«Я вернусь – отраженьем – в потерянном мире…»

«Я вернусь – отраженьем – в потерянном мире…»

Париж – город удивительный. Он как будто зовет к любви, провоцирует влюбляться, завязывать легкие, необременительные романы, бродить в обнимку по улицам и паркам, пить розовое терпкое вино, глядя в глаза спутнику и думая о том, что жизнь настолько коротка – необходимо успеть насладиться ею, взять от нее те любовь и нежность, которыми она способна одарить в своей мимолетной щедрости…

Париж – город молодых, у кого все еще впереди. Или – немолодых, проживших вместе, рядом, в любви и общих заботах, долгую жизнь. Они бредут под руку по бульварам, сидят на скамеечках, вспоминают, вспоминают… И потому возникло у меня это грустное ощущение: я опоздала в волшебный город, который уже не предназначен для меня – увы!.. И потому я должна найти какой-то другой Париж – мой, может быть, никому, кроме меня, неведомый. Или ведомый, известный, но затененный для абсолютного большинства той прелестью, что увлекает сегодня, сейчас, обещая так много радости и света.

Мой Париж… Он «стоит мессы» в прямом и переносном смысле слова, потому что не помнить о нем нельзя. В том, моем Париже по сей день живет духовная энергетика тех, кто принес сюда большой и очень важный кусок своей России. Моей России – той страны, дороже которой нет ничего на свете, потому что она оставила нам в наследство величайшую культуру, в том числе – и культуру беззаветной любви к своему Отечеству. Пожалуй, только в последнее десятилетие мы начали осторожно прикасаться к этому глубинному пласту в надежде когда-нибудь раскопать его и сделать общим достоянием. Вот только понадобится ли будущим поколениям это достояние? Смогут ли они осознать боль, отчаяние, любовь, которые диктовали те или иные поступки, строки стихов и прозы, дневниковые записи, дружбы и ссоры, в конечном счете, из-за прошлого и будущего России, что завязывались в описанном Надеждой Тэффи «городке на Пассях»?..

Не знаю… Но именно туда тянулась я всей душой, впервые приехав в Париж. Не к знаменитому Нотр-Дам де Пари, не на живописные набережные Сены, даже не в Лувр и Музей Д’ Орсэ, а в «городок на Пассях». Мне хотелось там, а не на знаменитом кладбище Сен-Женевьев де Буа отыскать следы тех, кто жил здесь скудно и печально, но невероятно насыщенно, кто каким-то непостижимым образом определил и мою жизнь – ее волнения, ее интересы, самое ее духовное наполнение, потому что эмиграция первой волны – во Франции и Чехии, в Германии и Америке, в Китае и Австралии - оставила невероятно дорогое и драгоценное наследство, которым мы еще не воспользовались даже на четверть. И, может быть, именно сегодня наступает тот момент, когда они должны вернуться к нам.

В последнюю книгу поэта Георгия Иванова, ученика и в каком-то смысле наследника «Цеха поэтов» Николая Гумилева, прожившего в Париже долгую и по большей части относительно благополучную жизнь, включено стихотворение, в котором есть строки:

Распыленный мильоном мельчайших частиц
В ледяном, безвоздушном, бездушном эфире,
Где ни солнца, ни звезд, ни деревьев, ни птиц,
Я вернусь - отраженьем - в потерянном мире

И я нашла ту часть Парижа (а точнее сказать – она нашла меня сама, неожиданным образом вытолкнув из метро именно в Пасси), в которой они все возвращаются – причудливым, изломанным отражением, некоей духовной субстанцией, но – садятся рядом за столик в кафе, продолжая свои бесконечные разговоры, потягивая вино из высоких бокалов, смакуя кофе из маленьких чашечек, не замечая до неузнаваемости изменившейся жизни вокруг… И – завладевают моими мыслями и чувствами, потому что то скудное настоящее, в котором мы существуем, почему-то значит для меня всегда значительно меньше, чем прошлое; чужое прошлое, становящееся моим, пережитым, перечувствованным, прорастающим в душе, в мыслях, в страстном желании прикоснуться к тому времени… Я приехала в Париж с Молодежным театром на Фонтанке – их спектакль «Три сестры» А.П.Чехова в постановке Семена Спивака участвовал в Мольеровском фестивале, что проходит в Версале. Этот спектакль я могу смотреть бесконечно, всякий раз открывая в нем новое, незамеченное прежде. Он словно рожден прикосновением к тем потаенным уголкам души, где среди многого другого прячется и «мой Париж». «Три сестры» Семена Спивака наполнены тоской по ушедшей культуре человеческих взаимоотношений, неподдельной болью по несбывшемуся, по утерянному. А еще в этом спектакле оживают, возвращаются «отраженьем в потерянном мире» те понятия, что бесконечно дороги: любви, чести, воспитанности, культуры чувств, высоких мыслей. И мне, как Маше, как полковнику Вершинину необходимо знать, зачем идет снег? Куда летят журавли? И мне, как барону Тузенбаху необходимо верить, что и после смерти я буду каким-то образом участвовать в жизни, как вот это засохшее дерево… И как почти год назад этот магический спектакль соединился для меня с шанхайскими впечатлениями и поисками русских следов в китайском городе, некогда ставшим домом для многих и многих русских, так и здесь, в Париже, я пыталась ловить отражения того, что давно уже исчезло, с помощью «Трех сестер».

Минуя популярные туристские маршруты, моя дорога вела меня от станции метро «Пасси» к Монпарнасу – здесь до сих пор сохранился магазин с русской надписью «Гастрономъ». В нем продается, конечно же, водка, бородинский хлеб, баранки, матрешки… А возле кассы лежат в плетеной корзиночке горчичные сушки – пожалуйста, отведайте, кто хочет вспомнить вкус своей страны!.. А почти рядом, напротив, на углу с бульваром Распай - вот и она, знаменитая «Ротонда», кафе, воспетое Хемингуэем и именно через него, читаемого и бесконечно почитаемого в 60-70-е годы ХХ века, вошедшее в наше сознание. Невозможно было поверить, что Господь привел меня сюда, где сиживали на протяжении многих лет Иван Бунин, Дмитрий Мережковский, Зинаида Гиппиус, Георгий Иванов, Ирина Одоевцева, Георгий Адамович, Владимир Набоков, Владислав Ходасевич, Нина Берберова, Александр Куприн, Елизавета Кузьмина-Караваева, Феликс Юсупов, Николай Бердяев, Юрий Фельзен, Надежда Тэффи… Это – лишь микроскопическая часть имен. Не хватило бы мест в просторной «Ротонде», чтобы собрать за столиками одновременно ту часть «русского Парижа», что составляла цвет литературы, философии, искусства. А ведь были еще просто люди – неизвестные, но не меньше этих предававшиеся горькой болезни под названием «ностальгия»: рвавшиеся всей душой на далекую родину сначала, чтобы бороться с наступающим коммунизмом, а потом, поняв всю бесполезность подобного шага, просто для того, чтобы вдохнуть ее воздух, припасть к дорогим могилам, оплакать свое уничтоженное прошлое и найти вечный покой только в этой земле, любимой до физической боли.

Может быть, был среди них и полковник Вершинин, ставший в Париже, как большинство русских военных, шофером или швейцаром отеля. Может быть, были среди них и сестры Прозоровы, ставшие здесь, как большинство интеллигентных неприкаянных женщин, манекенщицами или экономками в состоятельных французских семьях. И, скорее всего, они не узнали друг друга после долгих лет разлуки, и Вершинин, отпивая глоток крепкого чая, задумчиво повторял: «А все-таки жаль, что молодость прошла…», думая о том, что «прошла» не просто молодость, а – Россия, которой он служил верой и правдой, отправляясь без рассуждений туда, куда вела его солдатская бесприютная судьба.

И наверное, где-то здесь же, совсем рядом, сгорбился над бокалом вина Василий Васильевич Соленый, тоже – шофер или швейцар в нынешнем своем обличии, тихо шепчущий: «А он, мятежный, ищет бури, как будто в бурях есть покой…», вспоминающий убитого им барона Тузенбаха, видящий Ирину, узнавший ее, но – не смеющий приблизиться к той, кому он разрушил жизнь…

Мне казалось, что все они обступили меня, что за столиками в «Ротонде» сидят не туристы и не французы, остановившиеся на минуту, чтобы выпить свой кофе, а эти люди-отражения, чей дух, чью жизнь я ощутила здесь особенно остро и сильно. Почему? – ведь я не звала их, они пришли сами, почувствовав мою готовность к встрече с прошлым, ощутив во мне неизбывную тягу туда, куда нет ни возврата, ни возможности проникнуть тому, кто, в конечном счете, знает об их бытии только по книгам, мемуарам…

Но еще – по какой-то мистической принадлежности к этому чужому прошлому, по твердости ощущения, что оно коснулось меня совсем не случайно.

Есть у Нины Берберовой пронзительное стихотворение о девятнадцатом веке:

Я иду за Вами тоже,
Я, с протянутой рукой,
Дай в ладонь мою, о Боже,
Капле пасть, хотя б одной!
Полный вещей влаги некой
Предо мной сейчас несут
Девятнадцатого века нескудеющий сосуд.

Эти строчки родились у поэтессы от ощущения, что она избрана хранительницей, не имеющей права позволить расплескать сосуд высокой культуры, традиций, памяти. Откуда пришло ко мне, родившейся в середине ХХ столетия, это ощущение, это чувство долга по отношению к тем, кто стал эмигрантами первой волны? Почему я постоянно чувствую себя ответственной перед их памятью, перед их трагедией? Почему так безнадежно и неустанно прошу их о прощении?

Не знаю… Но чувствую их порою острее, глубже, чем своих современников. И Париж – удивительный, изумляющий город – ощущаю через них. Конечно, подобный угол зрения во многом обедняет впечатления. У этого города есть своя могучая культура, своя неповторимая аура – каждый день, проезжая в электричке мимо моста Мирабо, мы с Валерием Кухарешиным, прекрасным артистом, играющим роль Вершинина, читали вслух строки Аполлинера:

«Под мостом Мирабо
Тихо Сена течет
И уносит нашу любовь.
Я должен верить:
Печаль пройдет,
И снова радость придет.
Ночь приближается.
Пробил час.
Я остался,
А день угас…»

Он читал по-французски, я по-русски, и в этой нашей своеобразной игре тоже по-своему преломлялся, отражался «русский Париж» - родство культур, слившихся, но оставшихся неслиянными… Я слушала выразительное, какое-то очень задушевное чтение Валерия, и видела перед собой полковника Вершинина в «Ротонде», над чашкой чая, в Париже конца 20-х―начала 30-х годов ХХ века.

«Если бы знать… если бы знать…» - этими словами заканчиваются чеховские «Три сестры». Но ими же начинается совсем другая история – та самая, что проложила свою тропу к «русскому Парижу». И, кажется, в спектакле Семена Спивака эта неявная, скрытая нота становится одной из сильнейших. Во всяком случае, здесь, в Париже и Версале, она прозвучала со всей очевидностью.

Французские зрители приняли спектакль Молодежного театра на Фонтанке горячо и благодарно. Не знаю, какие мысли рождали у них «Три сестры», но они видели перед собой настоящий русский психологический театр, прекрасных артистов, мягкий, но очень четкий и внятный режиссерский рисунок, в котором каждый акцент прозвучал определенно и отчетливо. Успех был несомненным, что наполняло русских артистов радостью и гордостью, но вряд ли они думали о том, что несут «нескудеющий сосуд» русской культуры, пусть всего на несколько дней, но продлевая жизнь тому явлению, что называлось некогда «русский Париж», потому что их слышат и видят те, кто вернулся «отраженьем в потерянном мире». Иначе и быть не может…

Ведь они возвращаются на звуки русского языка, на воспоминания о своих жизнях, на обостренное стремление хоть чем-то продлить, продлить их существование.

В величественном, вознесенном высоко над городом соборе Санкре-Кер я зажгла свечи в память тех, кто приходил сюда или никогда не приходил. Конечно, поминать этих людей надо было бы в русской православной церкви, но мне хотелось, чтобы таким образом вспомнил о них сам Париж. Вспомнил и – склонился перед их памятью: известных всему миру и неизвестных никому русских парижан.

…Когда самолет взмыл в небо и далеко внизу потянулась цепочка огней, я подумала о том, что, наверное, так и не увидела тот Париж, который видят все, приезжающие сюда. Что ж, даст Бог, когда-нибудь… Зато теперь я закрываю глаза и вижу невидимый, неведомый «русский Париж». Вижу и - ощущаю всей кожей, всеми нервами близость тех, кто вернулся ко мне «отраженьем в потерянном мире». Он не потерян для меня, и я постараюсь сделать все возможное, чтобы сохранить его и для вас…


Фотогалерея


Комментарии

Ольга, 10 ноября 2009

Наталья!

Спасибо за чудесную вдохновляющую статью и замечательные цитаты прекрасных стихов!

Ваши тоска по "утраченному "изящному" миру" мне очень понятна и созвучна моим мыслям и чувствам огромного сожаления о человеческих и культурных потерях Октябрьского переворота 1917 и всех последующих лет.

С уважением!
Ольга

Редакция, 10 ноября 2009

Ольга, спасибо за добрые слова, которые всегда так нужны автору. Наталья Старосельская

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская