Уджал Ахвердиев: "Какое это было счастье - немного написать вам неба!"

Уджал Ахвердиев: "Какое это было счастье - немного написать вам неба!"
9 июня 2015 года азербайджанскому художнику Уджалу Гасан оглы Ахвердиеву исполнилось бы 55 лет. Он ушел на взлете. Ушел так, как, наверное, мог только он: возвращаясь в звездные пределы, в нашу память и наши чувства. Потому что его работы, пролитые Душой на холст, говорят о нем больше, чем воспоминания друзей и близких, больше, чем стихи, которые он писал всю свою сознательную жизнь, не называя себя поэтом. Уджал Ахвердиев… Уджал… Явление в изобразительном искусстве страны уникальное, до конца не изученное. И пусть сегодня голоса, утверждающие, что он — гений, звучат, не так громко, как хотелось бы, но факт слишком очевидный, для того, чтобы его оспаривать.
 
 
«Я ПРИНЕСЛА НА ТВОИ ХОЛМЫ ВЕТВИ ОЛИВКОВЫЕ В ЦВЕТАХ»
 
Матери», 1986 г.)
То, что мальчик с малых лет лепил и рисовал, было вполне естественным. В семье его отца Гасана Ахвердиева — это занятие для детей было обычным и привычным. Он сам, и практически все его окружение, были художниками. Близкими его друзьями были Саттар Бахлул оглы заде (в историю азербайджанской живописи ХХ века вошел как основоположник национальной живописи и национального импрессионизма, ученик Вл.Фаворского и Гр.Шегаля) и Микаил Манаф оглы Рзакулиев (псевдоним Рзакулизаде; писатель, критик и переводчик ХХ века; переводил Гомера, Аристофана, Еврипида, Горького, Гоголя, Герцена, Пушкина, Тургенева, писал рассказы для детей). Именно Микаилу принадлежит идея назвать сына Гасана, родившегося в 1960г, Уджалом. Трое друзей, перебирая все мужские имена, вдруг поняли, что в их окружении уже все азербайджанские мужские имена повторяются по нескольку раз. А им хотелось, чтобы имя у младшего из сыновей Гасана было красивым, редким и со значением. И тогда Микаил предложил назвать мальчика «Возвышение», что на азербайджанском звучит, как Уджал. Имя и определило судьбу малыша. Он и правда возвысился. Стремительно и ярко. Он записал в дневнике, что до 3-х лет не говорил вообще. А с трех заговорил сразу и по-русски. В 5 лет самостоятельно записался в детскую библиотеку. Ну, а поскольку семья проживала в Баку в том особом месте, которое горожане знают, как «дома художников», то понятно, что не только родители и их друзья, но и соседи по «острову творчества» оказывали вполне обычное влияние на всех детей, населяющих это пространство. И никого не удивляло, что трехлетний малыш сосредоточен на лепке фруктов и разных лакомств из пластилина. Уджал, к примеру, в этом возрасте, вообще лепил все, что тогда попадало в его поле зрения: ножи, вилки, тарелки, фрукты, пирожные, рулеты и торты, любимые арбузы с вкраплением черных косточек. Все это богатство тщательно раскладывалось на полу, но потом невзначай растаптывалось кем-то из старших, торопливо пробегающих мимо. Художник потом напишет в своем дневнике: «Так появилась грусть и обида от разрушений (в мире) создаваемого». Даже мама, и та не придавала особого значения тому, что ее мальчик лепит, рисует, рифмует слова, выстраивая их в смысловые строфы. Ее старшие дети и дети соседей занимались тем же. И все же… Все же Вера Ивановна Калинина дала своему сыну то, о чем и сама не догадывалась: генетическую память о его предках по славянской линии, почитающих Бога и верующих в него. Иначе откуда бы в нем, 12-летнем, застывшем с запрокинутой в небо головой, родилась и вырвалась из глубины сердца фраза: «Верую в Господа Иисуса Христа!». Безусловно, сыграли свою роль и работы великих итальянцев эпохи Возрождения, которыми мальчик был очарован с детства. И мечтал, что сможет когда-нибудь писать вот так же, как они: пронзительно и просто. Он подолгу мог рассматривать работы Тициана, Эль Греко, Микеланджело, Леонардо да Винчи. Произведения мастеров завораживали величественной торжественностью, благородством и гармонией образов, композиционной уравновешенностью, светом мягкой гаммы.
 
 
«Я ЗАКРОЮ ОБЛАКОМ СВОИ ГУБЫ…»
 
(Стихи без названия, 1980г.)
Он пугал свою маму тем, что ночью, продолжая с открытыми глазами спать, бродил по дому, пытаясь вглядываться в небо. Вера Ивановна, имея медицинское образование, решила, что мальчику необходимо укреплять вегетативную нервную систему и ввела в ежедневный распорядок утреннее обливание холодной водой и обтирание. Странное состояние ребенка к 12 годам прошло, но тяга к чему-то таинственному и неразгаданному осталась. Он брал большой лист бумаги и пытался плотно-плотно заполнить его рисунками муравьев. Потом, с возрастом, это проявится в его графических работах, где плотность рисунка поражала даже маститых мастеров («Восточный мотив», «Вавилонская башня»). А чтобы выработать твердость руки и характера, а заодно и собственный «почерк», мальчик обязал себя делать в день по 10 рисунков пером и тушью. В 16 лет поступил в художественное училище им. Азима Азим-заде. В 19 — отправился в Таллин, чтобы поступить в институт искусств. Сдал все отлично и только за композицию рисунка получил два балла. Потом Уджал, рассказывая это, и сам удивлялся собственной наивности: решил что в Эстонии можно писать на любую тему и написал ангелов. Он не умел быть конформистом. Ни тогда. Ни потом. Вернувшись в Баку, поступил в педагогический институт на художественный факультет. Там встретил свою любовь. Первокурсницу, стащившую его картину на выставке студенческих работ, потом он, отслужив в армии, назовет своей женой. Сына, родившегося в 1989г., назовет Бутунаем. А между этими событиями — было много-много писем. И мыслей. И идей. И планов. И поисков: собственной идеи, Души и духовности. А еще — рисунков: на полях или поверх текста писем, на случайных листах бумаги. Наброски рисунков и стихов почерком, напоминающим чьи-то древние письмена. Годы спустя, он напишет в дневнике: «Я писал всегда душою». И это — чистая правда. Потому, что его губы всегда находились в миллиметре от облака. Облака, за которым была Истина, к которой всегда так стремился, к которой хотел прикоснуться губами так, как верующий припадает к кресту.
 
 
«ЧЕРЕЗ СВИТЕР, КАК В СИТО — ПРОСЕИВАЕТСЯ ДУША»
 
(Стихи без названия, 1989г.)
Он построил дом, посадил дерево и родил сына. Он нашел свой путь к Богу. Он одаривал своих друзей, родных, приятелей, просто знакомых тем уверенным ощущением радости бытия, которое доступно немногим. Уджал, с ранних лет тяготевший к идеалам эпохи Возрождения, и сам стал человеком ренессансным. От природы наделенный талантами, возможностями, индивидуальными чертами характера, которые делали его человеком особенным, не похожим ни на кого другого, он занял такое место среди людей, которое по сей день остается незаместимым. Его брат Гусейн рассказывает, что в мастерской Уджала всегда собиралось очень много разных людей. И независимо от возраста, профессионального статуса, им всем было о чем поговорить. И эти беседы, плавно перетекающие от изобразительного искусства к философии и обратно, не мешали художнику заниматься своим основным делом — написанием картины. Он, не теряя нити разговора, продолжал творить, оставаясь при этом объединяющим центром происходящего. Уджал не был лидером в революционном смысле этого слова. Но был тем магнитом, к которому с удовольствием притягивались. Была в нем какая-то сила духа, которая дарила ощущение радости, причащения к гармонии, надежду обретения смысла в категории времен прошлое-настоящее-будущее. Уджал развил в себе эти дарования, умножив их знаниями, а знания перевел в плоскость неиссякаемых интересов, которые органично перетекали в сферу профессиональных навыков. Он вполне разделял позицию мыслителей Ренессанса, считая, что человеческая красота сообразна с красотой божественной. Человек в работах Уджала — лучшее создание природы и божества.
Из дневниковых записей художника: «Я писал всегда душою. Душа подсказывала, как писать и иногда я добивался того, что она требовала от меня. Душа выбирала тех, кого я любил. Душою же я и в Бога верую так, как Душа одна понимает, а в умы других не помещается (спорящие о Троице). Душа же и есть от Бога, и хранит Божество, и Его искать побуждает. И Душе никто запретить не может. Душа очень требовательна, поэтому я часто переписывал хорошие свои картины, чтобы понять, что Душе надо, а не картины ради». Поэтому он поверх одной работы писал другую. Теперь уже никто не может сказать, не окажется ли некто, увезший с собой работу Уджала в какую-то из сопредельных стран, обладателем сразу трех сюжетов, скрытых под слоями предыдущих?
 
«НАРИСУЙ МЕНЯ БЕЛЫМ СЛЕДОМ, НЕУЕМНОГО В БЕЛОЙ СУДЬБЕ»
 
(Стихи без названия, 1990г.)
Трудно «рассказать» человека. Практически невозможно. При всей своей жизнерадостности и неуемности Уджал был закрытым. И, наверное, никто не сможет рассказать о нем так, как это могут сделать его картины и его стихи. Потому что там — мысли, чувства, душа, отношение с жизнью, которую он любил так, как и положено человеку ренессансного типа. И мне хочется, чтобы жизнь Художника, зарифмованная в этих строках, пролилась и на тех, кто прочтет эти цитатные выдержки из немногих его попыток Творить Жизнь Поэзией.
Ночь читает свой кодекс молчания, По звездам водит указкой.
Я выйду во двор, и дом за моими плечами Похож на ранец, наполненный сказками.
(Без названия, 1980)
Я принесла для твоей весны все, что нашла для тебя — слова.
Я наскребла их тебе на сны… Веришь, что здесь в сентябре — Трава?
Я принесла еще, скрыв от тьмы, — Помнишь фиалку? — Она жива!
Я принесла на твои холмы ветви оливковые в цветах…
(Матери, 1986)
А я заведу себе сад: Самую малость землицы,
Где дождик любил бы плясать, И зерно бы клевали птицы.
(Без названия, 1986)
И люблю, чтоб друг пришел, Постучался в стекляшки окон,
Чтобы мой папиросный шелк Завивался бы в друга локон.
(Из старого, 1987)
Люди, которые смотрят на рыбок, Чем-то на всех счастливых похожи,
Чьи души не прячут своих улыбок, От медленных взглядов совсем прохожих.
( Без названия, 1989)
Эта ночь возвращает весь мир и весь город во что-то как будто былое:
В первобытные страхи, в пещерах зрачков зажигает тревожный огонь.
И все слышат, как дерево стонет, стучится в окно, и дворняги по городу воют,
И в пространство меж левым соском и лопаткой врывается беспокойство .
А утром, кончив все счеты с собой, Просыпаешься под шелестящим дождем
И бормочешь ненужное «успокойся».
(Без названия, 1989)
Посмотри — окно запотело. Нарисуй меня на окне.
Чтоб оно потекло, потеплело. Нарисуй меня на стене, На ее штукатурке белой.
Нарисуй меня на листе, На его одиночестве белом.
Нарисуй меня на воде, На моем отражении белом.
Нарисуй меня дымом белым, Улетающим в белой беде.
Нарисуй меня белым следом, Неуемного в белой судьбе.
(Без названия, 1990)
Я могу всех уличных псов приютить И кошек кормить с ладони,
А по праздникам я буду кутить И стихи писать спросонья.
Я еще могу посадить деревья, А когда не пишется ни в какую,
Я ухожу в ночное кочевье По городу и тоскую.
(Без названия, 1993)
Я хотел написать себе маленький дом, И трубу, и камин, и окно.
И в окне — голубок, как дым полотно, И сукно вместо скатерти с длинным столом,
И на крыше для аиста маленький дом, И весенний торжественный Радостный гром.
И в конверте приятные вести О том, обо всем, обо всем, обо всем…
И тропинку к реке . И на речке паром, и чтоб видеть когда я туда убегу,
И писать, и писать, и писать, Чтоб потом прочитать на другом берегу,
Как я жил и писал, как я жил и писал,……………….уже не смогу.
(Без названия, 1997)
Я иду по земле вспаханной Мимо тяжелых часов башенных
И с высоты меня уже спрашивают: «Расскажи нам все про вчерашнее».
И весы двумя медными чашами , Трубный звук судилища страшного
И не дом или сад стройся И вопрошает меня Святая Троица
Вчера, днесь, или завтра: «А искал ли ты Божью правду»?
(Без названия, 2000)
Я несу корзину грусти . Только сверху, чтоб не знали, Положил сухие листья.
Я несу вино и слезы, губка напиталась солью.
А вино — теперь уж уксус— Не годится для застолья.
Так что я отправлюсь в келью, Там, где вряд ли кто увидит,
Что я губку выжимаю над тарелкой не веселья.
(Без названия, 2003)
А Вам я небо напишу! Простое, как душа и ветер, И уходить не поспешу,
Когда сойдет на крышу вечер. Еще ведь праздником живут И собирают на вечерю
Друзей, пируют и не ждут — Не закрывайте только двери. Не нарушая волшебство
До полуночного предела, Удерживает листья ствол Еще листвой не поределый.
(А Вам я небо напишу! 1990)
 
 
«ВЕРУЮ В ГОСПОДА…»
 
Уджала от того мальчика, что пристально искал тайну в Небе, скрывающем Истину, отделяло в декабре 2004 тридцать два года. И последние 5 лет, по капле утекающей жизни он положил на алтарь своей Веры, предназначения, искусства.
Мессы, хоралы, «Реквием» Моцарта, фуги и токкаты Баха, сонаты и симфонии Бетховена… Эта музыка всегда лилась из распахнутых окон мастерской, и все в Доме художников знали, что Уджал работает. И что в его мастерской, где нет ни одного острого угла, где художественный беспорядок имеет свое строгое предназначение, а среди нагромождения нужных предметов есть тропинка, ведущая к столу, — всегда можно найти приют и убежище: от одиночества, текущих проблем и неприятностей, от голода и холода. Там жили Искусство, творчество, философия, любовь и Вера. Уджал и Елена венчались в церкви. Но прежде, пройдя обряд крещения, приняли православие. При крещении ему было дано имя Федор. Муж был для Елены огромным деревом, а себя она воспринимала птицей на этом дереве. Уджал заполнял собой все жизненное пространство. И не только ее, но и тех, кто был рядом. Таким он был. Таким остался в памяти многих. А еще — человеком, который всю свою профессиональную жизнь мечтал расписать церковь. Мечтал стать иконописцем. Лики святых рождались в подсознании и деталями будущих образов рассыпались по полям писем, случайным листам бумаги, записным книжкам. Наступил момент, когда его мечта стала реальностью.
В Баку есть несколько действующих православных храмов. Самый небольшой и старейший — храм Михаила Архангела. Прежде принадлежал Каспийскому флоту и в народе назывался морским или флотским. Выстроен храм в начале 40-х XIX века в псковском стиле. Заботами Преосвященного епископа Бакинского и Прикаспийского Александра в нижнем этаже этого храма решено было обустроить придел в честь Святого апостола Варфоломея — покровителя города Баку. Уджал предложил свою помощь. Но не сразу получил благословение. Сначала отец Серафим (настоятель храма Архангела Михаила) предложил художнику написать лик Богородицы. Работу художника показали владыке. Владыка, увидев икону, благословил Уджала на дальнейший труд. И начались работы. Уджал взял на себя ответственность за все: за строительно-ремонтные работы, за роспись стен, создание иконостаса. Помогать приходили студенческая молодежь, друзья и просто те, кто хотел помочь. На это ушло 5 лет. Уджал уже был нездоров, и врачи рекомендовали не переутомляться, советовали поберечь сердце. Но он, невзирая на боль, вставал каждое утро и отправлялся в церковь. Это стало смыслом жизни. Ритуалом. Он как будто чувствовал, что тихо уходит, и торопился успеть как можно больше. Елена считает, что это и продлило ему жизнь. Иконы и фрески — они, как будто вытеснили все будничное и обыденно-привычное. Отныне все было подчинено идее создания храма. Иисус, Богородица, Александр Невский, Архангел Михаил, Архангел Гавриил, лики святых в алтаре… Но сердце Уджала не выдержало. Оно как будто растворилось в пределах этого храма. И осталось там. В этих работах. Завершали работу коллеги-художники: друзья, просто знакомые, те, кто считал это делом чести. Человеческой и профессиональной. Даже 15-летний Бутунай не остался в стороне. Сегодня в храме находится ковчег с частицей святых мощей Апостола Варфоломея — покровителя города. Сюда приходят и те, кто хочет преклонить колена перед Всевышним, и те, кто ставит свечу за упокой души раба божьего Федора. Да упокоится Душа его с миром!
 
P.S.
 
Отец Уджала — Гасан Ахвердиев ушел из жизни в 1978г., прожив тяжелую, но счастливую жизнь. Был любимым учеником Азима Азим-заде, признанным мастером графики, в особенности книжной. Добровольцем ушел на фронт. Пройдя через все перипетии сурового советского времени (война, плен, обвинение в предательстве, клеймо «враг народа», лагерь), он оставил по себе не только хорошую память и светлые воспоминания современников, но еще и 6 детей от двух браков: 3-х сыновей и 3-х дочерей. И только одна из дочерей не выбрала искусство, став преподавателем английского языка. Сегодня у каждого из детей Гасана есть имя и положение в обществе. Есть свое место в жизни и профессии. Они — представители национальной культуры Азербайджана: скульптор Гусейн, художник-керамист Саида, трагически ушедший из жизни оперный певец, переводчик русских и итальянских романсов на азербайджанский язык и художник Али, Земфира — профессор музыкальной академии им. У. Гаджибекова. Уджал — младший из братьев. Он — самый особенный. И это тоже результат отцовской любви.
 
Из дневниковых записей Уджала: «Отец снабжал нас любыми материалами (сестру и брата) и был счастлив, что все рисуют поголовно. Когда мне было 14 лет отец напечатал 3 моих рисунка в журнале «Природа Азербайджана». Очень стыдился, потому что 2 рисунка, хоть и сносных, были сделаны с фотографий оленя, и, как бы от этого, становились не совсем моими. Возникло противостояние любви к славе и скромности».
 

Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская