Александр Файнберг: "Я жизнь свою променял на стихи"

Александр Файнберг: "Я жизнь свою променял на стихи"
Солнечно и тепло. Сухая, шуршащая ломким рыжим листопадом ташкентская осень. Как ни старается армия дворников, весь город завален опавшей листвой, взмывающей растревоженными стаями из-под колес автомобилей, обреченно срывающейся с крыш и балконов при малейшем движении воздуха. Идешь по улице, а листья падают и падают. Тихо, покорно, безысходно. И нет им конца… Это моя последняя осень в Ташкенте. Поэтому я не могла не придти сюда. После смерти Саши я не была здесь четыре года. Но здесь ничего не изменилось. Те же огромные чинары с высохшей от летнего зноя корой. Те же узкие тротуары с разворошенными листьями. Те же шаги… Он очень любил осень. И умер в осень — 14 октября 2009 года, не дожив до своего 70-летия 19-ти дней. За год до смерти Народный поэт Узбекистана, заслуженный работник культуры республики, лауреат премии Хамида Алимджана Александр Файнберг указом Президента РФ был награжден медалью Пушкина за большой вклад в развитие культурных связей с Россией, сохранение русского языка и культуры.
Приходит пора золотого пера.
Любимая, осень стоит у двора.
Стоит, осыпается. Завтра над ней
Проплачет последний косяк журавлей.
 
На смену туманам придут холода.
В дождях проливных поплывут города.
Осыплются дачи за городом шумным.
Уже к ноябрю приготовлены шубы.
И кто-то Вам пишет письмо из Москвы.
Конечно, конечно, уедете Вы.
 
Вздыхаете к вечеру: - Как я устала.
Как много листвы в эту осень опало.
И все так печально. И все так нелепо.
Что делать, любимый? Окончилось лето.
 
Люблю я последние дни сентября.
Скрипичным оркестром охваченный город.
Люблю эту свежесть и ясность погоды.
Природа спокойно уходит в себя.
 
Уходит… Как мало уверены мы,
Что все возвратится к нам после зимы…
 
Подхожу к дому, закидываю голову – где-то там, под облаками – знаменитый балкон. С его высоты – центр города, как на ладони. Все теплое время года, а в Узбекистане – это девять месяцев, он служил и гостиной, и рабочим кабинетом, и дискуссионным клубом. Восьмой дом, восьмой этаж… Вызываю лифт. Подъем — в бесконечность. Медленно, тягуче, со стоном. Задыхаясь, выхожу на площадку. Останавливаюсь, опираясь на перила, чтобы перевести дыхание. Но сердце не унимается. Не сразу подхожу к двери, не сразу нажимаю на звонок. Я не была здесь четыре года, но я знаю, что там, за дверью на стене – два фотопортрета. Он и она. Молодые, красивые. Он — в вагоне поезда. Едет куда-то, улыбаетсянавстречу открытым просторам…
От звонка в дверь обрывается лифт. И несется! Несется, как ошалелый – в мой родной город, в мою молодость, в самые счастливые дни моей жизни.
 
Территория поэтов
 
Я не была на его похоронах. Не видела его мертвым. Не сидела за поминальным столом. Не хотела. Боялась услышать, увидеть, почувствовать то, что его не касалось, что было чужим, чуждым и случайным, и могло быть фальшивым. Я не хотела знать, кем он был для других, какой вклад внес в сокровищницу русской поэзии Узбекистана, какую потерю понес Союз писателей республики. Я вообще ничего не хотела. Я летела, как сломанный лифт в абсолютную бездну.
Осталось немного… Осталось немного…
На небо взглянуть и расстаться с дорогой.
 
Осталось понять, вспоминая утраты,
Что так же страдают деревья и травы.
 
Студеный родник… Он горит, как икона.
Чеканные листья на дне родниковом.
 
Осталось услышать закатную птицу.
Пред ясной водой на колени склониться.
 
Осталось понять, что настала усталость
Как много осталось… Как много осталось…
Он был так привычен в газетном корпусе, в нашей редакции. И я думала, что так будет всегда. Вернее, не думала, а воспринимала это, как данность. Если бы я знала, что вижу его в тот день в последний раз… Было еще несколько телефонных разговоров, но ему уже тогда сильно нездоровилось, и я ему не докучала. А в тот, последний день, я все же успела задать ему главный вопрос. Уже у лифта, когда он уходил в бесконечность.
Твой выбор, — был его ответ. Был. Вместо замечательного всеобъемлющего глагола «есть», тяжелым камнем падает глагол «был». И ничего ты с этим не поделаешь…
Пишу эти строки уже далеко от Ташкента, от той земли, которую он любил всем сердцем и в которой остался. В свою новую жизнь я почти ничего не взяла. Лишь в небольшом багаже – подписанные сборники его стихов. И здесь, на своей исторической родине, но вдали от родного дома его стихи обрели иную плоть.
Город милый. Голубая бездна.
Первая улыбка и слеза,
Над провалом черного подъезда
Светится зеленая лоза.
 
В летнем небе над железной крышей
Генкин свист гоняет голубей.
Я не знаю, где еще увижу
Переулок ближе и родней.
 
Что еще однажды и навеки?
Только звезды. Звезды и луна.
Дом снесли. Но светятся меж веток
Вечерами два родных окна.
 
Светятся безропотно, устало,
Ждут меня, не гаснут на весу.
Где б меня по свету ни мотало,
умирать сюда я приползу.
Писатель, публицист, переводчик, сценарист… Кем он был для нас? Другом, замечательным собеседником, учителем, советчиком. Но прежде всего он был поэтом. Поэтом с большой буквы. Народным поэтом Узбекистана. Он был честным человеком. Умел дружить. Умел слушать. Умел понимать. Брал для перевода только те стихи, что были близки его сердцу. Может быть, поэтому его переводы считаются самыми лучшими и образцовыми.
На вопрос о том, кто из узбекских поэтов наиболее близок ему по духу и над переводами каких авторов работалось с увлечением, Александр Файнберг отвечал: «Мне довелось переводить многих поэтов, и всегда было интересно прикоснуться к чужим стихам, ведь это как тайна, как откровение, как исповедь. Но над переводами произведений Абдуллы Арипова, Эркина Вахидова, Амана Матчана, Хосият Рустамовой работалось с особым удовольствием. Я очень люблю творчество этих поэтов и знаю, что они всегда предельно честны по отношению к своей совести, за что и получали в свое время увесистые тумаки от власть имущих. Слава Богу, сегодня они могут позволить говорить откровенно со своим народом. А народ их знает и ценит. Они настоящие поэты, и я благодарен судьбе, что мне посчастливилось с ними работать».
Оценивая творчество Александра Файнберга, чей талант был многогранен, лучше Абдуллы Арипова сказать невозможно: «Когда речь идет о творчестве Александра Файнберга, все высокие слова не отразят и десятой доли действительности, ибо он – настоящий уникальный поэт и переводчик, писатель мирового ранга. И все его сборники – яркое тому подтверждение. Его творчество вошло в сокровищницу не только русской поэзии Узбекистана, но и всемирной поэзии нашего времени». И действительно, Александра Аркадьевича любят, ценят и хорошо знают в России, Израиле, Австралии, Канаде, США. Его поэтическое слово распространяют по всему свету и русскоязычные мигранты, выходцы из Узбекистана.
В одном из интервью я задала ему вопрос — к каким поэтам он себя причисляет: европейским или восточным? «Территория поэтов не разграничивается по географическим признакам, — ответил он. — Поэт – это состояние души, образ мысли, образ жизни».
И следующий: есть ли, на Ваш взгляд, различие между русскоязычной поэзией Узбекистана и России?
Различия никакого нет. Но преимущество живущих в Узбекистане в том, что, как это ни удивительно, нам удалось сохранить чистоту своего родного языка. Думаю, этому немало способствовал тот факт, что в царское время сюда ссылали русских интеллигентов, которые были прекрасно образованы. А у них были дети, потом внуки. Сюда, в первые десятилетия советской власти, ехали ученые, преподаватели, которые основывали здесь учебные заведения, специалисты с высочайшей подготовкой. И что сейчас?! Ведь слушать невозможно, как говорят сегодня российские обыватели! Да что обыватели, даже в теле-и радиоэфире звучит зачастую такая искореженная, исковерканная речь – либо упрощенная до словаря Эллочки Людоедки, либо засоренная до предела новомодными иностранными терминами, либо нарочито вульгаризированная, доведенная до матерного лексикона. Конечно же, весь этот лингвистический мусор в той или иной мере проникает и в прозу, и в поэзию, и в тексты фильмов. Но, вернувшись к нашему вопросу, считаю так: если поэт настоящий – он вне времени и места прописки. К примеру, Лермонтов на Кавказе – лицо кавказской национальности, что ли? Этническая оторванность, скажем так, безусловно, дает какой-то оттенок, сказывающийся на творчестве, но не на языке.
Лозою черного чораса
Окружена моя терраса,
И астры тянутся из вазы,
Склоняясь к тому Навои.
 
Сквозной дымок стоит над садом.
Роняет золото прохлада.
Как в люстрах, в гроздьях винограда
Горят закатные огни.
 
Интересный рассказ довелось мне услышать от Андрея Кима, внука замечательного корейского поэта Чо Менг Хи, чьи произведения перевел на русский язык Александр Файнберг. «Чем больше я вникал в трагическую судьбу своего деда, тем сильнее во мне зрело желание основательно изучить родной язык, на котором он создавал свои произведения. Бросив энергофак, я поступил в Ташкентский педагогический институт, а спустя несколько лет – в университет Совон (Республика Корея), где получил высшее филологическое образование. Начал переводить стихи деда, делать подстрочники и понял, насколько сложная эта задача. И вот тогда я обратился к Александру Аркадьевичу. А когда услышал перевод – был в полном восторге! Александр Аркадьевич использовал именно те средства, которые наиболее ярко и выразительно раскрыли поэтический талант Чо Менг Хи. Поэт, пишущий на русском языке, понял, увидел, почувствовал всю глубину его мировоззрения, суть художественных образов, весь трагизм судьбы корейского поэта, жившего в другую эпоху, в другой стране. Он увидел и почувствовал то, что было неподвластно другим. Меня поразило это духовное единение. Я счастлив, что мне выпала возможность встретиться с Александром Аркадьевичем. И очень рад, что именно он соприкоснулся с творчеством моего деда, что более широкий круг любителей поэзии сможет открыть для себя имя Чо Менг Хи».
Как считал Александр Файнберг, поэзия в принципе не переводима. «Переводима» аура произведения. У каждого языка — своя музыка, неповторимая в другом языке. Главное — найти эквивалент этой музыки, этому чувству, этой мысли. Чтобы перевод не был «техническим», надо знать менталитет народа, сердцем коснуться поэта. В этом – долг художника.
 
В очередь за стихами
 
Так сколько же лет я его знала? Сейчас кажется, что всегда. Сначала в моей жизни появились его стихи. На факультете журналистики в ТашГУ, где я тогда училась, выход каждого его сборника становился событием. Обладатели его книжек оказывались в фаворе: перед ними заискивали, лебезили, расточали глупые комплименты. За стихами Файнберга, которые выдавались на ночь, «выстраивалась» целая очередь. Через свою подругу я познакомилась с его женой, Инной Глебовной Коваль. Она работала в то время преподавателем в Высшей партийной школе на кафедре журналистики. Потом еще очень долго напрашивалась в гости, пока меня, в конце концов, не пригласили. Удивительно, но я совершенно не помню нашего первого с ним разговора. Все растворилось в восторженных эмоциях. Запомнила только ощущение полета на воздушных лодках. Были раньше такие качели в городских парках. Раскачивались до безумия, так, что сердце останавливалось.
«Приземлилась» я не скоро. Все витала в каких-то заоблачных поэтических высотах, пытаясь сосредоточиться то на одной мысли, высказанной Сашей, то на другой. На меня обрушился такой мощный поток информации, что я не сразу во всем разобралась. Саша перевернул мое «доморощенное», как выяснила я для самой себя, представление о поэтах и поэзии. Он заставил взглянуть меня на этот предмет иными глазами. Он открыл мне новый мир! Необъятный и таинственный, как космос. Под впечатлением от сошедшего на меня катарсиса, я бросилась перечитывать стихи своих любимых поэтов, снова просматривала их биографии, пытаясь, как дикарь, чуть ли не с фонарем, отыскать между строк то заветное, заповедное, сокровенное и священное, что отличает настоящую поэзию, бьет по сердцу, переворачивает душу. Ах, какой силой обладает Слово! Как дорого оно дается и достается! И зачастую в обмен на жизнь, на любовь, на свободу… И как терпеливо надо его ждать, трепетать над ним, охранять как зеницу ока, чтоб не ушло, не сгинуло, не растворилось в бытовой кутерьме!
Скоро слово станет мною,
Ни восторгов, ни обид.
Чайка вскрикнет над волною,
Лес в ответ ей прошумит.
* * *
Когда взойдет над чердаками
долина Млечного Пути,
Создатель, вечными руками
мои пределы очерти.
 
Лиши мечты о невозможном,
чтоб с упоеньем гордеца
я, чуждых дум не потревожив,
не рвался в чуждые сердца,
 
чтоб я, не помня дней коварных,
был сам собою по ночам,
чтоб не в чужую наковальню
горящий молот мой стучал.
 
Не вторгни жизнь мою бесстрастно
в пределы чуждого жнивья.
Любая нива – но моя.
Любой удел – но не напрасный.
 
Печать небосклона
 
В 1983 году я получила от Саши его первый подарок – сборник «Печать небосклона». С автографом. Сейчас этот сборник передо мной.
Однажды я спросила его – хотел бы он посмертной славы?
«Широкая известность, слава при жизни дается тем, кто на виду и на слуху: актерам, исполнителям, — ответил он. – Что касается писателей, художников, композиторов – творцов, только время сможет в полной мере оценить значимость созданного ими. И об этом судить следующему поколению. Я хотел бы, чтобы мои стихи жили и бродили по свету».
Он никогда не гнался за славой, не писал на злобу дня. В папочку «Без жанра» складывал свои поэтические наброски.
Бессмертие?
Смотря чему заменой.
Бесславие?
В ином почетно жить.
Уж лучше быть безвестной речкой Белой,
чем знаменитой Черной речкой быть.
 
(Из интервью. Апрель, 2002 год, газета «Народное слово»).
А как вы почувствовали себя поэтом?
Наверное, так же, как вы почувствовали себя женщиной.
Состояние вдохновения – что это такое? Как оно проявляется, что этому предшествует?
Предшествует жизнь. Правда, слово «вдохновение» до такой степени затерли, что оно стало звучать пошло, как, впрочем, и слово «любовь». Но эти два великих понятия, которые очень часто ходят рядом, держась за руки, безусловно, существуют и прекрасно знакомы каждому творческому человеку. Представьте себе закипающее молоко. Секунда – и оно переливается через край! И ты уже ничего не можешь сделать! И тогда ты все бросаешь, кидаешься к столу, хватаешь карандаш, бумагу – что под руку попадет, и забываешь обо всем на свете. Бывает, что и среди ночи вдруг просыпаюсь, вскакиваю с постели и бегом к письменному столу. Я – везунчик. У меня если пишется, то сразу по четверти книжки. Остановиться невозможно! Не могу ни есть, ни спать – не до этого. И ведет, ведет, ведет… Совершенно чудесное состояние! Большего блаженства я не знаю. Но потом – год, два, три – ни слова, ни строки! Как у Цветаевой: «Десять дней трясет как в лихорадке, а потом полгода ни гу-гу».
И вот когда молоко переливается через край…
Я остаюсь наедине со Словом. И поверьте, то, что рождается на бумаге – не моя заслуга, а дар Божий. Кто я такой? Поющий тростник. Медиум. Я не знаю, что будет написано мною через минуту! Поэтому изначально не прав тот поэт, который говорит – я это сделал. Да ничего он не сделал! Он просто принял и записал то, что через него было передано. Научиться писать стихи невозможно. Это от Бога.
А как же другие – ни дня без строчки?
Да, стихи можно писать и без вдохновения. И многие профессионалы так и делают. Заставляют себя писать – искусственно вызывают образы, рифмуют. У меня так не получается.
А что касается прозы? Были попытки?
Были. Но не знаю, смогу ли осилить. Поэзия – блаженство. Короткие блистательные 100-метровые дистанции. Проза – творчество марафона, где надо рассчитывать дыхание на километры.
Мне жаль того, кто все от жизни брал.
Несчастный раб успеха и везенья,
не зная сердцем ни потерь, ни ран,
глухим слепцом он покидает землю.
 
Но счастлив тот, кто отдал все, что есть,
кому дано, пройдя свой путь суровый,
перестрадав и отлюбив, прочесть
огнями звезд начертанное Слово.
 
Помню еще ощущение полета. Его творческий вечер в Центральном доме офицеров. В ярко освещенном зале – переаншлаг. (Он запрещал гасить свет, когда выходил на сцену.) Один. Наедине со Словом, как перед вселенским покаянием. Сколько длился этот вечер? Сказать невозможно. Наверное, целую вечность. По мирским измерениям – часа три. Все это время он стоял перед слушателями и читал. Он замечательно читал стихи! Без шпаргалок, без черновиков, без заиканий… Пот стекал с него ручьями.
У него была прекрасная память. Он знал наизусть не только все свои стихи, но и множество стихов других поэтов. И умел их читать. Пушкин, Лермонтов, Маяковский, Есенин, Цветаева, Ахматова, Вознесенский…
Дурацкий вопрос, который часто задают журналисты: «Вы не жалеете о прожитом? А если начать все сначала, какую бы выбрали судьбу?» Разве мы выбираем судьбу? Но даже если и так, уверена: он, не раздумывая ни минуты, выбрал бы то, что и было предназначено ему судьбой. Несмотря на то, что когда-то мечтал стать путешественником, изобретателем…
Он, как и все настоящие поэты, был избранным. И прикоснувшись к Слову, по своей воле никогда бы уже от Него не отказался. Не захотел бы. Не смог.
 
Сила наивысшего притяжения
 
Меж знойными квадратами полей
она легла до горного отрога –
гудроновая старая дорога
в тени пирамидальных тополей.
 
Я в юности не раз ходил по ней
с теодолитом и кривой треногой.
Я пил айран в той мазанке убогой,
где и теперь ни окон, ни дверей.
 
Печальный край. Но именно отсюда
я родом был, я родом есть и буду.
Ау, Европа! Я не знаю Вас.
 
Вдали орла безмолвное круженье.
В зубах травинка. Соль у самых глаз.
И горестно, и счастливо мгновенье.
Это одно из самых моих любимых его стихотворений. И на вопрос о том, как он ощущает Родину, ответил: «Как силу наивысшего притяжения. Все поездки, какими бы интересными они ни были, могут закончиться на полуслове, если я почувствовал приступ ностальгии. Более того, в поездках я хвораю чаще, чем дома».
Отец у него с Гатчины, мать – москвичка. А сам он родился в Ташкенте, на Тохтапуле (старейший район в городе). «Вот так свела судьба…».
«В моем городе мистически переплелись судьбы таких женщин, как Фаина Раневская, Анна Ахматова, Елена Булгакова, Татьяна Сергеевна Есенина… Свет этих имен осенил мой любимый город».
Плывет по тылу медленное лето,
Отец народов щурится с портрета,
Под ним – закрытый хлебный магазин.
 
Дом в зелени, приют любви и веры.
Раневскою добытый керосин,
Ахматовой распахнутые двери.
 
«…Мама стоит, заложив руки за спину, прижавшись лопатками к полукруглой голландской печке и, улыбаясь, читает:
Ты жива еще, моя старушка?
Жив и я. Привет тебе, привет!..
Мне лет двенадцать. За окнами голые деревья. Со второго этажа виден сколоченный из досок забор винзавода.
Пусть струится над твоей избушкой
Тот вечерний несказанный свет…
Далеко на северо-западе от моего Ташкента город Москва. Новинский бульвар. Потом он же – улица Чайковского. Потом – снова Новинский бульвар. Контора Феликса Эдмундовича Дзержинского была еще в подпольно-зачаточном состоянии, когда в семье представителя немецкой фирмы «Сименс и Ко» родилась мама. Сейчас на Новинском бульваре остался только один дом той поры. Сейчас это – музей Федора Шаляпина. Точно такие же строения, принадлежащие адвокату Плевако, стояли по обе стороны бульвара. По Кудринской площади, по улице Поварской, где нынче по кабинетам восседают писатели всея Руси, моя мама каталась на роликах. Революция уже примеряет терновый венок. Чуть подвыпивший великий поэт стоит в распахнутой шубе и смотрит на окна уже конфискованного советской властью двухэтажного дома. Там живут и работают Всеволод Мейерхольд и Зинаида Райх.
Вы помните,
Вы все, конечно, помните…
Мама еще маленькая девочка. Ее отцу, моему деду, советская власть оставила один этаж, ибо он согласился на нее работать. Еще жив Сергей Александрович. Еще не маячит питерский «Англетер»…
А мама, улыбаясь, прижималась к печке и читала: «Заметался пожар голубой…» А в это время где-то под Джамбулом маялась Татьяна Сергеевна. Сосланная, она все же добралась до моего Ташкента. В несуществующем ныне Ногинском переулке, напротив которого был двор, где жила моя будущая жена, в мазанке нашла себе приют дочь Есенина и Райх, воспитанная Мейерхольдом.
Еще много лет было до той поры, когда в журнале «Согласие» вышла повесть Татьяны Есениной «Дом на Новинском бульваре». А тогда, на пятнадцатом году жизни я поступил учиться в топографический техникум. И там впервые увидел книгу стихов великого Сергея Есенина. И вот надо же! – когда я был уже на третьем курсе, в мой техникум поступает Володя Кутузов. Он тоже писал стихи, на чем мы и сошлись. Однажды он пригласил меня в гости. Улица Шота Руставели. Поднимаемся по лестнице, останавливаемся у двери. А на двери табличка «Т.С.Есенина». О, Боже! Ошарашенно смотрю на Володю.
Это моя мама, — говорит он.
Непредсказуемы пути наши земные. Боюсь и не смею говорить о их закономерности. И все же надеюсь, что не просто так совпало все это. И возможно, что небесный взгляд Сергея Есенина благословил не только увенчанных нынче славой наших прекрасных современных поэтов. Быть может, как и всех, имеющих душу, малым краешком коснулся он и меня. Если это так, я счастлив. Если нет, я все равно счастлив» (Александр Файнберг. Из воспоминаний).
Впервые о Сергее Есенине Александр Файнберг узнал от своей матери, детство которой прошло в том же районе Москвы, где нередко бывал русский поэт, навещая свою бывшую жену Зинаиду Райх и своих детей Татьяну и Константина в доме на Новинском бульваре. В 50-х годах прошлого века Саше посчастливилось встретиться, а затем и подружиться с прямыми потомками Сергея Есенина – его дочерью Татьяной и ее сыновьями – Владимиром и Сергеем. Во время учебы А.Файнберг довольно тесно общался с Татьяной Сергеевной, как литературным консультантом. Именно она, дочь Сергея Есенина дала высокую оценку творчеству начинающего литератора и предсказала ему большое поэтическое будущее. Так оно и вышло.
Как известно, Татьяна Сергеевна Есенина с 1941 года и до конца прожила в Узбекистане. Двадцать лет работала в республиканской газете «Правда Востока».
В этой газете работала и я до отъезда в Россию.
 
Мой звездный знак – зеленый скорпион
 
С неизменной сигаретой крепкого табаку, — на первый взгляд, бесшабашный, небрежный, небритый, неприкаянный, беззаботно-глумливый, строящий из себя легкомысленного повесу, которому море по колено, он считал, что в жизни ему повезло, что жизнь его любит.
Инна Глебовна, вы не жалеете о том, что вышли замуж за Александра Файнберга?
Не знаю, что и сказать. Но могло бы быть и хуже.
Как вы думаете, кем он был в прошлой жизни?
Он считает, что родился во Франции и был матросом на торговом судне.
А что он представляет из себя в этой жизни?
Он совершенно непредсказуем. И потому штормовых дней у нас больше, чем штилевых. Он все время путает свои носки, теряет номера телефонов и адреса, забывает даты и дни недели. А нередко забывает и о себе. (Из интервью)
Восточной флейты зной и заунывность.
Под солнцем бесконечный солончак.
Тень ящерицы в трещину забилась,
стоит верблюд с дремотою в очах.
 
А за дувалом стон перепелиный,
Там все, как было создано творцом.
На свой очаг, что вылеплен из глины,
глядит старуха с глиняным лицом.
 
Дом самодельный слеп и скособочен.
Жара недвижна с четырех сторон.
И замер на стене до самой ночи
мой звездный знак – зеленый скорпион.
 
Саша любил не только осень. Он любил весну – «апрель цветет, как ненормальный». Любил дождь, снег, ветер, «мгновения заката», хороших людей. Любил все то, что давала ему жизнь. Сам сколотил себе рабочий кабинет, скупив в магазинах все чертежные доски, и с гордостью показывал его гостям. Умел хорошо кухарить. Но процесс приготовления нравился ему гораздо больше, чем уже сотворенный, аппетитно дымящийся живописный натюрморт, подаваемый на стол. Две-три ложки и он терял интерес к еде, переходя на вечные темы – не хлебом единым…
На дастархан в твоих ляганах плов
лег величаво, как хребты Чимгана.
И ты сидишь достойней истукана
в лучах от золотящихся мослов.
 
Что пред тобой обжоры всех веков!
Дымятся риса знойные вулканы.
На красный бархат желтый жир барана,
искрясь, течет с шипящих шашлыков.
 
Жуя, свой рот ласкаешь ты рукою.
Я б мог тебя убить одной строкою.
Но ты бессмертен – вот ведь в чем беда.
 
В каких ни закопай тебя суглинках,
восстанешь ты и явишься сюда,
почуяв плов на собственных поминках.
Он ненавидел фальшь, лицемерие, высокомерность. Давал советы только тогда, когда его спрашивали. Не лез с нравоучениями, не давил на «больные мозоли», не упражнялся в словоблудии. Сам был всегда открыт, доступен, прост и честен. Всегда упрямо прорывался к правде. И уважал всех тех, кто шел в жизни по этому пути.
Нет, он не был белым и пушистым. С ним было не просто и не легко. Но он был настоящим. Иногда так на тебя взглянет, вернее – в тебя, что и не знаешь, чего ожидать. Глаза шальные – смеющиеся… Ну что бы тебе такое сказать? Без предисловий прочитать стихи? Не обязательно свои – на злобу дня. Или промолчать? Закурить, махнуть рукой и, тяжело повернувшись, уйти, продолжая спорить. С самим собой. С окружающей действительностью. Чаще всего, оставаясь при этом недовольным. Только самим собой.
Он чувствовал ответственность перед каждым своим читателем. Перед дворником, кто каждое утро подметает улицу, по которой он ходит. Перед детьми, играющими во дворе.
Поэтому никогда не искал оправданий, лазеек для совести, лукавых утешений. Он знал – во всем виноват только он. Во всех несчастьях и несправедливостях мира. За то, что не нашел нужного слова, не помог людям, которых любил, не сделал шаг навстречу, не захотел понять, не успел простить. И знал это. Каждый день, каждый час, каждую минуту. С каждым годом все мучительнее и тяжелее давил опыт прожитых лет, все больнее терзала совесть. А совесть была у него обнаженной. Как открытый нерв. И он постоянно чувствовал его напряженную пульсацию, чувствовал физически. И он с этим жил. И держался, как мог. Но спастись было невозможно. Оставалось одно – принять все это. И тогда он стал искать свое слово. Самое дорогое, самое покаянное — осознание своей вины.
 
Во всем на свете виноватый,
другим не стану никогда.
Неси меня во мгле крылатой,
моя попутная звезда.
 
Неси, летунья, через время
от состраданий и утрат
туда, где голос уверенья
внушит мне: — Ты не виноват.
 
Где, награждая сладкой мукой,
рука, которой нет нежней,
всей жизни отгоревший уголь
исторгнет из души моей.
Где в необъятности небесной
я все увижу в первый раз.
И слезы ясные, как в детстве,
прольются, не туманя глаз.
* * *
Спешу ли на счастливое свиданье,
С друзьями ли пою навеселе,
Чужая боль меня не покидает,
Чужое горе мыкаю в себе.
 
Когда же мне отнюдь не до веселья
И горько от предательств и обид –
Чужая радость входит в мое сердце,
Чужое счастье плакать не велит.
 
Ровесник за неведомою далью,
Чужой мой, я никто в твоей судьбе.
Но ты в себе несешь мое страданье,
И мой восторг ты чувствуешь в себе.
 
«Хочется, ах как хочется считать, что совесть моя чиста. Ан нет. До единой помню все подлянки свои, начиная с последнего года в детском саду, когда украл я у Лени Вишневского игрушку, которую отец его привез из побежденной Германии. Помню и то, как однажды свою вину я с потрясающим артистизмом спихнул на невиновного одноклассника. И еще есть о чем вспомнить.
А вина перед мамой? Перед отцом?
 
Такая трава! И какое поле!
И мамы след – утраты, горя, боли.
И жизнь моя, что маминой взамен.
И вечности не хватит встать с колен.
И когда все это вдруг высвечивается из прошлого, то состояние такое, что хоть и не живи вовсе. Но жить надо, хоть вина и неискупима. Вот и мучает она – Совесть. И сколько бы добрых дел ни совершил, не забыть того, в чем считаешь себя виноватым. Легче прощать других. Но себя… А может быть, это и есть Справедливость?»
Часов мучительнее нет
И нет страшнее истязаний,
Когда в груди не гаснет свет
Гонимых прочь воспоминаний.
 
Когда давно забытый взгляд
И слово без огня и пыла
Душе виновной говорят:
Ты б не хотел, но это было.
 
Поет Фортуны колесо.
Но бесконечно безутешны
То чье-то милое лицо,
То чья-то горькая усмешка.
 
Минувшего крутая власть
Звучит, виня и распиная,
О, дай мне, Господи, пропасть
Иль оборви воспоминанья.
 
Но в окнах сумерки стоят.
И ветра нет. И хлопья снега
Летят куда-то наугад
И от земли восходят к небу.
«Всю жизнь чувствую спиной взгляд пацана с пятого проезда, где труба винзавода восходит над обмелевшей речушкой Салар, над переулками моего детства. Этот пацан – я. Но тот я, чья совесть была еще по-настоящему чиста. Он смотрит мне в спину – этот мальчишка – порой с осуждающей усмешкой, порой с удивлением, но всегда с надеждой на то, что совесть, хоть чем-то и запятнанная, не пропадет вовсе. И пока я чувствую этот взгляд, сердце мое продолжает жить. А что до рассуждений о Совести и Справедливости, то они правомочны только в том случае, если начинаешь с самого себя. Ну что? Все по совести делаешь? Всегда справедлив?
И стынут зрачки. И замирает сердце. И обжигают горло слова ответа. И нет сил произнести их».
(Из воспоминаний Александра Файнберга)
А что вы делаете или не делаете, чтобы не накапливать вины, греха?
Чтобы не накапливать вины, не надо жить. А грехи свои я все помню.
В тот последний с ним разговор по телефону, когда он уже совсем себя плохо чувствовал и с трудом говорил (а ведь до последнего обещал лечь в больницу, где все было готово к его приему!), он все еще пытался шутить. Он вообще был большим шутником по жизни. Его никогда не покидало чувство юмора – удел умных людей, нередко спасающихся смехом. Мне же нужна была информация, касающаяся одного молодого автора. Он уделял очень большое внимание начинающим литераторам, постоянно с ними работал. Превозмогая себя, он что-то прохрипел в трубку. И уже на срыве рассказал анекдот. Если бы я знала, что это был мой последний с ним разговор…
Я с весны уж на кладбище не был.
Вдруг увидел, ступив за порог,
Что не снег это падает с неба,
А единственный мамин платок.
 
Не явилось бы это виденье.
Но ноябрь стоит на дворе.
День рожденья.
Ну да, день рожденья.
День рожденья ее в ноябре.
 
Инна
 
Палец прилип к кнопке звонка. Давлю, давлю, но никакого звука за дверью. Сколько же я здесь стою, пытаясь дозвониться в квартиру? Наверное, целую вечность. И вдруг в смущении понимаю, что звонок не работает.
Стучу. И тут же слышу поспешный голос. Дверь открывается. На пороге — Инна.
Я не была здесь четыре года, но с Инной Глебовной Коваль, женой Саши, мы общались довольно плотно. Мы часами говорили по телефону, виделись в редакции, на творческих встречах, театральных вечерах.
Вхожу в квартиру и знаю – здесь ничего не изменилось. Конечно, ничего… Только появился большой Сашин портрет. Его делали специально для проведения вечера памяти в Русском драматическом театре. Зал тогда был переполнен…
А здесь все по-прежнему…
Да, так и живу…
Как же она живет без него?
В отличие от многих женщин, живущих с талантливыми мужьями, Инна в полной мере сознавала свое призвание быть женою поэта. Поэтому она посвятила ему всю себя без остатка. Она была его правой рукой, второй половинкой, путеводной звездой. Она была его другом, помощником, советчиком – самым близким и родным человеком. За ней он был, как за каменной стеной. Когда на него накатывало вдохновение, она уходила жить к сестре. Приходила тихо и незаметно, чтобы приготовить ему что-нибудь на скорую руку, и также незаметно ускользала. Да он почти ничего и не ел в эту пору.
Инна – великолепная хозяйка, настоящая хранительница домашнего очага. В их доме всегда царили уют, атмосфера тепла и неназойливого гостеприимства. Именно в окна таких домов хочется заглянуть тайком в ненастные дни или когда на сердце неспокойно и надо согреться душой.
Обладающая прекрасным вкусом, она умеет буквально несколькими штрихами придать праздничный вид столу, обставить чаепитие как ритуальную церемонию, интересно оформить каждый уголок своей квартиры. Уже с порога их дома во всем чувствуется ее заботливая рука. Очень приятно было находиться у них в гостях. Совсем не хотелось уходить…
Она – удивительный человек. Сколько в ней женской мудрости, понимания, всепрощения. Приветливая, ласковая, выдержанная, – от природы наделенная большим тактом, она никогда не повысит голоса, не будет категорически отстаивать своей точки зрения, вести активных споров. Инна не просто исполняла и предугадывала все Сашины желания, а предвосхищала каждое движение его души.
«Когда мы не способны любить, мы обкрадываем природу», — сказал как-то Саша…
За чашкой чая Инна рассказывала о своих планах по поводу творческого наследия Саши. Ей предстояла очень большая работа.
Идем, я покажу тебе, что творится у него в кабинете.
И повела меня в святую святых Александра Файнберга. …Полки, заваленные книгами, папками, журналами, газетами. На полу – стопки рукописей.
Представляешь, сколько предстоит сделать? Перебрать каждую папку, просмотреть каждый лист, привести все в хронологический порядок… А сил остается все меньше и меньше… Успеть бы…
Она говорит, а я как зачарованная смотрю на его рабочий стол. Стол как стол. Печатная машинка «Москва», на которой он писал только стихи. Другие машинки – для других целей стоят в углу кабинета. И пепельница. С его окурками.
Ты хранишь его бычки?
Как видишь…
И тут я уже не выдерживаю…
 
Прощальный поцелуй
 
Несколько лет назад я брала у Саши большое интервью для республиканской газеты. Засиделись тогда допоздна. Был очень интересный откровенный разговор, который я записывала на диктофон. После выхода материала отложила кассеты с Сашиным голосом в отдельный футляр, чтобы потом не спутать. Хотелось сохранить живой Сашин голос, сокровенные мысли, высказанные им вслух, — ведь большая часть беседы не легла в газетную полосу. Раза два после этого прослушивала запись – готовилась к публикациям по случаю присуждения ему звания Народного поэта Узбекистана. Потом опять спрятала футляр. Перед отъездом из Узбекистана, конечно же, стала искать кассеты. Перевернула все, прослушала все старые записи, но Сашиных так и не нашла…
Звонок в ночи. Тревожный вестник бед.
Но, трубку взяв, я вдруг услышал ясно,
как тихо Генка где-то рассмеялся,
как Юрка крикнул весело: — Привет!
 
Вы что, друзья? Ведь вас на свете нет.
Вернуть вас к жизни – все мольбы напрасны.
Зачем же в эту ночь из дней прекрасных
летит дымок от ваших сигарет?
О чем вы не писали, и о чем хотелось бы написать?
Это вопрос по существу, и в то же время совершенно немыслимый вопрос. Я не знаю, о чем. О жизни, наверное. О судьбе, о нас, о существовании человека. Я не знаю, как это выразить! Вот что тронет, что по сердцу ударит – о том и напишу. Это не от меня зависит. Я не планирую написать о полете к звездам или о ядерных войнах. Нет. Но я думаю, что все-таки главное – это, как дыхание, человеческая жизнь. Наша жизнь. Какие бы перемены ни происходили в мире, суть одна – душа человеческая неизменна.
(Из интервью)
Гори, спокойный мой костер.
Играй, огонь, моя отрада.
Что потерял я, что обрел –
Уже подсчитывать не надо.
 
Мой возраст – август, синева.
Он пахнет хвоей и смолою.
Ничьи обидные слова
Уже не властны надо мною.
 
Вон белка шишкою стучит.
Заметила. Глядит, косая.
Иголку хвойную кусаю.
Она немножечко горчит.
 
Мне хорошо таежным днем.
Недавно шел по соснам ливень.
Я руки грею над огнем.
Дрожат дождинки на калине.
 
Качнется паутинки нить.
Вздохнет зеленая прохлада.
Молчи, кукушка. Сколько жить –
уже загадывать не надо.
 
Стремлением всей его жизни было остаться наедине со Словом. Он не хотел посмертной славы. Он только хотел, чтобы его стихи жили и бродили по свету…
Так оно и вышло.
Последнее интервью с ним я делала за четыре месяца до его смерти. Если бы я тогда знала…
 

Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская
24 октября 2012

Дорогие друзья!

Приносим свои извинения в связи с задержкой публикаций на сайте в связи с техническим сбоем.

Мы делаем всё возможное!

15 марта 2010

15 марта пришла весть горькая и страшная — не стало Татьяны Владимировны Загорской, изумительного художника-дизайнера, отличавшегося безукоризненным вкусом, любовью к своему делу, высоким профессионализмом.

На протяжении долгих лет Татьяна Владимировна делала журнал «Страстной бульвар, 10» и делала его с таким пониманием, с таким тонким знанием специфики этого издания, с такой щедрой изобретательностью, что номер от номера становился все более строгим, изящным, привлекательным.

В сентябре 2009 года Татьяна Владимировна перенесла тяжелую операцию и вынуждена была отказаться от работы над «Страстным бульваром», но у нее оставалось еще ее любимое детище — журнал «Иные берега», который она придумала от первой до последней страницы и наполнила его своей высокой культурой, своим щедрым и светлым даром. Каждый читатель журнала отмечал его неповторимое художественное содержание, его стиль и изысканность.

Без Татьяны Владимировны очень трудно представить себе нашу работу, она навсегда останется не только в наших сердцах, но и на страницах журнала, который Татьяна Загорская делала до последнего дня с любовью и надеждой на то, что впереди у нас общее и большое будущее...

Вечная ей память и наша любовь!

25 декабря 2009

Дорогие друзья!
С наступающим Новым Годом и Рождеством!
Позвольте пожелать вам, мои дорогие коллеги, здоровья и благополучия! Радости, которое всегда приносит вдохновенное творчество!
Мы сильны, потому что мы вместе, потому что наше театральное товарищество основано на вере друг в друга. Давайте никогда не терять этой веры, веры в себя и в свое будущее.
Для всех нас наступающий 2010 год — это год особенный, это год А. П. Чехова. И, как говорила чеховская героиня, мы будем жить, будем много трудиться, и мы будем счастливы в своем служении Театру, нашему прекрасному Союзу.
Будьте счастливы, мои родные, с Новым Годом!
Искренне Ваш, Александр Калягин

***
Праздничный бонус:
Новый год в картинке
Главные проекты-2010 в картинке
Сборник Юбилеи-2010 в формате PDF

27 октября 2008

Дорогие друзья, теперь на нашем сайте опубликованы все номера журнала!
К сожалению, архивные выпуски доступны только в формате PDF. Но мы
надеемся, что этот факт не умалит в ваших глазах ценности самих
текстов. Ссылку на PDF-файл вы найдете в Слове редактора, предваряющем
каждый номер. Приятного и полезного вам чтения!