Поэт и красавица. Семен Кирсанов

Поэт и красавица. Семен Кирсанов
 
1.
 
Что-то такое мне приснилось сегодня, и я, проснувшись, полезла смотреть ударение в слове «танцовщица». Ну да, конечно, танцОвщица! У меня так и было в стихотворении, которое я написала лет в пятнадцать:
 
Так танцуй же, танцуй же танцОвщица,
Дрессировщица собственных ног!
 
Просто я вскоре понесла свои стихи, в том числе и «Танцовщицу», «на суд» к Семену Кирсанову, с которым дружили мои родители, и он сказал: «Неплохо. Только ударение – танцовщИца». А если танцовщИца, то сразу размер другой – все стихотворение ползет, а оно как раз мне нравилось своей дактилической рифмой. Короче говоря, я тогда его взяла и выкинула. И сейчас уже ничего не помню, кроме этих двух строк. А сейчас, проснувшись поутру и все еще держась за обрывок сна, глянула: нет, все верно. Ошибся тогда Семен Исаакович. Но в целом он тогда меня одобрил, даже похвалил и написал рекомендацию в Литературный институт – в те времена туда нужны были две такие рекомендации членов Союза писателей, а иначе стихи на творческий конкурс не принимали.
Когда он меня похвалил, его жена Люся – потрясающая молодая красавица, которая, собственно, это и организовала – воскликнула: «Надо выпить за это шампанского! Кирсанов, я сейчас в Смоленский сбегаю, пока вы тут будете разговаривать!»
Это была ее идея, чтобы Кирсанов меня послушал и сказал мне нечто как мэтр, как эксперт, как классик. «Но будем жестокими реалистами – он может быть и нелицеприятным! Он может начать яриться! Будь готова и к жесткому его суждению!» – предупредила она. Я, конечно, затрепетала! Но все повернулось иначе, и Люся надела оранжевое полупальто букле (явно парижское, таких при Советской власти ни у кого не было), вытащила из-под воротника длинные золотые волосы и убежала.
А потом мы сидели втроем в кабинете Кирсанова, и я, как взрослая, пила шампанское и принимала участие в разговорах о поэзии, любуясь и дивясь. Было на что любоваться! Во-первых, Кирсанов, признанный поэт, младший современник Маяковского, сам такой красивый старик, словно сошедший с французского киноэкрана. Люся – я уже говорила – ошеломительная красавица, каких не бывает! Бриджит Бордо тянет рядом с ней разве что на ее горничную! И к тому же она красавица, веселая и экстравагантная, у нее и, выражаясь словами Заболоцкого, «сосуд» изысканнейший, и «огонь, мерцающий в сосуде» волшебный! Один раз (это уже было в другой раз, у нас дома, когда разошлись все гости), она врубила звук проигрывателя, скинула туфли, и мы с ней полночи отплясывали самозабвенно и лихо. На меня, подростка, это произвело впечатление, я навеки ее полюбила!
Итак, я любовалась. И кабинет был достоин восхищения. Во-первых, письменный стол. Покрытый зеленым сукном, старинный, с резными барьерчиками, вставками, бортиками и ящичками. Картины! Пиросмани! Французские импрессионисты!
Обои! Шторы! Лампы! Кресла!!! Бокалы, из которых мы пили… Такое невиданное в советское время эстетство, художественный вкус, парижский шик! Кирсанов так расслабился и умилился, что стал читать нам новые стихи. Написанные ромбом: «Бреду в аду». И «Эти летние дожди». А я попросила его прочитать «Мери-наездницу»: «Мери красавица // до конца.// С лошадью справится.// Ца-ца.// Водит конторщица в цирк отца. // Лошади фыркают: «фырк!» ца-ца!» Сказала, что очень хочу послушать, как это звучит. И он – прочитал!
 
Ваньки да Петьки в галерки прут,
Титам Иванычам ложу подавай.
Только уселись – начало тут как тут.
– Первый выход – Рыжий! Помогай!
 
Мери на бок навязывала бант,
Подводила черным глаз,
А на арене уже джаз-банд
Рыжий заводит – раз!..
Ну вот. Так что танцОвщица все-таки! Неправ был тогда Семен Исаакович. Но выброшенного стихотворения мне совсем не жалко. Особенно после его «Мери-наездницы».
 
 
 
2.
 
С Кирсановым мы тоже потом отплясывали, аж искры из-под каблуков, хотя он был почти на голову ниже меня. В мрачные годы безвременщины бурно веселились, пили, танцевали, пели, ездили друг к другу – можно было среди ночи сорваться в гости из гостей «на чашечку кофе»: все были друг другу рады. К моим родителям так заваливались их друзья да еще и со своими друзьями после полуночи – кстати, Люся Кирсанова очень часто, да не одна, а со свитой, с подругами, с Татьяной Самойловой, например, или с Татьяной Лавровой. Выхожу я как-то ночью на кухню, а там у нас Смердяков (Валентин Никулин) как ни в чем не бывало пьет из банки с солеными огурцами рассольчик. Это его режиссер Инна Туманян привезла. Слышен ее обаятельно-глуховатый голос.
Семен Исаакович, конечно, не мог в этих ночных путешествиях угнаться за своей красавицей-женой. Он звонил нам, отыскивая ее, и почти всегда находил.
– Кирсанов, – говорила она, переняв лексикон самого Семена Исааковича, – не ярись! Не говори ерунды! Да, я сделала этот жест! Я готова бросить вызов этому миру! Ну что мы будем, как шерочка с машерочкой…
И она с раздражением кидала трубку, а он опять звонил, и там была какая-то драма, страсть, полыхал огонь, а ведь он был уже старик, к тому же безнадежно больной: все знали, что у него рак. Он любил, ревновал, страдал, умирал, бился со смертью, с воображаемыми соперниками, со всем, что могло разлучить его с Люсей, и писал трагические пронзительные стихи:
 
…Через дымную завесу,
Где разбитый дот,
В тыл, к расстрелянному лесу,
Мокрый Додж идёт,
Парень держит пулемёт,
Дождь идёт, дорога к лесу.
Молодую догарессу
Старый дож ведёт/…/
Он прижал к лицу ладони,
Мокрые от слёз.
Донна Лючия – в короне
Солнечных волос /…/
Боже, свадебное ложе –
Тот же эшафот.
Додж идет. В Палаццо Дожей
Хлещет пулемёт/…/
С Моста вздохов по дороге,
Оскользясь об лед,
Поседевший, одинокий
Старый дож идет.
 
…Так он и шел со своей Люсей – Люси. Маленький, но величественный в своей седой шевелюре, безупречно элегантный, он вводил ее в театр, в зал ресторана, в комнату, где уже собрались гости, сам на полшага позади, и гордо оглядывал всех, словно желая прочитать на лицах восхищение: то вдохновенное «ах!», с которым встречали их появление. И лишь потом церемонно раскланивался со всеми.
«Молодую догарессу старый дож ведет»!
 
 
 
3.
 
Вообще в картине официальной советской поэзии 60-70-х годов Семен Кирсанов занимал особое место. Во-первых, он все-таки как-никак располагался возле «первого пролетарского поэта» – Маяковского. И на него падал отсвет этой идеологической благонадежности. Во-вторых, поскольку советское общество и писательское, в частности, было ритуализировано и формализовано, Кирсанову была отведена своя ниша, которую он и занял: он был поэт-формалист. Один! Был у нас, условно говоря, поэт-интеллектуал – Арсений Тарковский, поэт-фронтовик – Александр Межиров, поэт-трибун – Евгений Евтушенко, поэт-интеллигент – Давид Самойлов, поэт-лирик – Владимир Соколов, поэт-эстет – Александр Кушнер, поэт-бард – Булат Окуджава, поэт-лагерник Анатолий Жигулин… А остальных в эти ниши не очень-то и пускали: не нужен был ни Олег Чухонцев – тоже «поэт-интеллигент», его и печатали с большим трудом, ни «поэт-лагерник» Борис Чичибабин, ни Евгений Рейн, не говоря уже об Иосифе Бродском…
А Кирсанов, повторяю, был официально признан как классик. И поэтому ему много чего позволяли. Ему официально позволяли быть не похожим на советского человека. Его выпускали за границу, он говорил по-французски, он дружил с французскими коммунистами – Эльзой Триоле, Луи Арагоном, дружил с Пабло Нерудой.
Его прямым поэтическим учеником и наследником был, конечно, Андрей Вознесенский. Он много чего перенял в своей поэтике от Кирсанова, а после смерти Семена Исааковича советская власть отдала ему и саму эту опустевшую нишу единственного поэта-формалиста.
 
 
 
4.
 
У больного раком Кирсанова все последние стихи об одном – о смерти. «Никто не услышал. // Никто не пришел. // И я умер». «Оттого что я // пять минут, как умер,// смерти больше нет,// больше нет,// нет, нет, нет!».
Я помню, как эти стихи читал над гробом Кирсанова в Дубовом зале ЦДЛ Павел Антокольский. Сам уже на пороге небытия, маленький, лысый, с большой головой, он повторял с перехваченным горлом, повторял, как заклинание:
Смерти больше нет!
Нет! Нет! Нет!
А потом он сказал: «Но смерть пришла и сказала: «Я – есть!».
И он, как посохом, стукнул палкой в пол.
И все заплакали.
Вскоре мы так же стояли над гробом самого Павла Антокольского, а потом и Давида Самойлова, и еще многих, многих…
 
Семена Исааковича и Люсю (о Боже, я ее до своих двадцати лет, пока не вышла замуж, называла «тетей Люсей». А потом она мне намекнула на некоторую неуместность такого публичного обращения к ней) по вечерам часто можно было встретить в Дубовом зале, в ресторане ЦДЛ. Незадолго до смерти Кирсанов, встретив там старика Антокольского, ужинавшего с юной светловолосой поэтессой, игриво ему сказал: «Павлик, не порти себе репутацию!».
 
 
 
5.
 
Мама моя очень любила Люсю. К тому же мы были связаны с ней через ее сына – Алешу Кирсанова – он ходил в одну группу детского сада с моим братом Митей, и они очень дружили. Вот на почве детских праздников, дней рожденья мои родители и подружились с Кирсановыми и очень часто или ужинали вместе в ЦДЛ, или ходили друг к другу в гости, тем более что и жили на одном пятачке: мы – в доме напротив гостиницы «Украина» на Кутузовском, а Кирсановы – на Смоленской площади, в доме, где было известное ателье «Машенька».
И, конечно, после смерти Кирсанова, мои родители продолжали дружить с Люсей. Буквально за несколько месяцев до смерти Семена Исааковича Кирсановым дали новую квартиру – трехкомнатную вместо двухкомнатной – около зоопарка, напротив венерологического диспансера. Несмотря на то, что они в нее переехали, тяжелое состояние умирающего исключало возможность какого-либо воссоздания там былой элегантности или даже мало-мальского комфорта. Даже шторы были не везде повешены, и по вечерам, как только в доме напротив включали свет (а это была осень, и свет включали рано), можно было видеть, как в венерологическом диспансере осматривают пациентов.
Люсе, особенно после смерти Кирсанова, было там невыносимо. Мало того, что умер муж, который был ей и отец, и наставник, и лучший собеседник, но и дома как такового, в прежнем его понимании, не было: сифилитики раздетые в окнах! Словом, она все время стремилась оттуда уйти, поехать в гости, чтобы не оставаться один на один с самой собой. Но! Что-то странное стало твориться в доме. Он словно не хотел ее выпускать: то дверной замок заклинит, то соседи сверху зальют как раз в тот момент, когда она, скромно-нарядная собирается «к Белке» или «к Ольге» (Окуджаве), или к нам. А на сороковой день так и вообще – загорелся у нее рефлектор, она кинулась тушить, и огонь изрядно попалил ей длинные «солнечные» волосы и обжег руку до локтя.
Но она все-таки потушила пожар, надела кофту с капюшоном, забинтовала руку и приехала к нам.
– Это Кирсанов меня до сих пор ревнует и не пускает. Я чувствую его дух – он где-то близко!
Как бы то ни было, но после сорокового дня (а Люся не отмечала ни поминки, ни девятый, ни сороковой день, считая это предрассудком) эти страсти в квартире прекратились. Но она все равно продолжала верить в его духовное присутствие. В то, что он за ней приглядывает… А в случае чего – может и по носу щелкнуть, и подножку подставить, и перцу задать. Как ни крути, а поэт – существо мистическое, и странные вещи могут твориться по слову его.
 
 
 
6.
 
Потом с Люсей подружились уже мы – я и мой жених Володя Вигилянский, которого я возила к ней – «на смотрины». И так мы хорошо вместе проводили время, такие у нас были вдохновенные и захватывающие разговоры что Люся «сделала жест» и подарила нам на свадьбу… стол Кирсанова. Вот так! Стол с зеленым сукном! С резными барьерчиками! С деревянными вставками! С ящичками! С бронзовыми ручками! Вот так!
– Державин передал Пушкину лиру, а я вам дарю письменный стол Кирсанова!
Но поскольку она сюрпризом сама доставить его к свадебному пиру не могла, она просто в самый день, в самое утро свадьбы, позвонила и – вуаля! – приезжайте и забирайте! А как? У нас через два часа – загс, потом ресторан. Мы и говорим: «Завтра! Завтра!»
А Люся, между прочим, до самого последнего момента не знала, придет ли она к нам на брачный пир или нет. А почему нет? Потому что у нее нет нового наряда. И это все зависело от того, успеют ли ей привезти из Лондона новое платье или нет. Потому что у нее был там поклонник – знаменитый врач (я его видела, она к нам его привозила), и он так Люсю любил, что одаривал ее немыслимыми изысканными платьями. А новое-то и задерживалось в дороге.
И вот мы сидим уже за длинным свадебным столом, за которым кого только не было: и друзья детства, и дружественные студенты Литинститута, и Евтушенко, и Ахмадулина с Мессерером, и Вильгельм Левик, и Михаил Павлович Еремин – профессор, и друг семьи граф Алексей Романович Семенов-Тян-Шаньский, уже и выпили по бокальчику-другому шампанского, и тут – звучат фанфары, двери распахиваются, и на пороге показывается – золотые волны по плечам – раскрасавица Люси в новом обалденном лондонском платье! Ура! В руках она держит шесть английских тарелок с желто-оранжевыми-голубыми цветками, которые передает нам, берет в руки бокал и возглашает:
– А еще я делаю этот жест, я бросаю вызов этому миру и дарю этим баснословным людям стол Кирсанова!!!
…Ну, на следующий день мы за столом не поехали… Знаете, много причин: и гости новые пришли, и на улице минус 25 – это ведь 21 декабря… И дальше – Новый год… А первого января Люся нас пригласила к себе на дачу – ей там одной тоскливо было сидеть, а нам она могла бы рассказать свою «безумно интересную человеческую историю жизни». К тому же сессия у нас – так мы там и будем готовиться! Словом, отправились мы туда втроем. Не время искать грузчиков, не до стола! И как мы провели почти месяц – это отдельная история.
И вот в феврале уже, ближе к весне, мы, получив стипендию, решили наконец-то забрать стол.
Звоню я Люсе: когда ей будет удобно? А она как-то односложно и сухо мне отвечает. А потом как резанет:
– Знаете, будем жестокими реалистами, я тут обиделась на Женю (это моя мама) и решила стол вам не дарить. Но и дома держать его мне было неудобно – я купила новую югославскую мебель, и стол к ней совсем не подходит. Я его отдала за три копейки, я не фетишистка!
Тут у меня аж дыхание перехватило.
– Да, я сделала этот жест! Я бросила вызов этому миру.
И буквально через несколько дней я встретила в гостях у Давида Самойлова Виктора Сергеевича Фогельсона, его родственника, а заодно и редактора издательства «Советский писатель». Виктор Сергеевич общался со многими писателями, обедал в ЦДЛ и был осведомлен о многом из писательской жизни. И он, не зная предыстории, возьми да скажи:
– Был тут на днях в комиссионке и вижу: стол Кирсанова продается. Пятьсот рублей. Я даже Люсе позвонил, не ее ли стол, не украли ли его. А она говорит: да, мне вдруг так захотелось, я человек импульса, жеста!.. Могу музыкантам в ресторане за понравившуюся песню десять рублей швырнуть!
Я, услышав это, хотела было мчаться за этим драгоценным столом, но… пятьсот рублей! Пятьсот рублей!..
– Думаю, его купили уже, – словно угадав мои мысли, сказал Фогельсон.
И какая из этого следует мораль? Может быть, надо сразу брать то, что тебе сваливается как дар? Может быть.
Бывает, что тебе предлагают нечто, и это предложение однократно. Все, второго раза не будет.
Или бывает, что тебе предлагают нечто, а ты должен согласиться в ту же секунду, тотчас.
А если нет, то в лучшем случае у тебя останется своя «непростая жизненная история».
Да, между прочим, выяснилось, что моя мама никаким образом Люсю не обижала! Это просто она так бросила вызов и сделала такой жест.
…А одна из шести подаренных Люсей нам на свадьбу тарелок, осталась у меня до сих пор! Остальные пять разбились, ведь все-таки минуло с той поры почти сорок лет.
 
 
 
7.
 
Люси была на тридцать два года моложе Семена Кирсанова, к тому же последние годы он был уже очень болен. Несмотря на то, что она его очень почитала («Кирсанов гениальный человек! Можно быть гениальным поэтом, гениальным художником, гениальным архитектором, но важнее быть гениальным человеком!») и часто объяснялась с миром на языке цитат из него, подсознательно все же она готовилась к его смерти. А когда он умер, она все еще храбрилась и ожидала, что не все для нее кончено. Кто-то ей нагадал, что в сорок лет у нее начнется в жизни «самое главное». И она как-то к этому «самому главному» готовилась. Ну что – она была необыкновенно хороша собой, экстравагантна, очень изящна в быту – у нее был и художественный вкус, и великолепные кулинарные способности: с подлинным артистизмом она сразу на четырех сковородках могла испечь потрясающие блины, слепить расстегаи, испечь мясо. Она была легка на подъем, остра на язык. И вообще у нее была великолепная речь – невозможно было отвлечься, когда она говорила. Сын ее уже вырос. Словом, казалось, ничто не мешало ей начать новую жизнь, тем более что и поклонников – людей незаурядных и вполне порядочных – было у нее предостаточно. Но, вопреки ее ожиданиям, у нее началось то, что называется «комплексом вдовы».
О чем бы она ни говорила, обязательно ссылалась на покойного мужа. При встрече всегда читала его стихи. И – непременно – рассказывала «свою безумно интересную историю», даже если это было не вполне уместно. Ее словно больше ничего не интересовало – собеседник существовал для нее лишь как слушатель, которого она «посвящала» в подлинную жизнь, одаривая своими рассказами.
И при этом – долгое время после смерти Кирсанова ничего из его литературного наследия не было опубликовано: Люсе все время казалось, что журнал или издательство, которые просили у нее разрешения, – какие-то не те, не достойные того, чтобы прикоснуться к стихам ее гениального мужа. И она всем дала от ворот поворот.
– Я не фетишистка, – говорила она. – Я не стремлюсь к тому, чтобы хоть где-то «тиснули» стихи Кирсанова. Будем жестокими реалистами – мне не все равно, рядом с кем он окажется в этом журнале или книжной серии: шерочка с машерочкой!
Замышляла она провести и литературный вечер в его память и очень долго к этому готовилась, тщательно перебирая кандидатуры выступающих. Обратилась она и ко мне.
– Но только если ты скажешь то, что мне придется не по вкусу, я выйду из зала, громко стуча каблуками!
Очень она меня запугала, но этот вечер так и остался в ее воображении.
Последний раз я видела ее на лестнице в поликлинике Литфонда – она, всегда носившая шикарную «женственную» одежду, теперь была в лихих потертых джинсах, свитере и кожаном пиджачке, с короткой стрижкой, и выглядела совсем не плохо, моложаво, но уж, конечно, той ошеломляющей и вдохновляющей красоты больше не было…
Мы поцеловались, и я спросила:
– Люся, а что вы здесь? Вы не болеете?
– Я к зубному, – сказала она и прикоснулась к щеке.
И вдруг, словно ее пронзила какая-то неприятная мысль, она переменилась в лице и махнула рукой:
– А, впрочем, ерунда! Не стоит мне туда идти! Я не фетишистка!
И она вдруг повернулась и стала спускаться по лестнице, направляясь к выходу.
Меня пронзила догадка: может быть, ей пришла мысль, будто бы я подумала: «Ах, как она постарела! У нее уже и зубы ломаются!» И решила не показывать мне вида: «Ах, ерунда! Все мои зубы в целости и сохранности, а я просто так сюда забрела!»
При всей нелепости подобного предположения, это было очень похоже на Люсю!
А больше – я никогда ее не видела. Несколько раз я ей звонила, и она что-то мне рассказывала про свое путешествие в белых брюках, про то, что она не собирается делать реверансы этому миру и что она бросает ему вызов. Я это слышала от нее уже тысячу раз. Но на предложение встретиться она не откликалась.
Думаю, ей просто не хотелось, чтобы именно я видела ее постаревшей.
А жаль!
 
Ты выше ценишь не изделие,
А ткань, состав и вещество,
Прочнее камня, легче гелия
И тоньше света самого.
 
А я – представь – любуюсь формою,
Такой симфонией чернил,
Как будто с партитурой горнею
Художник вымысел сроднил.
 
Такой – Платона – взгляд понравится
Старухе дряхлой без лица:
Но образ – цел! Она – красавица!
И Муза, Муза до конца!
 
В небесных списках так и значится.
А что потрескался фарфор,
Мех вытерся, а тень корячится,
Так не о том и разговор.
 
Кого встречают там на лестнице?
Не бабку ведь – живот раздут…
Нет, руку подают прелестнице
И в сад под музыку ведут!
 
 
 
8.
 
Между прочим, Люсины «безумно интересные жизненные истории», которые она, повторяя их на разные лады, могла рассказывать часами, то поднося к губам бокал красного вина, то красиво затягиваясь сигаретой в тонких нервных пальцах, были действительно увлекательными. Она уверяла, что познакомилась с Кирсановым, еще будучи студенткой, в очереди за свежими огурцами. И что когда он пригласил ее с подружкой к себе на дачу в Пахру, то долго морочил им голову, прикидываясь «шофером хозяина».
А история с кольцом вообще потрясала воображение. Люся отправлялась на практику, кажется, на Алтай. А училась она на гляциолога, и поэтому их геологическая экспедиция перебиралась с места на место по горным кручам и стремнинам. Накануне ее отъезда Кирсанов подарил ей чудесное кольцо с бриллиантом, которое она увезла с собой. И вот как-то раз, моя посуду в горной речке, она сняла кольцо, положила его на камень, а оно возьми и соскользни в воду. Просто – кануло! Как ни пытались его найти, все было безуспешно. И Люсе увиделся в этом знак: не надо ей связывать свою жизнь с этим экстравагантным стариком!
Через какое-то время экспедиция переместилась на другую стоянку, и Люся отправилась осматривать окрестности. Прошлась и вдоль речки. И вдруг видит: на коряге, торчащей из воды, что-то блестит. Она нагнулась, протянула руку, и… в ладони у нее оказалось то самое кольцо! Его унесло вниз по течению, доставило как раз туда, куда прибыла его владелица, и тут задержало в ожидании ее прихода. И Люся приняла это как провиденциальный сигнал. Коль скоро в это дело вмешались такие силы, она согласилась стать женой Кирсанова.
 
 
 
9.
 
Один раз я видела, как Кирсанов, действительно, «ярился».
Был такой чудесный, «длинный летний день», когда мы поехали в Пахру на дачу к Кирсановым: мои родители, мой младший брат и я. Мой брат был не-разлей-вода с Алешей Кирсановым, они ходили в одну группу детского сада, им было тогда лет по шесть, мне – одиннадцать.
Эта дача больше напоминала прекрасный замок – ее строили и обустраивали по замыслу Кирсанова, и это было произведение искусства. Там потом, в сторожке этой дачи, жил Высоцкий с Мариной Влади.
Я играла с мальчишками в индейцев, а Кирсановы с родителями сидели в саду за бокалом вина и беседовали. Потом нас позвали обедать. Мы сели за прекрасно сервированный стол, Люся разлила по тарелкам суп, и вдруг Алешка сказал:
– Тюп ти мяти!
И они с Митькой захохотали.
– Ни ду-ду! – прибавил он.
Они просто покатились от смеха.
– Что такое? – строго спросил Кирсанов.
– Это значит… суп с мясом, – задыхаясь от хохота произнес Алешка и прибавил, – тюп ти мяти! Ни ду-ду!
И они зашлись от смеха.
Почему-то это Кирсанова ужасно раздражило. Он покраснел и прикрикнул:
– А ну прекратить.
Они на минуту смолкли, еле сдерживаясь, а потом Алешка снова брякнул:
– Тюп ти мяти!
И Кирсанов просто побагровел, аж задрожал от гнева.
Если б не Люся, он, наверное, дал бы Алешке в лоб, но она тихо засмеялась, и он вдруг пришел в себя. Кашлянул и продолжил разговор.
Алеша по природе был художник – даже совсем детские его картины замечательны! Он все время рисовал одно и то же: клоунов. Но эти клоуны были такие выразительные, такие разные и в каждом было узнаваемое скрытое движение! Казалось, вот-вот, и он начнет выделывать всякие смешные штуки.
Потом, через много лет, его художественный талант воплотился в дизайнерское искусство: в начале 90-х он занялся квартирным бизнесом, стал скупать квартиры, их перестраивать, ремонтировать по своему вкусу и продавать. Купил он квартиру и в соседнем с нашим, писательском доме – в Безбожном переулке. Там я его и встретила. Он сидел в шикарном лимузине, пригласил и меня посидеть с ним и предложил выпить за встречу коньяка из машинного бара: бар этот был размером с моего «жигуленка». Меня это очень впечатлило, и сам он выглядел как красивый и благополучный бизнесмен. Я даже как-то перед ним стушевалась.
А через несколько лет я узнала, что он застрелился в Мадриде. Влез в долги, не смог вернуть, скрывался и – вот!
…Я вспомнила, как он, подросток, когда умер его отец, все не мог найти себе места – влезал в темные истории, один раз они с приятелем совершили аферу: разрезали пополам фирменные американские джинсы, разложили по двум пакетам и продали у гостиницы «Украина» азербайджанцам. И их поймали! Люся, а также отец и отчим его приятеля, люди очень известные, еле замяли это дело, откупившись от милиции и азербайджанцев.
Но помню я и записки, которые он писал матери. Люся нам их читала. Они были трогательные, грустные и нежные. Что-то такое: «Мама, прости, мне было так печально, и я зажег твои любимые витые свечи. Сидел при них весь вечер один, и они сгорели»
Так жалко этого красивого, талантливого мальчика! Вскоре после его смерти я написала стихи, в которых изменила только место его гибели. Чтобы никто не понял, о ком это. Ведь тогда еще была жива его мать!
 
 
 
СМЕРТЬ В МОНАКО
 
Этого Алешеньку я знала великолепно. Он
когда-то прекрасно рисовал клоунов: у каждого – попугай и собака…
А потом – вырос, сделался коммерсантом, сбежал за кордон,
там обанкротился и застрелился в Монако.
 
Впрочем, кажется, в этом ему помогли. Тоску
объясняли потом невезеньем, сплошной непрухой.
…А когда-то, чтобы свободно бегать по потолку,
он мечтал стать бабочкой, мотыльком, мухой…
 
Сын красавицы и поэта. То франт, то аскет.
Кажется, мать спилась. Не знаю, право, жива ли.
А отца и вовсе забыли, как будто его и нет.
А ведь даже на улицах узнавали!
 
Ничего не осталось! Никто не видел тот край,
куда они ухнули… И лишь с улыбкой широкой
на ватмане ветхом клоун, собака и попугай
клянутся, что – ни при чем, ни с какого бока!
 
Да вольные мухи гуляют по потолкам,
как ни в чем не бывало, да день не жалеет глянца!
…Монако глядит на море, гадает по облакам.
Наверное, на статного чужестранца.
 
…Все это так нелепо! Ну, просто как тюп ти мяти! Как ни ду-ду…

Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская