Русский "Ад" Бориса Зайцева

Русский "Ад" Бориса Зайцева
К 750-летию Данте Алигьери
 
 
 
Век тому назад, когда Европа еще не вверглась в первую мировую бойню, Россия вместе с другими странами загодя включилась в праздничную работу, вызванную приближающейся 650-й годовщиной со дня рождения Данте Алигьери (1265–1321), итальянского гения, создателя национального литературного языка. В газетах и журналах той предвоенной поры уже читались первые публикации, посвященные великому флорентийцу и его шедевру – поэме «Божественная Комедия».
К письменному столу сел тогда и Борис Константинович Зайцев (1881–1972), «поэт прозы», один из выдающихся представителей литературной эпохи, которую назовут «русским культурным Ренессансом» (Н.А. Бердяев), «Серебряным веком русской культуры» (Н.А. Оцуп).
 
1. «ВЕЧНОЕ ОПЬЯНЕНИЕ СЕРДЦА» ИТАЛИЕЙ
 
В феврале 1912 года Б.К. Зайцев вернулся в отцовское имение Притыкино из пятимесячной поездки в Италию. Заметим: ездил он туда, начиная с 1904 года, почти ежегодно: родина Данте стала и его родиной – духовной, как и для тысяч других русских, среди которых наши знаменитости — Гоголь, Жуковский, Майков, Герцен, Тютчев, а после них Мережковский, Гиппиус, Бальмонт, Горький, Брюсов, Вяч. Иванов, Бунин… Все они могли бы повторить слова Михаила Осоргина «Там, где был счастлив», вынесенные им на обложку своей книги об Италии (Париж, 1928; дружеский дар Зайцеву), а также понять и самого Зайцева, сказавшего: «Если бы я верил в перевоплощение, то утверждал бы, что во Флоренции когда-то жил, и Данте был чуть ли не моим соседом». Отныне едва ли не каждое его произведение будет овеяно и пронизано воздухом Италии: это «дивный Божий воздух, изумительная легкость духа… – вечное опьянение сердца». Италия приютит, обогреет, ободрит и героев его рассказов, повестей, романов.
Этой гостеприимной стране он посвятит также одну из лучших своих книг «Италия» (1923). Мемуарные путевые очерки, ее составившие, раскрыли читателям и прежде всего друзьям, насколько пылко Зайцев полюбил Италию. Когда русские парижане в 1926 году отмечали 25-летие его литературной деятельности, знаменитый пародист и сатирик Саша Черный не преминул об этом напомнить в своем дружеском приветствии юбиляру. Под аплодисменты он сказал:
 
…Тихий Зайцев,
Как ни странно, двоеженец:
Он Италию с Россией
В чистом виде совместил.
Сей роман – типично русский,
И у Зайцева Бориса
Римский воздух часто веет
Безалаберной Москвой.
 
В годы путешествий Зайцева к Данте (их было около десятка) его неизменным спутником был П.П. Муратов, ставший таким же, как и он, италофилом. В 1912–1917 годах Павел Павлович печатал очерки-главы своего ныне всем известного искусствоведческого трехтомника «Образы Италии», на титулах которого значится: «Посвящается Борису Константиновичу Зайцеву в воспоминание о счастливых днях». А прочитав его «итальянские» очерки, в предисловии отметил: «В одном из русских писателей новейшего времени, Б. Зайцеве, Италия и особенно Флоренция пробудила строй мыслей и чувств, напоминающих по своей напряженности, по высоте звучащей в них душевной ноты разве только одного Гоголя из всей нашей литературы».
Естественным завершением увлеченности Зайцева Италией станет его усердное изучение языка своей второй родины, а также неспешное, вдумчивое, почти исследовательское чтение главного литературного шедевра, созданного на этом языке, – «Божественной Комедии».
Муратов оказался самым доверенным очевидцем того, с какой отрешенностью от всего земного и с каким наслаждением его друг, осваивая итальянский, то ли читает, то ли исследует шедевр Данте, и тогда же посоветовал ему: «Ты переведи прозой строка в строку… ну, знаешь, прозой ритмической… не ямбы, конечно, не хореи… а ведь у прозы есть свои ритмы, сложнейшие. Знаешь, это лучше выйдет, чем терцинами. И к тексту ближе, и дух дантовский лучше передастся. А я напишу вводную статью и примечания. Издатель есть – К.Ф. Некрасов». «Убедил, – итожит Зайцев. – Я Данте всегда превозносил. Со страхом Божиим и засел за перевод» («Непреходящее»).
Как пошла эта работа, мы находим первые упоминания в его переписке с Иваном Алексеевичем Новиковым, впоследствии автором всеми читавшихся романов о Пушкине. Среди десятков посланий с записями шахматных ходов (друзья были увлечены этой игрой) читаем важное для нас: к июню 1913 года Зайцев перевел из «Божественной Комедии» три песни из тридцати четырех.
В этом пока что малоприметном событии был еще один соучастник: Этторе Ло Гатто (1890–1983). В будущем он станет маститым римским русистом, покоренным нашей классикой («Он Россию любит так же, как я Италию», скажет о нем Зайцев), переводчиком, давшим итальянцам возможность впервые прочитать «Евгения Онегина». Встреча с Ло Гатто подарила Зайцеву не только друга на всю жизнь, но и первоклассного учителя итальянского языка. «Здесь, в Риме, – писал Борис Константинович, вспоминая своего требовательного наставника, – я тотчас попал в его приветливые объятия, собственно в русский дом (жена его, Зоя Матвеевна, чистокровная русская). Но живость характера у него неаполитанская. Сто дел надо успеть сделать… А теперь еще меня обучать. Дважды я читал ему вслух свой урок. Он поправлял и произношение, и особенно ударения».
Успехи ученика в итальянском были разительны настолько, что в 1923 году, когда Ло Гатто снова встретил Зайцева, на сей раз в числе тех, «кого революция заставила покинуть родину» (повторенная судьба Данте-изгнанника), он, будучи секретарем Института Восточной Европы, предложил Борису Константиновичу войти в группу лекторов. «Не помню, кто из нас начал чтения, – вспоминал Зайцев. – Но все старались, кто как мог. Бердяев, Франк, Вышеславцев читали по-французски. Осоргин, Чупров, я по-итальянски. Выворачивался я, как умел. Ударения все были размечены, усердия хоть отбавляй. Остальное я предал на волю Божию» («Латинское небо»).
Свой перевод Зайцев тогда же снабдил обстоятельными примечаниями, которые нам раскрыли: во время работы над текстом Данте у него были всегда под рукой, помимо Библии, «Энеиды» Вергилия, комментариев Боккаччо к «Божественной Комедии», трехтомника Дж. Скартаццини «Дантовская энциклопедия» (Милан, 1896–1905), еще и ученые труды дантоведов, историков, философов, писателей. Перечень их имен впечатляет и поражает: сколько прочитано, осмыслено и растолковано для нас, читателей! Здесь наряду с хорошо известными – имена мало кому ведомые: Анонимо Фиорентино, Аристотель (с его «Пролегоменами»), Барджиджи, Бианки, Людвиг Готфрид Блан, Лионелло Вентури, Джованни Виллани, Карл Витте, Гвидо Гвиничелли, Бенвенуто Да Имоло, Пьеро ди Данте, Джироламо Делла Корте, Джамбатиста Джульяни, Франческо Де Санктис, Дино Компаньи, Дионизи, Диодор Сицилийский, Краус, Лана Болонский, Ландино, Лукан, Никколо Макиавелли (с его «Историей Флоренции»), Минутоли, Муратори, Овидий, Оттимо, Сельми, Джианни Скикки, Теренций, Томазео, Филалетес, Фламини, Фратичелли, Франциск Ассизский, Эзоп, Эмпедокл…
В перечне имен не названы еще и русские исследователи. И русские переводчики: ведь в России переводили Данте задолго до Зайцева. Он и эти тексты также сосредоточенно штудировал и, не боясь показаться самонадеянным, пришел к выводу: во многом обветшали, ушли в историю, веку двадцатому нужен Данте новый. Устарел даже только что переизданный труд Дмитрия Мина (1819–1885), врача и поэта, посвятившего свою жизнь кропотливому исследованию и первому полному переводу «Божественной Комедии» строфикой подлинника (т.е. терцинами). Его тексты «Ада», «Чистилища» и «Рая» с обширными комментариями печатались в журналах в течение трех десятков лет, а весь его текст «Божественной Комедии» (лучший в XIX веке), удостоенный Пушкинской премии, вышел трехтомником в Петербурге посмертно в 1902–1904 годах, как раз тогда, когда Зайцев впервые отправлялся в путешествие на родину Данте.
«Ад», полностью завершенный Зайцевым в 1918 году, опубликовать ему в России не удалось: пылала Гражданская война и было не до книг. Оказавшись в эмиграции, он напечатал со своими введениями в парижской газете «Возрождение» песнь третью «Врата Ада. Вход. Целестин V. Ахерон. Харон. Переезд. Землетрясение» (22 апреля 1928) и пятую «Второй круг. Грехи плоти. Минос. Франческа да Римини» (27 мая 1928), а в сборнике «Числа» (1931. № 5) – песнь восьмую «Пятый круг. Гневные. Флегиас. Филиппо Ардженти. Город Дис. Вергилий и Демоны». Эти публикации на несколько лет опередила брошюра «Данте и его поэма» – последняя книга Зайцева в России, ныне раритетная (М.: Вега, 1922; обложка и марка художника Н.Н. Вышеславцева), перепечатанная парижским журналом «Современные записки» (1929. № 39). Это было предисловие к тексту поэмы, долго пролежавшее в столе писателя.
К огорчению Зайцева, тогда никто и никак не отозвался на его переводческие опусы. Попытки новых перепечаток из «Ада» (на сей раз уточненных в 1942 году и заново выверенных) он предпримет теперь уже нескоро: в 1955-м (нью-йоркский журнал «Опыты», № 4) и в 1958-м («Вестник Русского студенческого христианского движения», № 50). А полный текст его перевода (он воспринят как событие) будет выпущен только в 1961 году парижским издательством YMCA-Press – бесценное дружеское подношение Зайцеву к 80-летию, принесшее ему много радости, заставившее юбиляра юношески восклицать и славословить: «Да будет благословенно искусство. Да будут прославлены мирной славой художники, верно и честно творившие. Да будет благословенна Италия, родина их, страна доброго и ласкового народа, простая и очаровательная. Да будет благословен вечный свет ее, милый говор народа, плеск ее морей, синеющая даль Тосканы, вечный вид на Флоренцию с Сан-Миниато, катакомбы Рима и Аппиева дорога, все обаяния и чудеса Италии, чудеса не Антихриста, а Божии, явленные в ободрение и утешение кратких наших жизней» («Чего уже не увидишь»).
Прервав рассказ, скажем о том, что в то самое время, когда Зайцев под бомбежками фашистов и англичан работал в своей парижской квартире (разгромленной в один из налетов) над своей второй редакцией «Ада», в СССР создавал русский текст «Божественной Комедии» Михаил Леонидович Лозинский (1886–1955). Его «Ад» в печати появился в 1939 году, а затем, преодолевая муки и тяготы осажденного Ленинграда, он переводил («совершая свой подвиг», как отметят позже) «Чистилище» и «Рай». Его выдающийся труд получит всеобщее признание, будет удостоен Государственной премии первой степени (в 1946), станет хрестоматийным и каноническим.
Как и его предшественники, как и Зайцев, Лозинский руководился главным переводческим принципом: с максимальной достоверностью и точностью воспроизвести особенности языка и речевых конструкций подлинника, при этом еще и сохранить, передать его высочайшую художественность. Однако, решая эту задачу – бережно донести до русского читателя шедевр мировой литературы, Лозинский не мучился, как Зайцев, вопросом, какую избрать форму: конечно же, дантовские ямбовые терцины, те самые трехстишия, что выросли из народных песенных ритурнелей и, после Данте, получили подражательское распространение во всех литературах Европы.
Зайцев не раз и не два читал труд Лозинского, однако не только восхищался им, но и отмечал свои несогласия с ним. «Перевод Лозинского виртуозен, – напишет он Б.Л. Пастернаку в 1959 году, – но звука Данте нет, несмотря на терцины, в Данте не было никакой виртуозности. Он вполне первозданен, даже дик. Не знаю, удалось ли мне дать этот отзвук…».
Какой переводческий вариант избрал Зайцев – об этом он, не погружаясь в подробности, объяснился с читателями во введении к парижскому изданию 1961 года, предпослав ему пушкинский эпиграф: «Единый план Дантова “Ада” есть уже плод высокого гения». И далее: «”Божественная Комедия” написана терцинами. Предлагаемый перевод первой части ее (“Ад”) сделан ритмическою прозой, строка в строку с подлинником (напомним: таков был и совет Муратова. – Т.П.). Форма эта избрана потому, что лучше передает дух и склад дантовского произведения, чем перевод терцинами, всегда уводящий далеко от подлинного текста и придающий особый оттенок языку. Мне же как раз хотелось передать, по возможности, первозданную простоту и строгость дантовской речи».
Ритмически организованная проза (ее образцы известны с античных времен) привлекала Зайцева с самых первых его шагов в литературе. Интерес к ней пришел, вероятно, в пору приятельства с Андреем Белым, когда тот создавал и издавал в самом начале 1900-х годов свои дебютные повести-«симфонии», написанные «стихами в прозе» (как, впрочем, в дальнейшем и его романы и даже его мемуарный трехтомник «На рубеже двух столетий», «Начало века», «Между двух революций»). Впоследствии, в 1938 году, Зайцев вспоминал: «”Симфонии” показались необычными и по форме – полулитература, полумузыка» («Андрей Белый»). Здесь впервые подмечено и произнесено слово, которым точно характеризуется стилистическая манера «необычной» прозы А. Белого: «полумузыка», как раз то качество, которое задержало внимание Зайцева, когда он читал и перечитывал дантовскую поэму.
Отметим еще одну неожиданность, явленную нам зайцевским переводом: стилистика Данте, отраженная в русском тексте «Ада» как простая, «не виртуозная», не перегруженная экспрессивно-изобразительными средствами языка, вошла в плоть и кровь также и его собственной прозы того периода, который ясно обозначился после завершения им перевода. Эта стилистическая новизна в творчестве Зайцева особенно видится в таких его вещах, как жития «Преподобный Сергий Радонежский» (1925), «Алексий, Божий человек» (1925), «Сердце Авраамия» (1926), повесть «Анна» (1929). В это время их автора даже упрекали, хоть и с дружелюбными оговорками, «в сухости изложения и нарочитом примитиве» (З.Н. Гиппиус).
В предисловии «Данте и его поэма», напечатанном в парижском издании «Ада» вместе с кратким введением, Зайцев снова возвращается к своему выбору переводческого варианта: точное воспроизведение дантовских трехстиший, но – ритмически организованной прозой, и поясняет, что его к тому подвигло. Любой перевод поэзии, считал он, всегда вгоняет текст в прокрустово ложе стихотворного размера, и пишет: «Мне всегда казалось, что главная художническая сила “Комедии”, главное ее очарование – само Слово. <…> И, во-вторых, по поводу “Ада”: при всей изобразительности деталей, в нем также слово, его своеобычность, сама манера произнесения этих удивительных стихов, перевешивает все. <…> Слово и тон “Комедии” – единственны в мировой литературе. По силе и первозданности выражения можно их равнять лишь с Библией». «Если попробовать рукой, наощупь, то слова Данте благородно шероховаты, как крупнозернистый мрамор или позеленевшая, в патине, бронза. Часто он темен, даже и непонятен. Но для него – так и надо. Это его стиль».
«Его стиль», дантовский, вторгся в литературу итальянского средневековья властно и стремительно, оттеснив и сменив тот, что назывался «сладостным новым» (dolce stil nuovo). Это был стиль ренессансный, и создатель «Божественной Комедии» дал ему свое определение: «изящный», «прекрасный» (lo bello stile). Таким слогом уже писал Вергилий, которого Данте в своей поэме избрал водителем по преисподней. Обращаясь к творцу классической «Энеиды», он в песне первой «Ада» почтительно пишет:
 
О честь и светоч других поэтов,
Снизойди ко мне за долгий труд и за великую любовь,
Влекшие меня к твоим твореньям.
 
Ты мой учитель и мой поэт,
Лишь от тебя заимствовал я свой изящный стиль,
Уже доставивший мне славу.
(Перевод Б. Зайцева).
 
Эти же строки М.Л. Лозинский перевел так:
 
О честь и светоч всех певцов земли,
Уважь любовь и труд неутомимый,
Что в свиток твой мне вникнуть помогли!
 
Ты, мой учитель, мой пример любимый;
Лишь ты один в наследье мне вручил
Прекрасный слог, везде превозносимый.
 
Как отмечают наши известные дантоведы И.Н. Голенищев-Кутузов и Р.И. Хлодовский, «прекрасный стиль» станет первой ступенью на пути к общенациональному итальянскому литературному стилю ренессанс («История всемирной литературы». М., 1985. Т. 3. С. 57). Философские рассуждения об этом же Зайцев нашел и у Данте в трактате «О народном красноречии», в книге «Пир», предшествовавших «Божественной Комедии». Новое время заставило тогда итальянских писателей погрузиться в поиск языка как можно более приближенного к народному, который бы стал языком всей национальной литературы. «Он будет, – читал Зайцев поэтически выраженное пророчество Данте, – новым светом, новым солнцем, которое взойдет там, где зайдет привычное; и оно дарует свет тем, кто пребывает во мраке и во тьме, так как старое солнце им больше не светит» («Пир». I, XIII, 12).
Нельзя не сказать и еще об одном, очень важном из того, что сблизило, породнило судьбу Зайцева с судьбой Данте: оба оказались апатридами – безродинными политическими изгнанниками, которые под угрозой казни были лишены права вернуться в свои отечества. «Отец наш, Данте Алигиери Флорентинец, первый эмигрант Европы, вечерами выходил и молчаливо, подолгу смотрел на солнце заходящее – там Флоренция. А нам не удержаться на восток смотреть. Сколько смотрели, сколько дул оттуда ветер, летом ясность приносящий, зимой холод! Все казалось: а в конце концов ее увидишь. Что-то произойдет, так ли, иначе, восторжествует мир, свобода, человечность, можно будет и вернуться. Но Россия не приближалась. Ее жизнь шла, как ей назначено, путем безжалостным и беспощадным» («Юбилей»). Эти горестные строки тоски по родине Зайцев написал к очередной, 25-й годовщине своего бегства в эмиграцию.
Лишь в одном – и самом главном – он ошибся, когда произнес: «Но Россия не приближалась». Другому поколению, в том числе его дочери Наталье Борисовне Зайцевой-Соллогуб, его двум внукам профессору Сорбонны Михаилу Андреевичу и инженеру Петру Андреевичу Соллогубам, хранителям писательского архива отца и деда, доведется увидеть то, чего ему не дано было узнать: Россия новая придет, и тогда у него случится то же, что и у Данте. Напомним: в 1373 году, через полвека после кончины поэта-изгнанника, Флорентийская республика вселюдно признала свою вину пред ним и поручила еще одному своему сыну-гению, Джованни Боккаччо, читать и комментировать «Божественную Комедию» не где-нибудь, а в одном из лучших храмов города – Санто Стефано. Капеллу святой Марии Магдалены украсит фреска «Рай» с изображением Данте. А к шестисотлетию великого флорентийца на площади у церкви Санта Кроче установят первый беломраморный памятник Данте, появятся улица его имени и музей в доме семейства Алигьери.
О главной книге Италии Зайцев скажет: «“Божественную Комедию” в его дни почти не знали. Тем грандиознее посмертная слава этого задумчивого и уединенного скитальца, вознесшая его на вершины человечества и осиявшая сказочным величием. Ныне изображается он всегда в лавровом венце. Иногда орел сопутствует ему – вещий символ. Как полубог, отошел он в страну легенды». И далее о его «Божественной Комедии»: «Мы приблизились, наконец, к этому творению, стоящему над человечеством уже шесть веков, полному очарования, волшебной силы, влекущей новых и новых читателей, поклонников, исследователей, переводчиков, полемистов. О комедии читали с церковных кафедр средневековой Италии и Италии Ренессанса, десятки людей отдавали жизнь на ее комментирование, сменялись целые направления в ее понимании, сотни изданий выходили в свет, сотни переводов на всевозможные языки, тысячи читателей ее читало, для многих, особенно в Италии, эта поэма – нечто в роде Евангелия» («Данте и его поэма»).
Счастливой станет и посмертная судьба написавшего эти высокие слова, ставшего одним из самых талантливых переводчиков Данте. Огромными тиражами (свыше двух миллионов экземпляров!) в России выйдут книги Зайцева, в том числе 11 томов Собрания сочинений с его «Адом». На родине писателя, в Калуге, где прошли его детско-юношеские годы, с 1996 года проводятся зайцевские Международные чтения ученых. Пишутся сотни статей, защищаются диссертации о нем как о мастере акварельной прозы, как об одном из прародителей русского лиризма в литературе нового времени. И это убеждает: его поэтичным книгам предвещена жизнь долгая.
 
2. ДАНТОВ «АД» В ПИСЬМАХ Б.К. ЗАЙЦЕВА
 
С.А. Венгерову. 11 (24) мая 1912. Москва. Из литературных симпатий юности (и до сих пор) самая глубокая и благоговейная – Антон Чехов. <…> Среди поэтов Запада – Данте, Гёте и Флобер.
Не могу не прибавить, что одним из крупнейших фактов духовного развития были путешествия в Италию и страстная любовь к итальянскому искусству, природе и городу Флоренции. Не боясь преувеличить, автор этих строк мог бы сказать, что имеет две родины, и какая ему дороже, определить трудно.
 
И.А. Новикову. 13 июня 1913. Притыкино. …Я перевел три песни Данте.
 
К.Ф. Некрасову. 3 (16) января 1914. 1) Разрешите ли Вы напечатать в журналах, если это удастся мне, некоторые песни «Ада», как я делал это с главами романа («Дальний край». – Т.П.) до его напечатания (между прочим, в 40-х г. Шевырев печатал так перевод Мина). Разумеется, из всех 34 песен я поместил бы 7–8, в разных изданиях. Мне кажется, это не только не помешало бы нашей книге, но даже разрекламировало бы ее заранее, а мне дало бы горсть злата, из-за которого и городится весь огород.
 
К.Ф. Некрасову. 1 (14) мая 1914. Притыкино. Работаю сейчас над Данте. Перевалил через С.-Готард и спускаюсь вниз (то есть, говоря проще, делаю вторую половину «Ада»). Данте был очень суров к льстецам. Он посадил их в испражнения и конец вчерашней песни, можно сказать, благоухал: слово «кал» и «дерьмо», так далекие от Беатриче, здесь доминировали. У меня есть старинный русск<ий> проз<аический> перевод Ф. Дима: там Николаевская цензура вычеркнула целые строчки из этой песни, как «подлые». Вообще, Данте в России подлежал цензуре. У Мина, в переводе (прежн<яя> ред<акция> 1852 г.), тоже выкинуты нек<оторые> строч<ки>, но касающиеся теологии.
 
К.Ф. Некрасову. 9 (22) мая 1914. Притыкино. Рецензию Гливенки я читал. Читал и его собственные переводы из Альфиери, и знаю, что я и он различно понимаем слово «переводить». Как Блан, переведший “Божеств<енную> Ком<едию>” на немецкий яз<ык> слово в слово, совершивший огромный труд и изуродовавший Данте, – Гливенко сторонник буквальных переводов. Прочесть его переводы из Альфиери невозможно, ибо они не на русском, а на языке «родных осин». Отсюда его упрек в недостаточной близости перевода (нашего). Пропусков там быть не может, т.к. я сличал текст строка за строкой. Есть нередко упрощение конструкции фразы, что вызвано крайней (местами) запутанностью фразы автора. Русский язык выдерживает это до известного предела. Дальше начинается насилие над ним, чего люди, не понимающие духа нашего языка, не замечают, и переводят, как г. Гливенко, уродливо. За всем тем возможно, что мелкие промахи есть, как есть они во всяком переводе, во всякой Вами изданной книге. Дайте мне любую Вашу книгу и подлинник, и я укажу Вам неточности и, вероятно, найду ошибки. Тем не менее переводы Ваших книг удовлетворительны, как не считаю я нелитературным перевод Альфиери. Разумеется, если бы я переводил сам, он был бы лучше; безупречным я его не считаю.
Все Ваше письмо имеет такой характер, что Вы заподозриваете мою литературную недобросовестность. Выходит так, пользуясь тем, что я с Вами лично знаком, я эксплуатирую Вашу мягкость, навязываю Вам ненужную книгу (по-видимому, из своекорыстных целей), наспех ее просматриваю и выпускаю никуда не годный перевод. Этим я из-за угла наношу Вам горькую обиду.
Что мне Вам ответить? Оправдываться? Доказывать, что я достаточно гнул спину над этой работой? Уверять, что добросовестный (все-таки!) человек, что литературу люблю не менее Вас?
Мы с Вами не дети, Константин Федорович. Вы, конечно, очень хорошо понимаете, что даже разговаривать об этом я ни с кем не стану. Не буду говорить и с Вами. Вы мне не доверяете. Из трех отзывов о книге (два хвалебных) Вам угодно было выбрать отрицательный. Вам угодно было высказать какие-то предварительные сомнения о доброкачественности работы над этой вещью. Все это – Ваше право. Как Ваше право быть какого хотите мнения о моих литературных недостатках (нравственных и технических).
 
К.Ф. Некрасову. 11 (24) августа 1914. Притыкино. Данте, по ходу работы, при напряжении можно окончить к декабрю. Но ни в одной газете о нем не появится ни строчки, и никто не увидит даже книги. Да и где статьи к нему? Напишите, как Вы на все это смотрите. Если бы меня кто-нибудь спросил, что надо теперь в этом роде делать, я бы ответил: работать не меньше обычного, готовить рукописи, печатать книги, но не выпускать на рынок ничего. Пусть лучше полежат затраченные средства втуне, чем пропадут совсем. Когда война закончится, люди более горячо захотят культуры…
 
И.А. Новикову. 12 (25) сентября 1914. Притыкино. К Новому году собираюсь кончить «Ад», пишу повесть.
 
И.А. Бунину. 9 (22) октября 1914. Притыкино. …Из дел основательных: месяца через полтора я переведу последнюю строчку 34-й песни «Ада». Если бы было красное вино, я подарил бы себе в тот день бутылку. Перепереть «Ад» это не то, что в «Прагу» сходить. Несмотря на войну я ухитряюсь и писать еще весьма мирную штуку. Даже так скажу – что верно, отдыхаешь на этом от страшных вещей. А потом, – должно быть, очень уж врос в литературную жизнь, все равно, хоть война, хоть это никому не нужно сейчас, все же пишешь, и о Пушкине читаешь, и его самого читаешь.
 
И.А. Новикову. 11 (24) апреля 1915. Притыкино. Павлу Павловичу <Муратову> относительно Данте написал. Завтра сажусь за четыре последние песни и, думаю, через месяц – полтора кончу все.
 
И.А. Новикову. 17 (30) апреля 1915. Притыкино. Сейчас надо бы кончать «Ад». Но задержка – в статьях П.П. Муратова. Он был на войне, а сейчас его перевели в Севастополь, где вряд ли сможет работать.
 
К.Ф. Некрасову. 17 (30) июня 1915. Притыкино. Дорогой Константин Федорович, третьего дня кончил я «Ад».
 
К.Ф. Некрасову. 7 (20) января 1916. Притыкино. Над «Адом» я работаю, прохожу его снова. Пять первых песен мог бы Вам даже прочесть. Они подготовлены.
 
И.А. Новикову. 8 июня 1918. Притыкино. Я сейчас усиленно занимаюсь «Адом». Осталось обработать четыре песни (30 сделано), написать примечания к 18-й и статью о Данте. Если буду жив, к сентябрю думаю кончить все. Затянулось это занятие!
 
И.А. Новикову. 30 июля 1918. Притыкино. Все лето ушло у меня на Данте. Перевод, наконец, закончен. Вчера кончил последнее «чтение» его, и если работают типографии, если не бежал еще в Германию Клестов (издатель. – Т.П.), то можно бы и сдавать в набор. Готовы и примечания – три печатных листа! Не кончена лишь вступительная статья – к 1-му сент<ября>, если жив буду, умою руки и почию.
 
Тема дантова «Ада» нескоро – через пятнадцать лет – снова войдет в жизнь Зайцева и его переписку. В дневнике «Дни» читаем запись 29 июля 1943 г. с воспоминанием о 1913 г.: «Вот, был я молод, полон самолюбия литературного и самомнения. Вместе с П.П. Муратовым (он должен был писать введение и примечания) явились мы однажды к издателю Сабашникову с предложением “Ада”. Сабашников захотел посмотреть перевод. “Нет, этого не нужно. Вы знаете, кто переводит, этого достаточно”. Такой надменностью был, кажется, удивлен Михаил Васильевич. И скромно сказал: “Я должен сообразить стоимость издания и все точно калькулировать”. Это был способ отъехать. Мы с Муратовым и назвали его тогда “калькулятором”. “Ад” же куплен был на корню и заглазно К.Ф. Некрасовым, племянником поэта.
Война подошла, революция. От издательства Константина Федоровича рожки да ножки остались. “Ад” купил Гржебин, тоже издатель, приятель мой давнишний (этот не осмелился бы и заикнуться о качестве перевода). Книга должна была выйти в Берлине, уже в эмиграции (1923). Но Гржебин разорился. Затем в Париже Рахманинов взял этот “Ад” – и издательство дочери его “Таир” прекратилось. Думаю, что и Некрасов. Рукопись странствовала со мной из Москвы в Берлин и в Италии побывала, в Париже. Иногда мне казалось горьким: вот незадача какая! Все мое печаталось без затруднения, только не это.
А теперь вижу – тут-то и заключается урок: так и надо было ей не выходить – не дозрела. Правильно, что пролежала у меня рукопись.
Как бы я теперь был недоволен, если б она появилась в “сыром виде”. Знаю, что и теперь несовершенна, но в пределах возможности все, кажется, сделано. Времени уже нет. Ждать некогда. Она уйдет вместе со мной – таким, как я сложился к концу жизни.
А сейчас начались для этого “Ада” еще некие странствия».
Об этих «странствиях» своего главного переводческого труда Зайцев охотно пишет едва ли не каждому из тех, с кем переписывался, – так сильно владела эта работа душой и мыслями до его последних дней.
 
И.А. и В.Н. Буниным. Апрель 1943. Париж. Мы уже более 2-х недель не дома. 4 апреля Булонь наша сильно пострадала. К счастию, в то воскресенье Наташа пригласила нас к себе завтракать – после обедни и панихиды на Daru по Рахманинову. <…> Когда в четвертом часу мы попали домой, квартира была полна битого стекла и мусора – все стекла вылетели, все это предназначалось нам в физиономию. Да, опять чья-то рука отвела беду.
Ночевали у Наташеньки, несколько дней у нее прожили. А потом Нина Берберова и Николай Васильевич (Макеев. – Т.П.) предложили у них поселиться. <…>
Странно и грустно было уходить с чемоданчиками, под дождем в бурю из своего угла – какой он ни на есть, а все же свой. И книг набралось порядочно за одиннадцать лет. (Этой зимой я покупал кое-что из старинного на Quais – Данте у меня отличный, Боккачио, Бальбо и др.) Рукописи взял с собой. Жаль, Иван, ты далеко. Я бы прочел 1–2 песни «Ада» во «взрослой» моей отделке – да и Верочка, наверно, послушала бы. В этого Данте я зимой сильно влез. И как удивительно: перевел его 25 лет назад, трижды получил под него авансы, трижды издательства разорялись войнами и революциями, а теперь я рад, что он не вышел в прежнем виде. Это было бы неприятно мне теперешнему. А «я теперешний» – уже последний, больше со мной ничего не будет, кроме смерти. Это последнее мое слово. Что знаю, что умею, то даю – изо всех моих сил. Рукопись завещаю Наташе, может быть, ей когда-нибудь удастся ее напечатать (на свой и Верин век не рассчитываю). А тут я нередко его читаю вслух – находятся такие, кому нравится это занятие. Вот и на Пасху званы мы с Верой в один дом: читать и «вкушать».
 
В.Н. Буниной. 23 июля 1943. Бюсси-ен-Отей. …Последние десять дней жили у Наташи в центре, там безопасно. Рукописи свои я перетащил к ней, среди них и Данте, над которым просидел всю зиму, сверяя перевод строчка за строчкой – работа, как ты знаешь, упорная и не столь благодарная – все же меня очень поддержавшая. Перед отъездом сюда все кончил. В печати, наверно, не увижу, и вообще все это занятие – некоторое чудачество, но оно мне нравится.
 
Б.Л. Пастернаку. 5 апреля 1959. Париж. Может быть, тут выйдет в моем переводе (ритмической прозой, строка в строку) мой «Ад». Это давняя моя работа, я сидел над этим «Адом» 5 лет (1913–1918). – Зависит от того, соберут ли достаточно денег для издания.
Перевод Лозинского виртуозен, но звука Данте нет, несмотря на терцины, в Данте не было никакой виртуозности. Он вполне первозданен, даже дик. Не знаю, удалось ли мне дать этот отзвук, но когда-то я очень увлекся этой работой, а теперь, перед концом уже близким, – хочется привести в порядок все свое литер<атурное> хозяйство.
 
Б.Л. Пастернаку. 14 июля 1959. Париж. Мое давнее поклонение – Данте. С 1913–18 гг. я переводил и перевел «Ад». Трижды он был продан и трижды войны и революции губили издательства. Теперь есть надежда, что выйдет в Америке. Посмотрим. Перевод ритмич<еской> прозой, с моей вводной статьей. При немцах я целый год вновь сидел над ним и правил, носил рукопись с собой в подвал при бомбардировках, но ничего, выжили и он, и я. – Если появится в печати, вышлю Вам непременно.
 
Б.Л. Пастернаку. 9 сентября 1959. Париж. Наташа с мужем объездила в июле чуть не всю Тоскану на автомобиле, в полном восторге – считает, что любовь к Италии унаследовала от родителей (в Вере есть итальянская кровь, как и в Вашей супруге), а во мне нет, но я этой страной уязвлен с юности. Я-то ее больше не увижу, а насчет Вас верю, что настанет день, и, быть может, недалек уже он, когда Вы сможете побывать в Ассизи, Флоренции… – просто как путник, поэт-странник, пилигрим. Поклонитесь тогда этим святым для меня местам.
 
Б.Л. Пастернаку. 5 февраля 1960. Париж. А вот нынче как раз получил письмо из Америки, что дают деньги на издание моего перевода «Ада» Данте. Я пять лет сидел над ним (1913–1918).
 
Л.Н. Назаровой. 28 ноября 1961. Париж. Вышлю также «Ад» Данте в моем переводе, наконец появился, это довольно-таки фундаментальное предприятие (работал 5 лет – 1913–18, в 42 г. всё здесь пересматривал строка за строкой). Это – часть моей жизни, я носил рукопись в подвалы при бомбардировках, она трижды была продана и трижды войны, революции, нашествия иноплеменных (немцев) все разметывали.
Как бы прощальная моя книга. Хоть и «перевод», но в душе и жизни занимала большое очень место.
 
В.А. Мануйлову. 6 апреля 1962. Париж. Мой перевод «Ада» Данте ждал 44 года, а теперь вышел (в Пушкинский Дом послано, не знаю, дошел ли).
 
Л.Н. Назаровой. 24 сентября 1963. Париж. Dante тоже при жизни не знали, а теперь вот существует 400 изданий на одном итальянском языке. (Кстати: есть ли у Вас мой перевод из «Ада» из «Божест<венной> Комедии»? Он вышел два года назад здесь в Париже – ритмическая проза. Начат перевод был в 1913 г., а вышел в свет в 1961 г. Пять лет я сидел над ним в России (1913–1918), кончал уже во время революции, а раз проверял здесь, при немцах в 43 г. – тоже evasion <бегство. – фр.>. Не любил я их, а Данте любил.)
P.S. Если «Ада» у Вас нет, я пришлю. Предисловие там именно такое, какое указано в «Библиографическом указателе» – оно вышло в Москве отдельной книжечкой (брошюрой, вернее). Это теперь редкость.
 
Л.Н. Назаровой. 8 сентября 1964. Париж. Осенью выходит моя книга «Далекое» – литературные воспоминания, нечто прощальное. И писатели эти (ХХ века, начала) все перемерли, да и мне осталось немного. (Но, к удивлению своему, всех пережил! Считаюсь старейшим писателем, и это верно.) Три четверти книги очерки о писателях, последняя четверть – опять об Италии, без нее не могу обойтись. С ней связаны лучшие молодые годы, и если бы я верил в перевоплощение, то утверждал бы, что во Флоренции когда-то жил, и Данте был чуть ли не моим соседом.
 
Л.Н. Назаровой. 12 марта 1965. Париж. Очень рад, что статейка моя о Данте Вам пришлась по душе. Да, вот так получилось, что калужско-московско-тульского человека заполонил этот флорентиец средневековый! Не вру, действительно рядом жили и не один год, и в тяжелые времена.
Теперь я уже ни России, ни Италии больше не увижу. Но в сердце моем они так и уйдут со мной в могилу.
 
А.И. и Е.К. Дейчам. 17 мая 1966. Париж. Вот, наконец, сижу за столом, как при беседе с Вами. Вспоминаю разговор о Данте, об Италии. Мне было приятно, дорогой Александр Иосифович, наше единочувствие в понимании великого поэта. И Вы с юности полюбили его и посетили Италию, он так же, как для меня, сделался вечным спутником жизни Вашей, и Вы ставите выше Данте только Библию. Скажу откровенно: давно я не получал такого удовольствия от встречи с россиянами.
 
И.Ф. Бэлзе. 22 мая 1966. Париж. Многоуважаемый Игорь Федорович, благодарю Вас за присылку оттиска и приветствую как некоего сотоварища по Данте, хотя себя считаю просто его поклонником, а Вас знатоком. – Правда, внутренне я много с Данте жил и в тяжелые времена он очень помогал, все же познания мои о нем любительские, – теперь уже и устаревшие.
Как бы то ни было, наш с Вами «патрон» – первосортный. Для меня все это уже в прошлом (как и жизнь моя), а Вам же искренно желаю продолжать с ним научное и духовное общение, столь для нашей культуры ценное.
С лучшими чувствами Борис Зайцев, русский писатель и пилигрим итальянский.
 
Н.Г. Елиной. 1 июня 1967. Париж. За книгу очень благодарю. Статью Вашу прочел – написали отлично, дай Бог Вам здоровья. Тонко и умно. И без разглагольствований в сторону. Ни одного ядовитого замечания на полях я не сделал. Конечно, мистической стороны поэмы Вы не коснулись, но уж что тут поделать… сами понимаете. <…>
Из других статей слегка просмотрел Холодковского и нахожу, что все это безмерно преувеличено. Блока я знал лично и всегда к нему относился и отношусь хорошо, но нельзя так раздувать. А уж цитата из Городецкого… Этого я тоже знал и был с ним в молодости в приятельских отношениях, но то, что он написал о Блоке и Данте, – никуда! Данте пришел к «Раю», а Блок погибал в отчаянии от всего. В 20 г. в Москве он сказал моей покойной жене о «Двенадцати»: «Я этой поэмы никогда больше не читаю». И действительно, весной 21 г., у нас в Союзе Писателей, в доме Герцена, он читал другие – лирические стихи и «Скифов». О Равенне он хорошо написал, а о Флоренции («Иуда»…), не дай Бог. <…>
А Данте меня очень утешал. Я над ним 5 лет в России работал (1913–1918) и два последних, трудных очень года он меня поддерживал. В 1942 г. в Париже я весь перевод опять строку за строкой сличил и, когда немцы и англичане нас бомбардировали, спускался в подвал с женой и рукописью «Ада». Место было подходящее. Дом дрожал, жена ко мне прижималась в нервной дрожи и кругом были обитатели первых кругов «Ада». Но все прошло. Книга вышла через полвека после того, как я начал перевод. Ну, Данте это не фельетон, не современность, ему спешить некуда.
 
А.Е. Парнису. 19 июля 1968. Париж. «Разговор о Данте» у меня есть. Во всяком случае очень мило, что Вы мне его прислали. Думаю, что Данте совсем для Мандельштама неподходящ.
«Когда мужичонка, взбирающийся на холм» (Ад. XXV), – ни мужичонки нет у Данте, ни взбирающегося на холм. Ни у меня, ни у Лозинского ничего подобного. Это первое попавшееся, – мелочь, конечно, но для истерического Мандельштама типичная. Лозинского перевод виртуозен, перевод выдающийся, но несколько лишенный первобытной простоты и железной поступи Данте. Впрочем, я вообще не верю в переводы. Мой собственный – тоже лишь бледный отсвет подлинника. Старался в прозе (у которой есть свой ритм), хоть отчасти передать величие дантовских слов и шага, но конечно… А в теоретических рассуждениях М<андельштама> я мало что понимаю. Некот<орые> стихи его мне очень нравились. А главное чувство: горечь и сочувствие загубленной (извне) жизни. Тут нет двух мнений.
Свой перевод постараюсь Вам переслать, дойдет ли, «не вем»…
 
Н.Г. Елиной. 31 января 1969. Париж. И.Ф. Бэлза прислал мне «Дантовские чтения, и я прочел с большим интересом Вашу статью. Некогда сам я перевел «Ад»» – прозой (ритмической), строка в строку. Данте люблю приблизительно 60 лет. Переводил «Ад» 6 лет, начал за год до войны 14 года, кончил в 18-м. Рукопись была дважды продана, авансы получены, но бури войн и революций задержали всё (издательства погибли). В Париже в 42 году весь текст был пересмотрен, но вышла книга в YMCA-Press в Париже только в 61 году, через 48 лет после того, как начал переводить. Так что можно сказать, старик прошел через всю мою жизнь. Среди грохота войн и революций поддерживал неукоснительно. Но и я берег любовь к нему и во время бомбардировки Парижа в подвал спускался с рукописью «Ада». И в 1918 г. в именьице отца, отсиживаясь во флигеле своем, неукоснительно переводил последние терцины. Все было на волоске, но на столе стоял бюст Данте и глядел на меня вечно-непоколебимым взглядом. <…>
Вас лично не знаю, но, судя по статье, Вы тоже «из наших», дантовским писанием покоренных. Только познания Ваши в дантовских делах несоизмеримы с моими. О болване Кастравилла в первый раз слышу. <…> Несколько огорчил меня Бембо. Я к нему хорошо относился, а теперь трещинка. Неужели Вы все их книги читали? Ведь это, думаю, скучновато. Помню, когда работал над переводом, был у меня под рукой немец Краус, огромный том, мне нравилось, как он пишет. Кстати: о мистическом и религиозном подходе к Данте Вы почти не упоминаете. Скартаццини всегда был при мне, но это для справок. Дух его подхода к Данте мне чужд. А о дантологии ХХ в. просто ничего не знаю.
 
Ю.О. Домбровскому. 1 марта 1970. Париж. Люблю Россию и Италию. Единственный иностранец, с кот<орым> на «ты», – профессор Ло Гатто, итальянец, по-моему, русск<ую> литер<атуру> и Россию любит больше, чем Италию. Так что отчасти два сапога пара. Всю жизнь переводит Пушкина.

Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская
24 октября 2012

Дорогие друзья!

Приносим свои извинения в связи с задержкой публикаций на сайте в связи с техническим сбоем.

Мы делаем всё возможное!

15 марта 2010

15 марта пришла весть горькая и страшная — не стало Татьяны Владимировны Загорской, изумительного художника-дизайнера, отличавшегося безукоризненным вкусом, любовью к своему делу, высоким профессионализмом.

На протяжении долгих лет Татьяна Владимировна делала журнал «Страстной бульвар, 10» и делала его с таким пониманием, с таким тонким знанием специфики этого издания, с такой щедрой изобретательностью, что номер от номера становился все более строгим, изящным, привлекательным.

В сентябре 2009 года Татьяна Владимировна перенесла тяжелую операцию и вынуждена была отказаться от работы над «Страстным бульваром», но у нее оставалось еще ее любимое детище — журнал «Иные берега», который она придумала от первой до последней страницы и наполнила его своей высокой культурой, своим щедрым и светлым даром. Каждый читатель журнала отмечал его неповторимое художественное содержание, его стиль и изысканность.

Без Татьяны Владимировны очень трудно представить себе нашу работу, она навсегда останется не только в наших сердцах, но и на страницах журнала, который Татьяна Загорская делала до последнего дня с любовью и надеждой на то, что впереди у нас общее и большое будущее...

Вечная ей память и наша любовь!

25 декабря 2009

Дорогие друзья!
С наступающим Новым Годом и Рождеством!
Позвольте пожелать вам, мои дорогие коллеги, здоровья и благополучия! Радости, которое всегда приносит вдохновенное творчество!
Мы сильны, потому что мы вместе, потому что наше театральное товарищество основано на вере друг в друга. Давайте никогда не терять этой веры, веры в себя и в свое будущее.
Для всех нас наступающий 2010 год — это год особенный, это год А. П. Чехова. И, как говорила чеховская героиня, мы будем жить, будем много трудиться, и мы будем счастливы в своем служении Театру, нашему прекрасному Союзу.
Будьте счастливы, мои родные, с Новым Годом!
Искренне Ваш, Александр Калягин

***
Праздничный бонус:
Новый год в картинке
Главные проекты-2010 в картинке
Сборник Юбилеи-2010 в формате PDF

27 октября 2008

Дорогие друзья, теперь на нашем сайте опубликованы все номера журнала!
К сожалению, архивные выпуски доступны только в формате PDF. Но мы
надеемся, что этот факт не умалит в ваших глазах ценности самих
текстов. Ссылку на PDF-файл вы найдете в Слове редактора, предваряющем
каждый номер. Приятного и полезного вам чтения!