Доме-музее Арутюна и Армине Галенц. Когда-то очень давно я была в их маленьком домике на окраине Еревана. Теперь на улице Галенца стоит красивый трехэтажный особняк, построенный сыном этих двух замечательных художников и тоже художником Саро Галенцем. В нем расположился Художественный музей. На втором этаже – работы Арутюна Галенца, на третьем – Армине, на первом – мастерская художника. Я давно знаю и люблю картины и Галенца, и Армине и опять с наслаждением рассматриваю их. Среди работ Армине мое внимание привлекает портрет, которого я раньше не видела. На сине-голубом фоне девушка в широкой ярко-красной юбке; на темном свитере яркие бусы; черные густые волосы схвачены зеленой косынкой. Ее лицо с правильными, утонченными чертами серьезно и задумчиво. Глубину и неординарность девушки отражают глаза – цвета фона, сине-голубые, напоминающие глаза-озера прекрасных моделей Модильяни. Конечно, я сразу узнаю ее.
Этот портрет Анаит Баяндур был написан в 1962 году. Именно такой была Анаит, когда я с ней познакомилась – в том самом 1962 году. Уже потом она стала прекрасной переводчицей и совсем потом – правозащитницей и политиком. Тогда она была студенткой 5 курса Литинститута, а меня после года работы в Армении, где я преподавала русский язык в сельской школе, взяли на работу в этот институт. Я была почти ровесницей студентов-переводчиков, а остальные студенты – поэты, прозаики, критики – были старше, так как их принимали не со школьной скамьи, а при наличии трудового стажа.
Так случилось, что, работая в деревенской школе, где дети совсем не знали русского языка, я, чтобы облегчить процесс обучения и просто из любознательности, довольно прилично выучила армянский. Ученики мои ликовали при каждом услышанном от меня армянском слове, взрослые неумеренно восторгались моими способностями. Это стимулировало, и вскоре я стала более или менее свободно разговаривать и даже научилась читать. Все это я пишу для того, чтобы перейти к нашему знакомству с Анаит. Уехав из Армении, я тосковала по ней, по армянскому языку, и однажды мой отец – критик Александр Дымшиц дал мне маленькую книжечку стихов Маро Маркарян под названием «Горная дорога», переведенную на русский язык нашими лучшими поэтами, и сказал: «Пойди в Ленинскую библиотеку, возьми эти стихи на армянском и напиши о самой книге и о переводах». Я так и сделала и, занимаясь сопоставлением переводов Звягинцевой, Петровых, Слуцкого, Мартынова и сличением их с оригиналами, влюбилась в эту поэтессу и до сих пор помню наизусть некоторые ее стихи – и на русском, и на армянском. Рецензия моя была напечатана в журнале «Звезда». И вот однажды в коридоре Литинститута ко мне подлетает девчонка, невысокая, тоненькая, с копной черных непокорных волос, за что-то меня благодарит, обнимает, целует и дарит мне духи… Я не привыкла к подобным порывам, а тут еще духи – таких серьезных подарков я не получала, – и как-то было неловко: с какой стати? Потом, познакомившись с Анаит поближе, я увидела, что дарить подарки – ее любимое занятие, больше того – это одно из свойств ее натуры, часть ее жизни. Каждый раз, уезжая куда-нибудь из Еревана, она везла полчемодана подарков, причем все они были армянского происхождения: керамика, чеканка, украшения – и всегда имели точного адресата. А в тот момент она меня так смутила, что я даже не поняла, кто эта девочка. Увидев мое замешательство, она повторила, что благодарит меня от имени своей мамы Маро Маркарян, которой очень понравилась моя рецензия, и представилась: «Нунушка». Так ее звали дома, так называли ее все мы, ее друзья, для которых ее царственное имя было слишком торжественным. Между прочим, в армянской мифологии Анахит (так пишется по-армянски и произносится это имя) соответствует греческой богине Артемиде. Недаром Анаит была такой храброй – у нее за спиной наверняка скрывались невидимые нам лук и колчан со стрелами.
Имя неспроста дается человеку. Конечно, она была Анаит: аристократичная, красивая, блистательная, гордая. Но при этом была она и Нунушка: веселая, озорная, простая, своя. Все это органично сочеталось в ней. Открываю наугад книгу с ее дарственной надписью. Там, где обычно ставится подпись, время и место, читаю: «Нунуш. 6 апр. 90. ЛГ рядом с огнетушителем». ЛГ – это «Литературная газета» – значит, там мы с ней встретились. Но «рядом с огнетушителем»… Кто еще напишет такое в дарственной надписи? Только Нунуш.
Наше недолгое общение после знакомства лишь проявило взаимную симпатию, но не успело перерасти во что-то более прочное. Встречаясь в коридорах института или общежития, куда я иногда захаживала, мы радовались друг другу; она забегала ко мне в институтский кабинет, я заглядывала в ее общежитскую комнату, мы чувствовали, что у нас много общего, но… Анаит окончила институт и уехала в Ереван. Начала там серьезно заниматься переводом, и за ней уже закрепилась репутация хорошего переводчика. Время от времени она приезжала в Москву и иногда подолгу здесь жила. Я тогда работала корректором в журнале «Дружба народов», потом редактором-библиографом (была такая должность – редактор, проверяющий фактическую точность материалов). Анаит часто заходила в редакцию и по собственным делам, и по делам Маро. Мы встречались, шли в ЦДЛ выпить чашечку кофе, поговорить, но вихри московской послеоттепельной жизни закручивали нас в разные стороны. Взлета ее переводческой славы, когда в моем журнале были напечатаны три рассказа до того почти неизвестного писателя Гранта Матевосяна, я не заметила по причине рождения сына. Потом прочла и рассказы, и уже вышедшую в издательстве «Молодая гвардия» книгу. Это была совершенно оригинальная проза, у которой не было аналогов. А значит, и у переводчика не было ни образцов, ни ориентиров. Именно перевод сложнейшей и самобытной прозы Матевосяна показал, какого уровня переводчик Анаит Баяндур. Без всякого преувеличения можно сказать, что это был уровень Райт-Ковалевой, Кашкина, Голышева – переводчиков, умевших передавать не букву, а дух произведения. Анаит переводила с армянского на русский атмосферу, воссоздавала в другой реальности мир, созданный Грантом Матевосяном. Он не всегда понимал это и порой раздражался, когда замечал какие-то неточности, пропуски, но в конце концов понял, вернее – почувствовал, что именно так он должен звучать на русском языке.
Звучать – вот главное слово для переводчика. Если у него нет музыкального слуха и чувства ритма, ничего не получится. Я тоже переводила прозу – украинскую, и мы с Анаит как-то заговорили о том, кто как переводит. Она сказала, что никогда не читает переводимый текст до конца, потому что с самого начала попадает в ритм и улавливает музыку, и тогда уже невозможно дальше читать, а начинаешь идти за текстом и переводить его в другой звук. Это, конечно, в том случае, если текст хорош, ну а если плох, то зачем и браться за него.
На этом я заканчиваю свое нелирическое отступление, чтобы рассказать о ереванском доме Анаит, о доме, где жила ее чудесная семья. В самом конце 1969 года меня отправили в командировку в Ереван. Не могу передать, какое это было счастье: я так давно там не была. В редакции шутили: «Едешь на историческую родину». Немного смущала цель поездки. Надо было привезти материалы к ленинскому номеру – приближалось столетие вождя революции. В случае исполнения задания была обещана новая должность – редактор в отделе критики. Это очень манило, а тут еще не куда-нибудь, а в Армению. Словом, лечу в Ереван, как назло простуженная. Поселяюсь в любимой гостинице «Армения» на площади как раз Ленина и, глядя в окно на его памятник, начинаю обзвон. Первой в списке была Сильва Капутикян, с которой мы знакомы, с которой я как-то в Москве осмелилась заговорить по-армянски, и она догадалась, что я «Дымшици ахчик» – дочка Дымшица. И вот звоню, говорю, что «Дружба народов» просила ее сказать несколько слов о роли и значении, и тут она, только что говорившая со мной бодрым и веселым голосом, начинает страшно кашлять и с трудом произносит: «Леночка, дорогая, я совершенно больна». Я, тихонько смеясь про себя, желаю ей здоровья и набираю номер Геворка Эмина. С ним мы знакомы достаточно хорошо. Я писала рецензию на его книгу «Семь песен об Армении» на армянском языке. Тогда я еще могла свободно читать по-армянски. Рецензия была опубликована в «Дружбе народов», и Геворк приходил в редакцию знакомиться и благодарить. Встречались мы и после этого. Слышу в трубке радостные приветствия, мне поступает приглашение прийти в гости, я сообщаю о цели приезда, и тут Эмин, совсем забыв о приглашении, говорит, что завтра рано утром он улетает куда-то, а сегодня еще должен где-то выступать. Сделав еще пару звонков с тем же результатом, звоню старинному, со времен моей преподавательской деятельности другу, филологу и критику Левону Мкртчяну, тогда еще не достигшему того статуса, при котором я могла бы включить его в список «ленинистов». Он хохочет и говорит, чтобы я прекратила эти звонки, что никто мне ничего не скажет, что сейчас он за мной заедет и мы пойдем гулять, и чтобы я радовалась поездке, а не думала о всяких глупостях.
Однако чувство ответственности все-таки не дает мне покоя, и слава Богу, у меня есть еще одно задание – договориться с Матевосяном, чтобы он дал нам свой новый роман «Замок княгини Нана», который уже давно пишет. Звоню Нунушке, она тут же приходит за мной в гостиницу и ведет к себе – в дом на улице Теряна, у площади Оперы.
Не помню почему, но дома никого не было. Кажется, родители уехали отдыхать, а Ашот, младший брат Анаит, уже был женат и жил отдельно. Эта дивная квартира навсегда запечатлелась в моей памяти. Я видела много старинных квартир в моем родном Ленинграде-Петербурге и сама жила в очень необычной, типично петербургской квартире моего отчима – пианиста, профессора Петербургской-Ленинградской консерватории Натана Перельмана, но в квартире Баяндуров царил какой-то особый дух старины. Потом я видела что-то похожее в фильмах Отара Иоселиани – и в поздних, и в чудной картине «Жил певчий дрозд». На стенах большой комнаты висели картины, ближе к окну стоял овальный стол, накрытый темной скатертью. Мы сели за этот стол, я кашляла и мерзла. Нунушка налила мне крепкого чаю и дала к нему неизвестное мне варенье, назвала его «дошаб» и сказала, что оно помогает от простуды. Потом достала откуда-то меховое боа («боа пушистый на плеча», – мысленно процитировала я), и мне вдруг стало тепло и хорошо. Мы чудесно сидели и разговаривали. Она тоже сказала, чтобы я больше никому не звонила, а к Гранту пойдем завтра. Мне было так хорошо, как будто я дома, притом не в моем московском доме в Черемушках, а в ленинградском, у мамы. Так было уютно и родственно. Анаит потом как-то сказала мне, что ощутила наше родство, увидев на мне боа своей мамы. Этот баяндуровский дом все сказал мне о его обитателях, которых я еще не знала.
На следующий день мы поехали к Гранту в ереванские Черемушки. В том его доме я была всего один раз – тогда, с Анаит, – а потом, в доме на Пушкинской, бывала много раз и даже живала, но это уже другие воспоминания. А познакомила меня с Грантом Анаит, а потом и с другим любимейшим моим писателем и человеком – Агаси Айвазяном.
Грант принял нас радушно, но ему явно не хотелось говорить по-русски. Ему это действительно было трудно, потому что он очень тщательно подбирал слова и не терпел неаккуратности, небрежности во всем – и в языке, конечно, тоже. Я перешла на армянский, чем сразу же «купила» его. Иногда, если возникали трудности, обращалась за помощью к Анаит. Мы долго сидели, пили потрясающий кофе (только Грант умел варить такой), разговаривали о литературе. Он, конечно, пообещал отдать нам роман, заверил, что «никому другому», но когда это может произойти, не сказал.
Так я и вернулась из командировки с нулевым результатом, но кто-то словно бы предвидел такой вариант, и когда я пришла в редакцию, на месте, якобы предназначенном для меня, сидел другой человек. Ну и хорошо, подумала я, не так стыдно за невыполненное задание – они ведь тоже свое обещание не выполнили.
Мое повышение по службе все-таки состоялось – правда, не слишком скоро, но произошло: меня назначили редактором книжного приложения к журналу, а потом переименовали в зав. отделом и ввели в редколлегию. В приложении – «Библиотеке «Дружбы народов» – ежегодно выходило по 15 книг советских писателей, русских и других народов СССР, и в годы книжного бума это было весьма популярное издание. Теперь к нашим с Нунушкой дружеским отношениям добавились еще и деловые, которые, впрочем, никогда не мешали дружеским и вообще ничего в них не меняли. Но мне от наших деловых отношений было много пользы. Она рекомендовала, что издать из армянской прозы, и на ее рекомендации всегда можно было положиться – она обладала безупречным литературным вкусом. На почве наших с Анаит деловых отношений мне открылось еще одно свойство моей подруги: она ощущала себя полпредом армянской литературы в России. И она была им. В этом смысле, в этом качестве они были похожи с Левоном Мкртчяном, о котором я упоминала выше. Он ввел в русский культурный контекст средневековую армянскую поэзию, да и современную во многом – тоже. Анаит «пробивала» в московских редакциях лучшее, что было в армянской прозе. Она отличалась от целой армии переводчиков литератур народов СССР тем, что предлагала редакциям и издательствам не свои переводы, а тех авторов, которых считала достойными публикации. Жалко было только, что не она их всех перевела.
Увы, переводы не всегда давали даже представление о таланте автора. Однажды я снова смогла убедиться в том, какого высокого класса переводчик Анаит. На этот раз – в сравнении. Я не назову имя того замечательного писателя, книгу которого она посоветовала мне издать. Его, увы, уже нет на свете, но я не хочу обижать его переводчиков. Никого из них я ни в чем не могу упрекнуть: ведь талант в любом деле или есть, или его нет, и ничто не может его заменить – ни добросовестность, ни старательность, ни даже способности, ни знания. Я взялась редактировать эту книгу и, чувствуя яркий и оригинальный талант автора, то и дело убеждалась в том, что он слишком глубоко запрятан: переводы не раскрывали его, а только создавали препятствия в его постижении. Работа шла медленно, и я понимала, что нужного результата все равно добиться не удастся. С этими грустными мыслями заканчиваю очередной рассказ и с ужасом вижу, что следующее произведение – большая повесть. Малую форму править все-таки легче. Начинаю читать – и вдруг… как будто лечу. Все сияет и сверкает, дует попутный ветер, нигде ни малейшего препятствия. На всякий случай заглядываю в оглавление, хотя уже точно знаю, кто переводчик. Конечно, это была Анаит Баяндур. Я упрекнула ее: уж этого автора, такого любимого, могла бы перевести сама. На что она ответила, что не может переводить все – и так много переводит.
Она и в самом деле перевела много, и притом очень сложной прозы – один Матевосян чего стоил. А надо еще учесть ее образ жизни, ее характер. Она была необыкновенно общительной и любознательной. Невероятно подвижной. Она могла вдруг примчаться ко мне со своего «Аэропорта» на «Юго-Западную», потому что то ли кто-то привез ей, то ли сама она откуда-то привезла настоящий, «невытянутый» кофе («На таможне из него весь кофеин вытягивают, а этот удалось провезти»). Сама она к кофе равнодушна, а я кофеманка, и мы, конечно, сидим и пьем до одури этот кофе, а время не стоит на месте.
Круг ее знакомых и друзей был чрезвычайно широк и многообразен. Его составляли не только ее друзья, но и друзья ее родителей и брата. Это был цвет нашей интеллигенции. Она дружила с переводчиками Маро: Марией Петровых, Верой Звягинцевой, Маргаритой Алигер и со следующим поколением поэтов и переводчиков. Возраст не был для нее препятствием. Ее дружба одинаково распространялась как на уже сильно немолодого драматурга Алексея Арбузова, так и на его детей, ее ровесников. Отец Анаит Серго Баяндур много лет работал главным редактором журнала «Советакан арвест» («Советское искусство»), и в ереванском доме Баяндуров собирались артисты, художники, музыканты. Это была та среда, в которой выросла Анаит. Ее брат Ашот, талантливый художник, был представителем нового искусства, и в этом мире – среди его друзей-художников, ереванских и московских, она тоже была своей. Во второй половине 70-х и в 80-х годах Анаит больше жила в Москве. Надо признать, что в застойные годы (а уж в первые перестроечные особенно) культурная жизнь в столице была насыщенна, богата интересными событиями – и в театре, и в музыке, и в изобразительном искусстве. Анаит всегда знала, каким-то шестым или седьмым чувством улавливала самые важные, самые значительные. Она была своей в Театре на Малой Бронной. Анатолий Эфрос и Наталья Крымова были ее близкими друзьями. Она жила в мире искусства, и ничто талантливое не проходило мимо нее.
Не могу не рассказать о нашем с ней походе в Театр на Юго-Западе. Это был «мой» театр, и я привела ее туда на свой любимый спектакль – булгаковского «Мольера». Она была в восторге, и после спектакля мы пошли в артистическую к режиссеру Валерию Беляковичу. Вошли в его маленькую комнатку, а там как раз оказалась его мама. Анаит обняла ее, расцеловала и сказала: «У вас замечательный, очень талантливый сын». Вот это ее свойство – говорить людям (даже совсем незнакомым) хорошее, открыто и спонтанно выражать свои чувства – было и удивительно, и очень органично. И очень правильно. Потом она привела в театр Наталью Крымову и Олега Ефремова, чтобы показать им этот театр, который тогда обходили вниманием критики и театральная общественность. Помогать талантливому пробиться и одновременно делиться своей радостью от встречи с ним было для нее естественно, было свойством ее широкой натуры.
В то время мы часто встречались, и я, честно говоря, не очень понимала, когда она умудряется работать в этом круговороте жизни. Однажды, спускаясь в тоннель метро «Пушкинская», увидела поднимающуюся мне навстречу знакомую фигурку. Анаит шла по лестнице, уткнувшись в рукопись, и еще умудрялась что-то править. Я встала перед ней, и она долго, не отрывая глаз от бумаги, пыталась обойти меня то слева, то справа. Наконец подняла глаза, и мы обе рассмеялись: она ехала сдавать рукопись в «Известия», где как раз сидела моя редакция приложений. Бывало, что она запаздывала со сдачей рукописи, но не часто, зато никуда никогда не приходила вовремя. Было бессмысленно назначать ей встречу на определенное время. Кажется, Мария Сергеевна Петровых рассказывала, как Нунушка, званная к ним к 4-м часам, явилась в 11 вечера и, гордо вскинув голову, сказала: «Уже четыре».
На нее невозможно было сердиться: ее юмор, ее улыбка, ее всегда праздничный вид совершенно обезоруживали. Она и в самом деле являлась, как праздник, – веселая, яркая, искрящаяся. Ее яркость проявлялась во всем – и в манере поведения, и во внешнем облике. При том, что она предпочитала простые, чистые цвета: черный, белый, темно-синий, – ее наряды всегда были оригинальны и обязательно дополнялись необыкновенными украшениями. У писательницы и сценаристки Розы Хуснутдиновой, близкой подруги Анаит, есть прелестный рассказ о ней – фантазия, основанная на реальной ситуации и очень точно воспроизводящая характер героини. Ситуация действительно реальная, чтобы не сказать банальная, а вот характер… Итак, Анаит выздоравливает после инфаркта. Врачи не разрешили ей вставать с постели, и за ней ухаживают сын Арег (Ага) и его жена Шушан. Приведу (в сокращении) небольшой отрывок, поскольку детали, подмеченные Розой, создают прелестный и абсолютно достоверный образ.
 «На тумбочке зазвонил телефон. Ага поднял трубку…
– Тот самый Нильс из Швеции, которому ты хотела звонить…
Анаит вынула из ящичка тумбочки ожерелье из пластинок, похожих на золотые листочки, накинула на шею, надела на руку серебряный браслет с бирюзой, встряхнула кудрявой головкой, после чего подняла трубку.
– Алло! Нильс, дорогой, как я рада слышать твой мужественный голос! Так и вижу перед собой твое умное лицо! Значит, конференция будет? Я приглашена? Да, готова…
И Анаит, улыбаясь, положила трубку.
– Ты с ним так кокетничала, – покачал головой Ага.
– Но это же нужно для Армении! – засмеялась Анаит…»
Да, все это было нужно для Армении. Она чувствовала себя ее представителем и в России, и потом в мире и знала, что для создания имиджа страны, которую она представляла, имеет значение всё – и то, как она выглядит, тоже. А кроме того, она просто обожала все красивое. Однажды сказала мне: «Теперь я знаю, как тебе надо одеваться». И началось… Звонок мне на работу: «Мы с Агой в комиссионном возле дома. Там свитер совершенно твой. Ага тоже так считает. И недорогой – всего 30 рублей. Так мы покупаем». Я покорно соглашаюсь, и свитер, конечно, того стоил. Как-то раз я попыталась сопротивляться. Был противный ноябрь: сырость, слякоть, мрак. Звонит Нунушка. «У тебя есть немного сертификатов?» Это такие чеки, на которые можно было купить импортные товары в так называемых «Березках» – специальных магазинах. Я иногда получала эти чеки, если с моего перевода что-нибудь переводили за границей. Небольшое количество их в тот момент у меня было, и она сказала, что этого как раз хватит на фиолетовую блузку, которая ну прямо для меня висит в «Березке» совсем недалеко от моего дома. «Поезжай сейчас же». Возражать было бесполезно, я что-то пробурчала и никуда не поехала. Через час звонок. «Купила?» Бормочу, что плохо себя чувствую. В ответ: «Позови Богдана». Сына. Он держит трубку так, что я слышу: «Немедленно выгони мать!» Ну что делать? Все проклинаю, еду. Покупаю. Возвратившись и едва закрыв за собой дверь, слышу звонок. «Примерила? Нет? Сейчас же надень, я подожду». С ненавистью (к блузке, конечно) надеваю и ахаю. Вижу восторг Богдана. Нунушка на том конце провода ликует. Эта блузка была лучшей моей вещью на протяжении многих лет.
Как-то она мне сказала: «Знаешь, что я делаю, когда еду в метро? Одеваю людей. Прикидываю, что кому пойдет. Наверное, могла бы быть модельером». С ее безупречным художественным вкусом и талантом она могла бы реализовать себя во многих творческих профессиях. Так, она сделала документальный фильм о выпускниках Высших курсов сценаристов и режиссеров: Гранте Матевосяне, Резо Габриадзе, Андрее Битове, об их отношениях с кинематографом, о соединении их художественного мира с миром кино. Фильм получился живой, интересный, и его показывали по телевидению – и в Ереване, и в Москве. Она могла проявить себя во многих областях, но достаточно и того, чего она добилась в литературе и в политике.
Для меня долго был загадкой ее решительный переход из привычного мира искусства в мир большой политики. В одном интервью на вопрос, почему она ушла в политику, Анаит ответила: «Меня это всегда интересовало». Безусловно, интересовало. Это интересовало нас всех. Живя в отгороженной от мира железным занавесом стране, где процветала цензура и существовало множество других запретов, почти вся советская интеллигенция была в той или иной степени диссидентской. В Армении, надо сказать, общественный климат был несколько мягче, она была более открытой, поскольку в мире имеется большая армянская диаспора и ее представители посещали свою историческую родину. К тому же связи с внешним миром семьи Баяндур были довольно широки. Стихи Маро переводились на европейские языки, она тоже переводила иностранных поэтов; приезжали в Ереван писатели и художники из разных стран, и дом был открыт для них. Да и сама Анаит имела свои отношения с переводчиками армянской литературы за рубежом. С одной стороны, это общение давало ей некоторые привилегии, с другой – было больше возможностей для сравнения, и понятно, не в нашу пользу. Но она никогда не была близка к диссидентским кругам.
Взрывом, совершившим переворот в ее жизни, стали Карабахские события. Именно в связи с ними проявились те свойства ее натуры, которые вывели ее на новый путь: обостренное чувство справедливости, умение находить пути к достижению цели, темперамент и смелость.
Я помню Ереван в разгар событий (она тогда позвала меня, сказав, что именно здесь сейчас вершится история, и это нужно видеть своими глазами). Уже произошли первые столкновения, но еще не было арестовано руководство карабахского движения. Собирался митинг на Театральной площади. Я шла туда одна по улице Баграмяна мимо роскошного здания ЦК КП Армении, мимо Верховного совета, и во всех переулках и закоулках вдоль этой улицы стояли боевые машины с вооруженными военными. Мы еще жили в Советском Союзе, хорошо помнили Венгрию и Чехословакию, и мне, честно говоря, было страшно. Народу на площади и вокруг собралось очень много. Я стояла на трибуне рядом с Маро и Анаит. Маро выступала, и их бесстрашие рассеивало и мои страхи.
Когда Комитет «Карабах» был арестован, Анаит бросилась на его спасение, и вот тогда, помимо смелости (это было небезопасно – защищать политических преступников) и доброты (она собирала посылки для заключенных, предоставляла свою небольшую квартирку их родственникам, устраивала им нужные встречи), проявились ее способности общественного деятеля. Она умела привлечь людей к проблеме. У нее это получалось не только благодаря уму и тонкому чутью – пониманию людей, но и благодаря ее личному обаянию. Это необыкновенное обаяние помогало ей добиваться результатов и в дальнейшей, по сути, дипломатической работе. Ее нестандартность привлекала. И нестандартность мышления, и нестандартность выражения мысли, ибо она воплощалась в художественной форме, поскольку Анаит никогда не переставала быть художественной натурой. И, как это ни странно, не переставала быть переводчиком. Только теперь она переводила не текст, а смыслы, переводила их в живые слова, доступные той аудитории, к которой она обращалась. Все, с кем она работала на этой ниве, говорили о силе ее слова, о ее умении убеждать, заряжать своей энергией. Ее миротворческая деятельность получила высокую оценку – Анаит была удостоена премии международного мемориального фонда Улофа Пальме.
 В этот период ее жизни мы мало общались. Она редко приезжала в Москву, я бывала в Ереване, но не всегда получалось там с ней встретиться – она то и дело выезжала за рубеж. Зато во время Карабахских событий мы сблизились больше, чем когда-либо. Я была настроена не менее радикально, чем она, к тому же имела некоторый «диссидентский опыт». В 60-е годы мой муж, украинский поэт Павло Мовчан был тесно связан с диссидентским движением – и на Украине, и в России. Я, естественно, тоже общалась с людьми того круга, но это опять-таки другие воспоминания. С былой страстностью я включилась в дискуссии по карабахскому вопросу, а затем и в процесс вызволения руководства комитета «Карабах» из московских тюрем. Ходила с Анаит на все московские собрания и митинги. Она пыталась ввести меня в свой новый круг: Баткин, Левада, Старовойтова, – но там я как-то не приживалась. Однажды она позвала меня к себе, сказала, что будет Грант, и попросила испечь мой коронный яблочный пирог. Грант, конечно, привлекал, а яблочный пирог обязывал, я поехала, но настроения продолжить это общение почему-то не было. Нунушка могла позвонить мне среди ночи из Еревана, сказать, что из Карабаха поступили тревожные сигналы и чтобы я немедленно звонила Елене Георгиевне Бонер. Я не была знакома с Еленой Георгиевной, и мне было неловко звонить ей ночью, но для Анаит не существовало таких ничтожных преград, если где-то была беда. Она настаивала и, конечно, была права.
Помню ее приезд после землетрясения 1988 года. Они с Агой пришли к нам на Новый год. Оба черные от горя. Рассказывали, как на следующий день после бедствия помчались в Спитак и что там видели. Богдан увел Агу к своим друзьям, чтобы как-то развеять его, а мы всю новогоднюю ночь просидели в печали.
А потом – жизнь так устроена – у нас обеих был очень светлый период, и мы решили ознаменовать его поездкой за границу. И у нее, и у меня появились тогда кое-какие деньги за переведенные книги, и мы купили путевки в Венгрию и Австрию. В те времена Союз писателей устраивал такие турпоездки. К писательской группе прикреплялся соглядатай, чтобы эти несносные писатели чего-нибудь не выкинули, но в перестроечное время контроль был ослаблен. Соглядатай, по обычаю, был, но мы уже его не боялись и ничем, кроме совместных трапез и интересных экскурсий, не ущемляли свою свободу.
Ехали мы на поезде до Ужгорода, а там пересаживались в автобус, к которому были привязаны (это все-таки несколько ограничивало нашу свободу), поскольку он возил нас на экскурсии и перевозил из города в город. Автобус наш был ярко-красного цвета, и на протяжении всего нашего пути мы автобуса такой окраски больше не встречали. Однажды, когда он подошел туда, откуда нам не хотелось так быстро уезжать, я вдруг произнесла слово, которое тогда (мы еще жили в Советском Союзе) не было в обиходе, а я слышала его от друзей моего сына, студентов и старшеклассников. «Приехал, совок несчастный!» – с негодованием сказала я. Нунушка этого слова еще не слышала, и оно ее очень развлекло. Вообще в той поездке мы много смеялись. Группа оказалась несимпатичной, и она уморительно изображала наших спутников. Мы с ней все время куда-нибудь опаздывали. И наш «совок», наверное, обиженный на нас за такое прозвище, никогда нас не ждал. Анаит относилась к этому спокойно, она почему-то была уверена, что мы не пропадем, и я, совершенно лишенная способности ориентироваться в пространстве и оттого вечно пребывающая в страхе перед возможностью потеряться, успокаивалась рядом с ней. И действительно мы всегда все находили. А по дороге, в поисках, опять чему-то смеялись.
В Вене Анаит сказала: «Ага мне не простит, если мы не попадем в музей Фрейда. Пойдем искать». И мы пошли. И нашли. Ей протянули проспект музея на итальянском, обратившись полувопросительно: «Итальяно?». На меня смотрели в замешательстве. «Полянд?» – «Руслянд», – ответила я, и тут замешательство перешло в полное недоумение. «У нас еще никого не было из России». Мы преисполнились гордости, взяли проспекты по-немецки, чтобы было чем отчитаться перед Агой. С интересом осмотрели музей и пошли гулять по дивному городу, невольно разглядывая и необыкновенные витрины магазинов, каких у нас в то время еще не было. Нунушка мечтала купить белую блузку, но наших денег на этакое роскошество не хватало, и тогда она купила… люстру. О, это было целое приключение! «Сейчас мы пойдем гулять, – сказала она после завтрака, – и обязательно зайдем в антикварные магазины». Мы вышли и пошли по улицам утренней Вены. И увидели, что это совсем не выдумки, будто на проклятом Западе улицы моют с мылом. Перед каждым магазином хозяин с ведром и щеткой драил асфальт, и в ведре в самом деле была мыльная пена. В первом же встретившемся нам антикварном магазине, где все стоило невероятно дешево даже по нашим понятиям и возможностям, Анаит купила люстру в виде широкого металлического – тусклого металла – круга, на котором на металлических же крючочках были прикреплены хрустальные подвески – думаю, не меньше десяти. Побывав в баяндуровской ереванской квартире, я понимала, что эта люстра, безусловно, предназначена специально для нее. Но Боже, как мы натерпелись с этой покупкой. Каждый день ее приходилось втаскивать и вытаскивать из автобуса, при этом подвески особенно бодро звенели, сопровождая наше появление, и все с презрением смотрели на нас, протискивающихся с ней в конец автобуса, то и дело задевая кого-нибудь из сидящих. Нас презирали за наши приземленные интересы, за материализм. А ведь на самом-то деле эта люстра была как раз проявлением романтической сущности моей подруги.
В Зальцбурге нас с Нунушкой отделили от остальной группы, поселив в другой гостинице. Она называлась «Моцарт». Перед нами извинились, сказав, что в той, куда пошли все, не хватило мест. Знали бы они, как мы обрадовались: два дня полной безнадзорности, да еще в таком чудном, в таком сказочном городе! Портье мы явно нравились, он как-то особенно галантно приветствовал нас. Мы бродили по городу до позднего вечера, влюбились в него и твердо решили, что еще приедем сюда – именно в Зальцбург и поселимся в «Моцарте». Увы, этот план не осуществился. Анаит после нашего путешествия объездила полмира как общественный деятель, а в Зальцбурге так больше и не побывала. У меня тоже было несколько выездов за рубеж, но в Зальцбург без нее я бы и не поехала. Когда мы встречались, уверяли друг друга, что обязательно поедем в Зальцбург. Иногда Зальцбург возникал и в нашей электронной переписке.
А люстра радовала меня каждый раз, когда я попадала в квартиру на улице Теряна. Как же точно она к ней подошла.
Пора уже закончить мой рассказ, но не сказано еще так много: и о самой Анаит, и о ее необыкновенной, бесконечно талантливой маме Маро, и о мудром, тихом, невероятно деликатном папе Серго, и о брате Ашоте. Но о нем я все-таки хоть немного, но скажу. С Ашотом мне однажды выпало работать, и я увидела в нем это соединение таланта и деликатности, присущих его родителям. В «Библиотеке «ДН» готовился сборник Агаси Айвазяна. Наша серия была иллюстрированной, и в книге должно было быть 16 полосных иллюстраций. Я предложила эту работу Ашоту. Он с радостью согласился. Когда он приехал в Москву с готовыми иллюстрациями, выяснилось, что они сделаны не в том масштабе. Об этом сообщил мне главный художник, и я просто не знала, как сказать Ашоту. Ему надо было все переделывать заново. Наконец решилась и услышала радостный голос в трубке: «Это прекрасно! Я сейчас же сяду за работу, и мне предстоит несколько счастливых дней». Вот такой был Ашот. Он ушел очень рано, в расцвете своего таланта.
От Анаит, от дома Баяндуров у меня остался ее сын Арег. Он востоковед, иранист, часто бывает в Москве, и мы с ним видимся и дружим. В минувшем году он вместе с женой Шушан подготовил книгу Анаит, в которую вошли ее статьи, эссе, интервью и воспоминания о ней. Книжка вышла в Ереване. На обложке фотография – трилистник с белыми прожилками и тонким изогнутым стеблем. В этом необыкновенном цветке, в том, как оформлена книга, соединились качества, которые Анаит больше всего ценила в людях и которыми обладала сама, – изысканность и простота.
 
 

Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская
24 октября 2012

Дорогие друзья!

Приносим свои извинения в связи с задержкой публикаций на сайте в связи с техническим сбоем.

Мы делаем всё возможное!

15 марта 2010

15 марта пришла весть горькая и страшная — не стало Татьяны Владимировны Загорской, изумительного художника-дизайнера, отличавшегося безукоризненным вкусом, любовью к своему делу, высоким профессионализмом.

На протяжении долгих лет Татьяна Владимировна делала журнал «Страстной бульвар, 10» и делала его с таким пониманием, с таким тонким знанием специфики этого издания, с такой щедрой изобретательностью, что номер от номера становился все более строгим, изящным, привлекательным.

В сентябре 2009 года Татьяна Владимировна перенесла тяжелую операцию и вынуждена была отказаться от работы над «Страстным бульваром», но у нее оставалось еще ее любимое детище — журнал «Иные берега», который она придумала от первой до последней страницы и наполнила его своей высокой культурой, своим щедрым и светлым даром. Каждый читатель журнала отмечал его неповторимое художественное содержание, его стиль и изысканность.

Без Татьяны Владимировны очень трудно представить себе нашу работу, она навсегда останется не только в наших сердцах, но и на страницах журнала, который Татьяна Загорская делала до последнего дня с любовью и надеждой на то, что впереди у нас общее и большое будущее...

Вечная ей память и наша любовь!

25 декабря 2009

Дорогие друзья!
С наступающим Новым Годом и Рождеством!
Позвольте пожелать вам, мои дорогие коллеги, здоровья и благополучия! Радости, которое всегда приносит вдохновенное творчество!
Мы сильны, потому что мы вместе, потому что наше театральное товарищество основано на вере друг в друга. Давайте никогда не терять этой веры, веры в себя и в свое будущее.
Для всех нас наступающий 2010 год — это год особенный, это год А. П. Чехова. И, как говорила чеховская героиня, мы будем жить, будем много трудиться, и мы будем счастливы в своем служении Театру, нашему прекрасному Союзу.
Будьте счастливы, мои родные, с Новым Годом!
Искренне Ваш, Александр Калягин

***
Праздничный бонус:
Новый год в картинке
Главные проекты-2010 в картинке
Сборник Юбилеи-2010 в формате PDF

27 октября 2008

Дорогие друзья, теперь на нашем сайте опубликованы все номера журнала!
К сожалению, архивные выпуски доступны только в формате PDF. Но мы
надеемся, что этот факт не умалит в ваших глазах ценности самих
текстов. Ссылку на PDF-файл вы найдете в Слове редактора, предваряющем
каждый номер. Приятного и полезного вам чтения!