Николай Рушковский. Без антракта. Главы из книги

Николай Рушковский. Без антракта. Главы из книги
Имя Николая Николаевича Рушковского известно не только на просторах бывшего Советского Союза, но и во многих странах. Замечательный артист театра и кино, педагог, что называется, от Бога, он воспитал множество учеников, рассеявшихся едва ли не по всему миру.
Вся творческая жизнь Николая Николаевича отдана Национальному русскому драматическому театру имени Леси Украинки — и сегодня он, несмотря на весьма солидный юбилей, в строю. Один из ведущих мастеров прославленного коллектива, Николай Рушковский продолжает свое высокое служение Сцене. 11 мая 2015 года Рушковскому исполнилось 90 лет, но он остается энергичным, талантливейшим артистом и педагогом и просто — очень красивым мужчиной, о возрасте которого не задумываешься.
С любовью, преклонением и самыми теплыми поздравлениями юбиляру мы публикуем главы из его книги, вышедшей в майские дни в Киевском издательстве «Антиквар».
 
Сегодня, когда большая часть моей жизни прожита, оглядываясь вокруг и вспоминая прошедшее, которое, благодаря открытию рассекреченных документов, во многом выглядит не так, как мы понимали раньше, я обратился к одному из своих добрых друзей, человеку науки, близкому к истории, с вопросом: «А было ли с каким-то из народов на Земле что-либо похожее на то, что происходило у нас на отрезке с 1917 по 1991 годы, когда жизнь людей подвергалась такому количеству поворотов, перемен, испытаний и прочих „сюрпризов“?». Он подумал и сказал, что, пожалуй, было — во времена Инквизиции. Наверное, это так!
 
Детство
Мне грех хулить Великую Октябрьскую революцию: не будь ее, мои папа с мамой, тогда молодые люди, не «эвакуировались» бы из Петербурга и Москвы в городок Наровчат Пензенской губернии, где родился известный писатель Александр Куприн. Там они познакомились, полюбили друг друга, поженились и, вернувшись в Москву, в 1925 году произвели на свет меня.
Папиных родителей я в живых не застал. Впрочем, как и маминых. Знаю только, что мамин отец был купцом, главой многочисленного семейства и хозяином огромной квартиры на улице Некрасовской в Петербурге. Из редких рассказов отца я знал, что мой дед по отцовской линии, Николай Павлович Рушковский, был мировым судьей Пензенской губернии. За особые заслуги перед Отечеством государь пожаловал ему дворянство. Бабушка была обыкновенной крестьянкой, писаной красавицей весьма крутого нрава.
Семейное предание гласит, что однажды дед прибежал к ней в негодовании: «Нет, ты только представь, Сонюшка: выхожу я во двор, а там свиньи залезли в корыто, из которого едят. Прогнал, а они меня не слушаются!..»
Видимо, и с коллегами по судебным делам у деда моего тоже не все ладилось. Он вышел в отставку и ушел в монахи в Наровчатский Троице-Сканов монастырь (который теперь стал женским), где и умер в 1886 году.
Помню, как в 1937-м мы с мамой гуляли в тех местах. Притомившись, присели на вывороченный с кладбища белый мраморный памятник. Передохнули, перекусили, и я перелез на другую сторону.
Читаю: «Рушковский Николай Павлович».
Мама, смотри, дед!..
Тихо, тихо, пойдем, сынушка!
И потом: «Не надо об этом никому рассказывать!»
В конце ХХ века, когда я побывал в Наровчатском музее, никто в округе так и не смог сказать, где находилось монастырское кладбище.
 
Время было непростое: разоблачения, привлечения, раскулачивания, и самое страшное — доносы. Подрастая, я понял: не следует рассказывать, что папа в анкетах пишет, что он из разночинцев, что мой прадед по маме был николаевским солдатом, отслужившим 25 лет, и что старший брат отца в период Гражданской войны ушел на восток с Колчаком (правда, в ту пору их с отцом судьбы уже давно разошлись).
Однако жизнь нашей семьи все равно висела на волоске. Однажды кто-то, побывав в Китае, подошел к отцу: «Николай Николаевич, а в Шанхае живет Александр Павлович Рушковский. Не ваш ли это брат?» Отец промолчал. Он умел держать язык за зубами даже с близкими. Думаю, это и спасло его от ареста. И дома, на досуге, мы тоже не занимались нашим родословным древом. Может, оттого нас — нашу небольшую семью и многих родственников по материнской линии — миновали преследования 1930–1940-х годов.
 
В нашем роду существовала и профессиональная театральная «веточка»: двоюродный брат моей мамы, Борис Блинов, был артистом, сыграл Фурманова в знаменитом фильме «Чапаев». Хороший был актер, жаль — умер рано.
Но если нужны мои театральные корни...
Вот передо мной афиша. Небольшая — 50 на 35 см.
«1921 год. Город Наровчат. Летний театр им. Я. М. Свердлова.
Репертуар. Открытие летнего сезона.
15 мая. «Соколы и вороны». Драма в 5 действиях А. И. Сумбатова. Режиссер — Н. Н. Рушковский.
17 мая. «Без вины виноватые». Реж. — Н. А. Абросимов.
22 мая представлено будет в первый раз по возобновлении, для крестьян прилегающих к г. Наровчату, селений и пригородов «Дети Ванюшина». Пьеса в 4 действиях Найденова».
И далее — репертуар до 29 мая, всего 7 названий.
Начало всех спектаклей — ровно в 9 часов 30 минут вечера, чтобы крестьяне успели коров подоить.
Главным режиссером, заведующим театром и художественным подотделом был Н. Н. Рушковский. Вместе с другими интеллигентами (Абросимовым, Капланом, Ковыловым), убежавшими из Москвы и Петербурга от революции, в мае 1921 го он открывал третий сезон своего «театра на марках».
Мама моя там была одной из ведущих актрис. Когда родители перебрались в Москву, ее пригласили во вторую студию МХТ, но вот-вот должен был родиться я…
Родители до конца жизни оставались заядлыми театралами, мама до последних лет жизни играла в Москве в самодеятельности.
 
В середине 20 х мы жили в Москве, на Садово-Триумфальной. Наша двухкомнатная квартирка имела отдельный вход со двора, но была очень сырой, и родители сушили стены керосиновой лампой. Безуспешно — я переболел всеми детскими болезнями, какие только возможны. Чтобы поправить мое здоровье, мы выехали в дачный поселок Томилино, за Люберцы, по Рязанскому направлению Казанской железной дороги. В то время там еще не было электричек: ходили паровозы. Дачные поезда отправлялись точно по расписанию — по ним можно было сверять часы. Жили мы в сторожке бывших чаеторговцев Дубининых.
Летом меня на рассвете поили парным молоком. Днем я гонял на трехколесном велосипеде. Все было в норме. Одного понять никак не мог — наши дорогие гости, периодически приезжавшие из Москвы, сходя на перрон, блаженно вдыхали и выдыхали с возгласами: «Ах, какой воздух! Ах, какой!!!»
Какой? На мой тогдашний взгляд — воздух как воздух…
 
В 1930-е годы столицу периодически посещали представители разных народов советской Отчизны. Среди них были и ненцы, приехавшие в Москву прямо на собачьих упряжках. Папе моему это понравилось, и он соорудил мне санки, этакое креслице на лыжах. В доме был у нас мой дружок пес Джерри (помесь колли с дворнягой), нашлась для него упряжь, и он возил меня по лесным и проселочным дорожкам. «Джерри, вперед!» Пока санки не упрутся в какую-нибудь сосну. Тут: стоп! Давай выпутываться…
 
Родители мои работали в Москве. Папа сутками пропадал в газетах и журналах «Советская юстиция» и «Прокуратура», где служил техническим редактором (лично знал главного прокурора страны товарища Вышинского). Мама работала инженером-конструктором на машиностроительном заводе. С утра до вечера я находился в обществе няни Вари (девчонкой она служила у моей бабушки Софьи Николаевны), пока меня не отдали в частную группу.
Там строгая дама, «из бывших», подготовила нас к школе так, что в первом классе мне просто нечего было делать — от скуки резал парту ножиком, подаренным родительскими друзьями. К счастью, двенадцатого сентября меня перевели во второй класс. А там не обошлось без анекдота.
«Дети, это наш новый ученик, Коля Рушковский», — представила меня учительница. Класс продолжил читать вслух «Сказку о рыбаке и рыбке». Когда дошла очередь до меня, я с чувством прочел: «И закинул старик в море неуд». Класс грохнул смехом. Откуда мне было знать, что это за «невод»? У нас в семье рыбной ловлей никто не увлекался. А вот о «неуде» я уже слышал. Хотя, сказать по правде, читать слова до конца я не любил — я их угадывал. Мои грамматические ошибки в диктантах приводили отца в отчаяние. Для него, всю жизнь работавшего со словом, сын-невежда был наказанием.
 
Вскоре после того, как в 1932 году я пошел в школу, маме предоставили 12-метровую комнату в стандартном доме на южной окраине Москвы, за Окружной железной дорогой, в деревне Кожухово. По сути, это был двухэтажный барак с примусами и керогазами, и когда шли аресты, мы не раз слышали зловещий стук в соседские двери. Недалеко находились электромашиностроительный завод «Динамо», где работала мама, и гигант автопромышленности завод «АМО», который как раз в ту пору переименовали в ЗИС — завод им. Сталина. Поселки этих заводов соседствовали и были заселены людьми, бежавшими от колхозов и ставшими новым классом рабочих в союзе с крестьянством.
 
Мое вступление в жизнь происходило под влиянием окружающей среды и советской пропаганды и не без помощи Всесоюзного радио. В каждой семье обязательно была радиоточка. Дискообразные репродукторы «Рекорд» или «Заря» с 6 утра до 12 ночи не только объясняли советским людям, «что такое хорошо и что такое плохо» (о последнем говорили меньше), но и транслировали литературные, музыкальные, театральные передачи. Мы слышали в живой трансляции спектакли из лучших театров Москвы: Большого, Малого, МХАТа и других. Я уже не говорю о замечательной серии передач «Театр перед микрофоном»... Мы, детвора, росли под театральные монологи, оперные арии и концерты симфонических оркестров. Уроки я учил под музыку Бетховена, Моцарта, Чайковского, Римского-Корсакова, Рахманинова... Серьезная музыка сызмальства входила в наши души.
 
Родители не могли уделять мне должного внимания. Я рос если и не как чертополох, то как вольное растение на просторе. Был озорным, в школе катался на лестничных перилах. Мои вихры торчали, как соломенная крыша, а пионерский галстук развевался во все стороны.
Родители смогли «устроить» меня в бассейн спортивного общества «Сталинец». Почему я говорю «устроить»? Потому что тогда бассейны были только в шести городах СССР: Москве, Ленинграде, Горьком, Киеве, Минске и Харькове. Мой тренер, Петр Андреевич Жаринов, был замечательным человеком, хоть и туговатым на ухо. Он учил меня плаванию на боку. Этот стиль предназначался для бойцов, держащих в одной руке винтовку или гранату. Учеником я был способным — весной сорок первого года победил в чемпионате Москвы среди юношей, а мои частые ангины как рукой сняло.
 
Хотелось бы вспомнить некоторых друзей и близких.
Петя Огуреев — ближайший друг, на исходе 30-х стал «сыном врага народа» (его отца по клеветническому обвинению арестовали в 1938 году, а в 1953-м — реабилитировали). Петька в очках –7,5 в первые дни войны добровольцем ушел в армию и уже осенью 1941 года лег в родимую землю под Калининым.
Борька Терентьев — труженик автозавода в Куйбышеве (нынешняя Самара) — был любимцем знаменитого летчика Коккинаки (когда я оканчивал студию МХАТ в 1952 году, он уже на пенсию собирался по налету часов). Потеряли мы друг друга…
Майя Брюшкова — моя первая любовь. Расстались мы с ней за две недели до войны, постоянно держали связь, переписывались. Встретились через полгода после окончания войны — и разошлись по разным дорожкам.
Зачем пишу об этом? Это был мой мир, из которого пошли корни во всю жизнь.
 
Могу похвастаться: родители в театральный сезон 1940–1941 гг. подарили мне два абонемента на утренние спектакли — в Большой театр и МХАТ. По 3 спектакля — в филиале и по 2 — на основной сцене. Так в мою жизнь вошли и «Гроза», и «Любовь Яровая», и «Пиквикский клуб», и «Дни Турбиных». В школе меня звали «сыном культурных родителей». Один из моих новых нагловатых приятелей, недослышав, решил, что я сын «физкультурных родителей», и на всякий случай не задирался.
У нас в 9-й образцовой школе Пролетарского района Москвы обязательно были самодеятельность, драматический кружок, ежегодные смотры и фестивали.
В результате одного из них, в 1939 году я был приглашен в театральную студию детского сектора при Дворце культуры завода имени Сталина. Художественным руководителем был Сергей Львович Штейн (в ту пору еще студент режиссерского курса Ивана Берсенева в ГИТИСе). Лидия Михайловна Сатель занималась с нами художественным словом. Неудивительно, что впоследствии из этой студии вышло много превосходных актеров: Василий Лановой, Вера Васильева, Юрий Катин-Ярцев, Игорь Таланкин... Это был замечательный детский коллектив, соперничавший с ведущими детскими студиями Москвы, к сожалению, сильно поредевший по мужскому составу за годы Отечественной войны.
 
После школы я решил идти в театральный. Но папа хотел, чтобы я сначала окончил гуманитарный вуз — мол, артист должен быть интеллигентным человеком, — и вспоминал слова Луначарского: «Настоящему интеллигенту надо иметь три высших образования – свое, папино и дедушкино».
Нашим планам помешала война.
 
 
Педагогика
 
Как же начиналась моя педагогическая деятельность?
В конце 50-х, когда приток выпускников из московских и ленинградских ВУЗов стал невозможен из-за отсутствия для них жилплощади, стали думать о создании студии при театре. Поразмыслив о финансовых и административных трудностях, которые могут при этом возникнуть, руководство Русской драмы поняло, что легче открыть соответствующий курс в Киевском институте театрального искусства (теперь Национальный университет театра, кино и телевидения) им. И. К. Карпенко-Карого, который будет набираться раз в четыре года для нужд театра.
До 1953 года наряду с украинскими курсами ежегодно набирались и русские (из них последним был курс В. А. Нелли). В период с 1953 по 1963 год наборы русских курсов прекратили, а потом решили возродить традицию.
На должность руководителя курса пригласили Н. А. Соколова. Он взял меня к себе в ассистенты (изначально планировал, что я буду преподавать сценическую речь). Соколов начал интересную работу, взялся за дело с энтузиазмом, но его обманули: обещали дать доцентуру, а к концу года не дали, потому что у него не было высшего образования. Николай Алексеевич, подошел ко мне и резко заявил: «Коля, я окончил высшую школу. Завтра ты меня здесь не увидишь!». И ушел весной 1964 года.
В 1966 году он, окончательно расставшись с Театром им. Леси Украинки, вернулся на набранный им же тремя годами ранее актерский курс. Его педагогическая деятельность продолжалась до конца жизни, до мая 1981 года.Четыре выпуска было сделано при активном участии Николая Алексеевича. Более 50 девушек и юношей, в формировании которых была большая роль Соколова, пошли в театральное искусство. Не все стали профессионалами высокого класса, но и такие есть. Заслуженные и просто хорошие артисты. Разлетевшиеся по всему миру. Кто-то уже на пенсии, кто-то ушел в мир иной. В преобладающем большинстве получились Люди, Человеки, за которых не стыдно.Пусть это зачтется Николаю Алексеевичу. По крайней мере, они вспоминают о нем с уважением и любовью.
 
Интересно и сложно проходили обсуждения итогов семестра и выставление оценок по мастерству актера. Как правило, мы собирались у Николая Алексеевича, на улице Шота Руставели. Разговор длился четыре-пять часов. Когда в спорахСоколов был принципиален и неуступчив) мы доходили до крика, в дверях появлялась испуганная Роза Марковна со спасительным: «Может, чайку хотите?» Но получала от Соколова громогласное: «Старуха, уйди!!! Оставь нас в покое!»
Дипломные спектакли Соколова на актерском курсе – «Разорванный рубль»С. Антонова, инсценировка с О. Мелешкиной в главной роли; «Каменный властелин» Леси Украинки и «Чайка» А. Чехова с Н. Ковязиной, Н. Кудрявцевой и Ю. Черницким; «Гамлет» У. Шекспира с А. Крыжановским. Вот уровень его проб и требований. Соколов давал возможность студенту «понюхать» настоящего. Учил методу, подходу к делу.
 
Но вернемся к моменту, когда «Коля» остался один с первым курсом. На что опереться?
Слава Богу, в театре уже работал Сергей Иванович Филимонов, мой верный друг, с которым мы вышли из одной школы профессора И. М. Раевского, из Школы-студии МХАТ.
Мы с Сережей стали продолжать обучение первого курса. Опыт, дружба и внимание к нашему коллективу замечательного педагога Школы-студии МХАТ Виктора Карловича Монюкова нам очень помогли.
Постепенно я почувствовал, что преподавание меня увлекает.
На втором, третьем выпуске была замечательная пора: каждый из педагогов на общих уроках мог высказывать все, что он думает по поводу просмотренного, совершенно не боясь быть неверно понятым студентами. Мы следовали правилу: «Артист должен слушать мнение всех, а делать – то, что он решил вместе со своим режиссером».
У нас производство – штучное, и судьба у каждого своя. Те, кто поехал работать в Россию (Москва, Астрахань), театры Бреста, Таллинна, Риги, стали иностранцами. Кто-то уехал во Францию, Италию, Испанию, Чехию, Словакию, Израиль, США… У нас учились и вьетнамцы, и ливанцы, и израильтяне, и костариканцы…
И самое главное! Не все из них стали актерами (в силу условий и дарования). Многие ушли в другое – семью кормить надо. Есть скромные труженики сцены, навек прикованные к ней, как рабы к галере. Но большинство учеников сохранило и достоинство, и ум, и совесть.
А вообще я не люблю, когда меня называют учителем. Мы, скорее, коллеги. Я рад и горд, что из моих учеников вышло много хороших артистов и просто интересных людей. А соприкасаясь постоянно с молодостью, сам становлюсь моложе, это дает мне бодрость, силы для преодоления трудностей.
Каждые четыре года в аудитории собирается новый человеческий портрет времени, совершенно другой срез общества, в большей или меньшей мере отличный от предыдущего. В разные периоды мне бывает более или менее интересно (это зависит от творческой индивидуальности студентов).
Трудно сказать, в лучшую или в худшую сторону меняются абитуриенты, но каждый раз есть чему удивляться. Я заметил, что в последнее время у ребят появился какой-то нездоровый индивидуализм: все «мне», «меня», «я». Многие не берут глубоко — все по верхам, тяп-ляп. А еще все почему-то начали ругаться, особенно девчонки. Она только вчера родилась, а уже читает комиссии какие-то жуткие рассказы: то ее изнасиловали, то она на восьмом месяце беременности, еще что-то в этом роде. Да что она в этом деле понимает? Пусть сказки читают. Им же по 16 лет!
Абитуриенты, не читайте то, что вас не волнует! Нужно найти тему, о которой не можешь молчать. Только тогда это зацепит еще кого-то. А когда каждая третья девчонка читает монолог Липочки из «Свои люди – сочтемся», я говорю: «Милая, это же такое ветхозаветное школьное занудство, что дальше ехать некуда». Даже не дослушав, я сразу понимаю: девочка ленива, нелюбопытна, нетрудолюбива. Почему я должен ее брать?
Помню, на один из приемных экзаменов пришел симпатичный паренек, в модном пиджаке. Сидит перед нами и плачет. Не прошел конкурс! Но он очень хотел, и даже снялся в Риге в кино.
Ну, хорошо, о чем ты мечтал, что хотел играть?
?!
Чехова, Горького читал, только честно?
Честно? Нет!
А любимый русский драматург есть?
Есть. Достоевский.
Ну, допустим, его инсценировки играют. А какая из них самая любимая?
Отцы и дети!..
И это не анекдот – это правда жизни.
Или выходят и читают, совершенно не думая. Например, очень популярная у абитуриентов вещь – басня о слоне-живописце. Вышел парень, стал тараторить. Я его спрашиваю: какой величины полотно, которое его слон рисует? Он показал, а я попросил его представить себе, что картина другого размера, и надо мысленно разместить ее «лицом» к комиссии. Мальчишка стал рассказывать – совсем другое дело. А то ведь 50% экзаменующихся выучат текст и на разные голоса его декламируют. Вот и все. Или идут по пути наименьшего сопротивления и выбирают самые распространенные вещи.
Знаете, за эти годы басни С. Михалкова «Две подруги» и «Слон-живописец» мы наизусть выучили. А вот монолог Нины Заречной за все время прочла только одна девушка. Можно читать и современных авторов, если, конечно, отыскали что-то интересное, но, честно говоря, с новым теперь очень сложно. Благо, классика всегда звучит современно.
Сейчас ребята при поступлении проходят два тура. Первый – прослушивание, второй – собеседование. А раньше было так: на первом туре читали прозу, стихи, басню, на втором мы просили прочесть уже что-то одно, нащупывая наиболее сильную сторону, и тут же добавляли монолог. Мы их уже в каком-то качестве видели, знали, на что примерно они способны, и соответственно этому давали отрывки из пьес на три-четыре минутки. Их ребята разучивали и пытались играть. К этому времени их оставалось меньше, и у нас была возможность их хорошенечко отсмотреть. А что теперь? Некоторых ребят – хоть убейте – не помню совершенно. За пять дней можно увидеть 170 человек. Ну как я могу их запомнить?
Тут ведь можно кого-то и прозевать. Талант зачастую бывает скромен. Всего за несколько отборочных дней при таком количестве желающих его можно и не заметить. Я могу вам назвать целый ряд имен, которые я (по собственным убеждениям либо послушав коллег) просто пропустил... Вот была Марина Могилевская, которая у нас осталась за чертой. Случай чуть не закончился трагически. Когда через много лет мы встретились, она сказала, что тогда от отчаяния готова была покончить с собой. Но, слава Богу, Марина – мужественная женщина. Она стала работать, много снималась в кино. Пыталась поступить в один год с Натальей Долей. Так вот, через четыре года Наташа пришла в Театр им. Леси Украинки дебютанткой, а Могилевская – примадонной.
А еще к нам поступал и не прошел Сергей Маковецкий, которого я уже знал – он работал в мебельном цехе нашего театра. Некоторые особенно говорливые женщины до сих пор меня попрекают: «Ух, какой строгий педагог Рушковский! Маковецкий ему, видите ли, не подошел!» Однажды, услышав это, Сережа запротестовал: «Вы чего на Рушковского кидаетесь, когда я на сочинении провалился?» Но я рад, что он у нас провалился. Иначе он не попал бы в Театральное училище им. Б. Щукина, не встретил бы Виктюка, который сделал из него знаменитость, не попал бы в Театр им. Евг. Вахтангова. Останься он здесь, ничего этого не было бы. Так что в нашем деле раз на раз не приходится. Одному надо, образно говоря, в морду дать, чтобы он человеком стал, раскрылся, а другого – по головушке гладить и поддерживать. Все индивидуально.
Помню, один мальчишка читал стихи, а мы никак не могли понять, чьи – никто не знает автора ни стихотворений, ни басни, ни сказки. Оказалось, это два его псевдонима, а еще он музыку пишет и даже несколько песен своих нам спел. При этом лицо чудное, простой, естественный парень. Я дал себе слово, что костьми лягу, но он будет на курсе.
А когда мужчина начинает носиться со своей внешностью, то, простите, для меня он не мужчина. Это просто патология какая-то. Мой папа говорил: «Если от мужчины коровы не шарахаются, он уже красавец». Ребята должны понимать, что не внешность определяет настоящего мужчину, что, если ты писаный красавец, но при этом совершенно пустой, никто на тебя не отреагирует.
Некоторые ребята невольно стараются нас обмануть, пытаются казаться такими, какими мы хотели бы их видеть. Я всегда говорю абитуриентам: перед поступлением не надо ни с кем заниматься, готовься сам. Мне нужно видеть тебя, а не то, что ты технически заучил с чужой подачи. Всегда прошу их: скорее показывайте все свои недостатки, не стесняйтесь. «Не бойтесь говорить глупости», – как говорил Станиславский. Часто именно здесь истина. В работе все равно обнаружатся все изъяны. Слава Богу, у нас есть возможность после первого-второго курса отчислять студентов за профнепригодность.
Пришел к нам учиться? Будь добр, учись. Если тебя что-то не устраивает – уходи и не мешай другим.
 
В свое время гениально сказал Михоэлс: «Нельзя научить быть артистом, можно только помочь стать артистом». Михаил Александрович Ульянов, который занимался педагогикой недолго, подарил всем нам хорошее определение: «Мы, педагоги, влияем на формирование артиста». По моему мнению, лучше всего помочь в этом может живой, действующий артист. Тот, кто сегодня играет на сцене, а завтра приносит свой опыт в аудиторию. Я считаю, есть несколько важных понятий, которые необходимо исповедовать: сценическое обаяние, умение «переступать через рампу», стремление приблизиться к интеллектуальному идеалу, способность оценить талант своего коллеги. И самое банальное – дисциплина и работоспособность.
В отличие от других курсов, у нас на протяжении всех четырех лет обучения раз в неделю проводится психофизический тренаж. Нам кажется, что это должно быть у актера такой же привычкой, как чистить зубы. Это не только разминка, но и совершенствование своего дара. Репетиция – это выработка условных рефлексов, а не выпендреж. Я всеми силами старался расширять кругозор ребят: встречами, телевизионными просмотрами спектаклей, которые стали классикой, и, конечно же, поездками, в том числе в Москву и Питер – это я называю «созерцательной практикой». Так мы знакомимся с театральным миром.
Одна из таких поездок была на Дальний Восток, в Благовещенск, с возвращением через Читинскую область по китайско-восточной железной дороге. Собралась группа студентов: одна девочка из консерватории (училась по классу фортепиано) и 15 актеров (из них сейчас в театре работает Наталья Кудрявцева, была и Наталья Ковязина, недавно ушедшая от нас…). Это получилась удивительно интересная поездка. Случилась она потому, что в 1969 году (когда у меня был второй набор курса) на пограничном острове Доманский произошел военный конфликт с японскими войсками. Дело имело крупный мировой резонанс, и многие артисты отказались от поездки на Дальний Восток. В отделе Киевэстрады свободные места предложили нам. И мы, самолетом через Москву, долетели до Благовещенска. Начали работу с области, со сделанной в конце второго курса программой.
Один из первых концертов был очень волнующим. Мы играли на летней открытой площадке для ребят из пограничных войск, которые только что приняли присягу. Сцена – высотой 1,25 м, пограничник запрыгивал на нее в конце со снопами цветов, сорванных на нейтральной полосе. Меньше, чем в ведре, букеты не помещались.
В газете «Забайкальский рабочий» 9 августа 1969 года Ю. Лорин разместил заметку:
«Гастроли. УКРАИНСКАЯ ЭСТРАДА В ЧИТЕ»
«ШКОЛА драмы» — так называется театрализованное представление, которое показали забайкальцам студенты русского отделения Киевского государственного института театрального искусства имени Карпенко-Карого.
Много сотен и даже тысяч километров до ближайшего от Забайкалья высшего театрального учебного заведения. И понятно, что далеко не все знают, как и чему обучают будущих актеров. А недостаток этой информации вовсе не безобиден: он оборачивается и крушением несбывшихся надежд некоторых молодых людей на блестящее театральное будущее, и что еще более важно — «пропавшими», загубленными талантами, нераскрывшимися дарованиями. Поэтому благородную задачу поставили студенты-театралы, решив познакомить самую широкую публику с театром, с его праздничной, эстрадной стороной и с его буднями— тяжелым, подчас изнурительным трудом. Уже во вступительных фразах старшие товарищи и педагоги — актеры Киевского государственного академического театра им. Леси Украинки Н. Рушковский и С. Филимонов говорили об этих двух сторонах театра. И каждая из них получила отражение в спектакле киевлян.
Соответственно построена и их программа. Зрители, прежде всего, встречаются с инсценированным вступительным экзаменом: «комиссия» — весь зрительный зал вместе с Н. Н. Рушковским и С. И. Филимоновым — прослушивала басню, стихотворение или короткий рассказ «поступающих». А затем «поступившие» показывали то, чему их учат в институте. Здесь и разнообразные упражнения на внимание, и занятия по технике речи, и сценическое фехтование, и даже... жонглирование в блестящем исполнении В. Ильенко. Зрители воочию убеждались в том, как много надо знать и уметь, чтобы быть актером.
И, разумеется, очень важно для всякого актера владение профессиональными навыками смежных искусств, особенно музыки. И студенты показали, что они успешно справляются с этой задачей. Об этом говорили зрительские аплодисменты, адресованные Александру Кучеренко, спевшему несколько современных эстрадных песен, Светлане Павловой, сыгравшей несколько концертных фортепианных пьес, дуэту в составе Светланы Пелиховской и Тамары Кириной, исполнявшим украинские народные песни.
Неизменно веселым смехом встречалась зрителями и шуточная программа «Цирк», в которой заняты Александр Гвоздев, Светлана Пелиховская, Юрий Черницкий, Владимир Ильенко, Борис Скляров. Это, в сущности, не что иное, как серия традиционных этюдов с воображаемыми предметами и забавным шумовым оформлением. Чего стоит, например, один только эпизод, с награждаемым от спектакля к спектаклю все более замысловатыми титулами «метателя ножей, бумерангов и электробритв» в исполнении Б. Склярова!
И, наконец, собственно театр. Студенты показали отрывок из пьесы Н. Погодина «После бала», где в главных ролях выступили Н. Гвоздев и С. Кирина, и народный фарс Ж. Б. Мольера «Лекарь поневоле», где занята почти вся «труппа» и где в главной роли — плута, пройдохи и ловкача Сганареля вновь с большим успехом выступил Володя Ильенко. Здесь же роль «благородного отца» — Жеронта играли в очередь Н. Н. Рушковский и С. И. Филимонов. Им же принадлежит большая заслуга в том, что, несмотря на своеобразный «прикладной» характер представления, оно может рассматриваться как законченная художественная программа, как единое целое».
Месяц длились наши гастроли. Мы сыграли около 30 концертов.
Мне везло с педагогической командой. Н. А. Соколов, С. И. Филимонов, А. В. Парра, М. Ю. Резникович, Ю. И. Лизенгевич, В. Ф. Бугаев, А. В. Крыжановский, Е. А. Герасимова, К. М. Дубинин — это были люди театра, как правило, активно практиковавшие. За 50 лет педагогической практики я собрал и достойную сегодняшнюю мастерскую: Наталья Кудрявцева, Игорь Славинский, Сергей Беседин, Сергей Сипливый, его жена Софья Письман — вообще находка.
Как правило, педагоги за свою работу получают гроши. Есть даже такие, которые фактически работают бесплатно – просто помогают. Спасибо им за это. Общими усилиями стараемся дать возможность ребятам весь пятый курс играть, несмотря на то, что площадки у нас нет. И тут приходится рассчитывать только на помощь небезразличных к театру людей и театров «Сузіря», Новый драматический театр на Печерске, Молодой театр, ТЮЗ. В дни годовщины начала войны ребята играли даже в Музее Великой Отечественной войны «Ты помнишь, Алеша...» А. Дударева. Зрителей было человек 150 – люди совершенно разные, но слушали все так внимательно, что было слышно, как муха пролетит.
 
Учебная сцена при нашем университете – это, наверное, единственный театр в мире, который не работает по воскресеньям, в дни, когда идет зритель. К тому же, понедельник у них тоже выходной, плюс больше восьми часов в день они не трудятся.
Молодой артист должен практиковаться. Не дать играть выпускнику – все равно, что ударить его оглоблей по ногам, а в зубы дать диплом. Артист должен выходить на сцену. Допустим, на пятом курсе в институте по программе на 20 человек полагается 240 часов занятий по мастерству актера. Всего-навсего. Это убийство. Заведомое убийство человека в профессии. Он должен быть на сцене как можно чаще.
 
«Сузіря», Новый драматический театр на Печерске
Возможно, не такая, как мне хотелось бы, занятость в Театре им. Леси Украинки привела к тому, что я принимал активное участие в создании Мастерской театрального искусства «Сузіря», Нового драматического театра на Печерске и даже Театра «Браво». Спектакли, которые я там играл, помогали мне жить творчески полноценно, помогают и сейчас. В них при полной актерской искренности воплощались в жизнь любые замыслы, эксперименты.
 
В 1970-е годы я узнал о том, что существуют такие театры, в которых нет труппы. Например, в Софии, Будапеште, Праге. Будучи в Венгрии, я подробно ознакомился с работой такого типа театра. Так как я в то время в Союзе театральных деятелей возглавлял комиссию по работе с молодежью, то меня страшно заразила идея, чтобы артисты собирались сами, те, кто хочет играть, под режиссерством того, с кем они хотят работать, показывали спектакли. Меня тогда финансовые вопросы не волновали, потому что была более-менее приличная жизнь. В это время начали рождаться студии, которые работали в других республиках, там они все были на финансовой основе. Я стал искать площадку, пересмотрел все церкви, которые не использовались…
 
Когда в Москве в конце 80-х проходил съезд театральных деятелей, где присутствовал Михаил Горбачев, Кирилл Лавров сделал очень смелый доклад, задавший тон всему обсуждению театральных проблем, а Георгий Александрович Товстоногов рассказал, как закрывали их спектакли. Я тоже был делегатом этого съезда. Вдохновившись наступившей свободой слова, вернулся в Киев и дал откровенное интервью газете «Культура і життя» о том, как закрывали спектакли в Театре русской драмы. За это меня убрали из института имени Карпенко-Карого, где я преподавал уже больше двадцати лет.
Я был просто убит. Привлек газету «Правда», попытался доказать свою правоту... А моя жена взяла и позвонила Кириллу. Он тут же связался с секретарем ЦК КПСС Ю. Ельченко. Тот меня принял, а на следующий день в приемной встретил лично министр культуры Ю. Олененко. Мы с ним разговаривали 2,5 часа в его кабинете. В итоге меня восстановили в должности и приняли решение о создании театра ««Сузіря».
Как раз в то время освободилось помещение на Ярославом Валу, 14, где ранее была репетиционная база капеллы «Думка» (они переехали в новое, на бульваре Леси Украинки), которое мы начали обживать.
Театр «Сузіря» научил меня многому, потому что там пользоваться привычными театральными приемами или, как я говорил, «грызть кулису», нельзя. Когда ты играешь, а рядом, на расстоянии вытянутой руки, сидят зрители, тут надо играть «на чистом сливочном масле».
 
Я старался как можно раньше (хотя бы на третьем курсе) давать студентам возможность играть на сцене, чтобы на четвертом у них уже был какой-то репертуар.
В то время мы преподавали вместе с Сашей Крыжановским. Когда у нас собрались замечательные ребята, решили: почему бы не создать театр? Сказано – сделано! Очень интересный курс был! Еще во время учебы мы играли четыре спектакля на разных площадках, и я понимал, что если сейчас этих ребят распустить, они просто погибнут. Какой потрясающий выпуск был, например, у Иры Молостовой после смерти Толи Скибенко! А по-настоящему остался в профессии один Саша Бондаренко. Все разбежались! Тот батюшкой стал, та – матушкой, третий преподает художественное слово, четвертый работает в кукольном театре. Наша профессия – жестокая…
Самым крупным меценатом театра на Печерске оказался В.С. Черномырдин (с которым я познакомился не без помощи Кирилла Лаврова, бывшего на тот момент председателем Международной конфедерации театральных союзов). Виктор Степанович, будучи послом России в Украине, не мог нам помочь в такой мере, как если бы мы обратились к нему раньше. Он нам помогал за счет предприятий, ответственных за строительство газовых сетей. До сих пор у меня добрые отношения с ними. Они и с поездками нам помогали… Театру спокойно выделили 60 тысяч долларов. Когда Черномырдин пришел к нам после ремонта, сказал: «Не может быть!». Все было оборудовано. И Саша Крыжановский начал работу.
 
Меценатство в искусстве поставило на службу народа не одно великое творение, в их числе и МХТ. Однажды для троих парней я искал деньги сам — не могу же я с одними девчонками делать курс! Пошел с шапкой по кругу. За одного договорился с СТД Российской Федерации, за другого – с одним состоятельным человеком. В третьем случае услышал выступление члена компартии Крыма, когда тот говорил о дебилизации молодого поколения. Я пришел к нему и сказал, что абсолютно с ним согласен: помогите! В итоге они оплачивали учебу талантливого юноши какое-то время. Сегодня, к сожалению, в нашей стране искусство обречено на самовыживание. Где Станиславский, которого по сей день исповедует международный театр, и не только психологически-реалистический, – и где Болонская система в высшей школе? Зачем она ей? Катастрофически сокращаются часы по профильным предметам – таким, как мастерство актера, сценическое движение, сценическая речь, танец и прочие тренажные дисциплины.
Мы ведь не лекции читаем, а познаем студентов, их индивидуальности, видим друг друга, взаимодействуем, чувствуем партнера. Простота и естественность – результат огромного труда.
Что уж говорить о создании образа... Это из области загадок. Как рождение ребенка (недаром Константин Сергеевич Станиславский неоднократно употреблял выражение «беременность ролью»), хотя современная медицинская техника позволяет заранее узнать о поле малыша и возможных патологиях в его развитии. В нашей профессии таких специальных приборов нет. Когда артист оплодотворен ролью, он не сможет ее не ощущать или от нее отрешиться. Работа мысли – по 25 часов в сутки. Например, писатель Леонид Леонов спал около письменного стола (хотя рядом была кровать) потому что знал, что если ночью придет вдохновение, то надо будет что-то записать (наутро же – забудется). Такой бесконечный творческий труд становится счастьем.
В нынешних студентах я с грустью ощущаю скепсис и даже цинизм, потому что они не видят перспективы. Актерская профессия никогда не была денежной, а требует стольких жертв! Я не устаю повторять: если вы можете прожить вне театра – не идите сюда, если не можете – идите. Обманывая себя, можно пополнить великую армию все понимающих и вечно брюзжащих молодых людей, которых я много повидал на своем веку.
Помню, в пору молодости я приехал в Москву и зашел в Дом актера. Увидел красивого парня, который стоял в буфете. Спросил у знакомого, где этот юноша работает. Оказывается, на Малой Бронной. Я продолжил расспросы:
А как играет?
Никак.
То есть, как – никак? Да ведь смотри, какой...
Артиста в нем нет, хотя говорит, что во всем разбирается. Обо всем судит и все презирает.
Сколько таких же разочарованных в профессии людей...
Как верно говорил Алексей Баталов, обращаясь к настороженной аудитории: «А хорошо ли вы осознали, что пришли в такую область деятельности, где надо быть готовым к самым суровым испытаниям? Не пришли ли вы сюда только получить документ, что являетесь актерами или режиссерами? Потому что если вы пришли сюда стать актером или режиссером, то должны отдать себе полный отчет в том, что ни на одной студии страны нет вакансий. Вы избрали столь же прекрасную, сколь и жестокую сферу человеческой деятельности, где только талант может помочь вам выжить. А доказывать его нужно всей своей жизнью».
 
Дом – театр. Театр – семья.
Этому меня учили, к этому я всегда стремился и этого, бесспорно, хотел. Но в семье не без урода. Когда начался «конкурс главных режиссеров», появилось раздолье для сплетников и эгоцентристов (чтобы не сказать, интриганов). При этом Л.В. Варпаховский даже не котировался (он 17 лет отсидел). Резникович дважды приходил, ставил и опять исчезал, пока в 1994 году не занял руководящую и определяющую должность. Исчезли видимости демократии, даже Художественного совета нет. Зато – работающий театр, играющий 70-80 спектаклей каждый месяц в условиях экономического террора, стоящий на ногах, активно ищущий свой путь к сердцам, и, простите, кошелькам зрителей. За 2014 год театр отметили за лучший результат среди предприятий искусства и культуры.
Когда-то на нашей приватной встрече с труппой Национального театра им. И. Франка народный артист Аркадий Гашинский сказал: «Мы завидуем вам: в трудную минуту вы умеете объединяться».
Такое случилось в 2005 году. Министр культуры на открытом заседании Верховного Совета заявила с трибуны о грехах театра, которых не существовало. И пошло-поехало: контрольные комиссии, переучеты, индивидуальный инструктаж, смена в коллективе. Театр занял оборонительную позицию. Ни суды, ни подстрекательства, ни дезинформация не смогли сломить добрых устремлений большинства.
Существует поверье: театр кишит интригами.
Не более, чем любое другое собрание людей. Просто мы больше на виду, на нас нацелена целая лига журналистов. Правда, в прошлом, они, разбирая премьеру и пересказывая ее содержание, уделяли народным артистам абзац, заслуженным – две строчки, а остальным – перечисление фамилий с определением «справились». Однажды я одному критику сказал: «Лучше вы меня осудите, даже поругайте, но дайте мысль на дальнейшую жизнь в работе». Он меня выслушал, и дальше, до самой своей смерти, только порицал и даже поругивал.
Сейчас значительная часть руководящих искусством чужды искусству, оно им ни к чему. Театры оказываются почти в таком же положении, как пивные ларьки: они должны зарабатывать и на себя, и государству платить почти поровну. Театр из заработанного отдает налогов около 70 %.
Когда наши олигархи, наконец, поймут, что всего на тот свет не унесешь? Бывало, до Великой Октябрьской революции, когда состоятельный человек ощущал то или иное недомогание, – строил больницу, где и сам лечился, и бедных людей лечил. Создавали школы, выставки, театры содержали, гастроли за рубежом проводили...
Стала неопределенной репертуарная политика. Исчезли во взрослых театрах детские спектакли; стали невозможными летние гастроли (не только месячные, но и на несколько дней тоже); от этого потеряли и театры, и, в большой мере, зритель.
Взаимоотношения и фантазии подставляют в работе всевозможные подножки, но будем достойны великих слов, завещанных нам Господом: «Прости нам долги наши, как и мы прощаем должников наших!»
 
Судьба была ко мне благосклонна. В свое «оправдание» хочу сказать, что и я судьбу не искушал. Были детство, забота и нежность. Первые росточки юношеской любви, но тут помешала война. Хотя она не только украла юность, но и одарила дружбой, приятной и ответственной. Каких я людей повстречал!.. Я счастлив уже потому, что на войне получил наивысшую награду жизнь.
Второе счастье театр, любимая профессия, без которой не представляю своей жизни и ни на что ее не променяю. Только искренне веря в то, что делаешь на сцене, можно испытать мгновения истинного счастья.
Счастлив, что у меня замечательные выпускники, хорошая семья, дорогие правнуки, внуки, сын, профессиональными успехами которого я горжусь. Моя семья — самое большое счастье, мой дом, мое пристанище. Еще я очень рад, что делал добро для людей, их благодарность и внимание я постоянно ощущаю. Моя жизнь не была легкой и сладкой. Но главное, что я не устал еще, образно говоря, влюбляться в жизнь, с интересом в ней участвовать, радоваться ее живым и искренним проявлениям.
 

Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская
24 октября 2012

Дорогие друзья!

Приносим свои извинения в связи с задержкой публикаций на сайте в связи с техническим сбоем.

Мы делаем всё возможное!

15 марта 2010

15 марта пришла весть горькая и страшная — не стало Татьяны Владимировны Загорской, изумительного художника-дизайнера, отличавшегося безукоризненным вкусом, любовью к своему делу, высоким профессионализмом.

На протяжении долгих лет Татьяна Владимировна делала журнал «Страстной бульвар, 10» и делала его с таким пониманием, с таким тонким знанием специфики этого издания, с такой щедрой изобретательностью, что номер от номера становился все более строгим, изящным, привлекательным.

В сентябре 2009 года Татьяна Владимировна перенесла тяжелую операцию и вынуждена была отказаться от работы над «Страстным бульваром», но у нее оставалось еще ее любимое детище — журнал «Иные берега», который она придумала от первой до последней страницы и наполнила его своей высокой культурой, своим щедрым и светлым даром. Каждый читатель журнала отмечал его неповторимое художественное содержание, его стиль и изысканность.

Без Татьяны Владимировны очень трудно представить себе нашу работу, она навсегда останется не только в наших сердцах, но и на страницах журнала, который Татьяна Загорская делала до последнего дня с любовью и надеждой на то, что впереди у нас общее и большое будущее...

Вечная ей память и наша любовь!

25 декабря 2009

Дорогие друзья!
С наступающим Новым Годом и Рождеством!
Позвольте пожелать вам, мои дорогие коллеги, здоровья и благополучия! Радости, которое всегда приносит вдохновенное творчество!
Мы сильны, потому что мы вместе, потому что наше театральное товарищество основано на вере друг в друга. Давайте никогда не терять этой веры, веры в себя и в свое будущее.
Для всех нас наступающий 2010 год — это год особенный, это год А. П. Чехова. И, как говорила чеховская героиня, мы будем жить, будем много трудиться, и мы будем счастливы в своем служении Театру, нашему прекрасному Союзу.
Будьте счастливы, мои родные, с Новым Годом!
Искренне Ваш, Александр Калягин

***
Праздничный бонус:
Новый год в картинке
Главные проекты-2010 в картинке
Сборник Юбилеи-2010 в формате PDF

27 октября 2008

Дорогие друзья, теперь на нашем сайте опубликованы все номера журнала!
К сожалению, архивные выпуски доступны только в формате PDF. Но мы
надеемся, что этот факт не умалит в ваших глазах ценности самих
текстов. Ссылку на PDF-файл вы найдете в Слове редактора, предваряющем
каждый номер. Приятного и полезного вам чтения!