Хитросплетение судеб

Хитросплетение судеб

 

Елена

Личность и творчество этой художницы заинтересовали меня еще во время работы над статьей о кабаре «Синяя птица». Шутка ли: совсем молодая, никому не известная Елена Лисснер-Бломберг выиграла конкурс на проект занавеса и логотипа для театра. По ее эскизам и под ее бдительным присмотром они и были в дальнейшем сделаны.

Тогда, около двух лет назад, не было у меня ни малейшей возможности хоть что-нибудь узнать о жизни Елены. Статья о ней в Википедии появилась сравнительно недавно. Многое она прояснила, и, рассказывая о жизни художницы, я буду пользоваться сведениями из нее. Кое-какая информация, наоборот, оказалась не совсем верной. Во всяком случае, в воспоминаниях Елены «Из моей жизни» («Aus meinem Leben») некоторые факты освещены иначе, чем они представлены в статье.

Но сейчас — несколько слов о самих этих воспоминаниях. Дело в том, что, написанные на немецком языке, где-то они существуют… Только где?! В поисках их я обошла крупнейшие библиотеки Берлина с одной и той же просьбой: найти мне эту загадочную книгу. К просьбе моей сотрудники отнеслись более чем внимательно. Они досконально просматривали каталоги собственных фондов, искали книгу по Интернету, связывались с коллегами из других библиотек. И везде я получала один и тот же ответ: нет. Такая книга нигде не значится. Нет ее. Воспоминания есть, а книги нет.

Выходит, не были изданы? Так и не увидели света? И однако их цитируют, на них ссылаются немецкие исследователи, даже страницы указывают! Что ж, если нельзя познакомиться с документом непосредственно, будем действовать опосредованно.

Урожденная Лисснер (Бломберг — уже по мужу), Елена оказалась представительницей большого и разветвленного клана, члены которого рассеяны по всему свету. Но особенно много их в разных городах и весях бывшего СССР. На «Генеалогическом форуме», где разные представители рода Лисснеров ищут друг друга, пытаясь восстановить свою родословную, мелькают Москва и Самара, Иркутск и Рига… Но тут же присутствуют и Берлин, и Сербия, и далекая Австралия… Из переписки потомков некоего Антона Лисснера — кто он, не ведаю, по-видимому, родоначальник — узнала я следующее.

Жил-был в XIX веке Генрих Вильгельм Лисснер (1835–1900 гг.). Женат он был на Хедвиге Егер, которая родила ему семерых детей. Один из них умер во младенчестве, остальные выжили, были крещены в церкви Святого Якова (в Риге), о чем имеются записи в церковных книгах. Звали детей: Адольф Эмиль, Герман Артур, Карл, Генрих Отто, Йохан Вольдемар, Генриетта Люси.

Как сложилась жизнь каждого из них — узнавать заинтересованным потомкам. А мы сосредоточим свое внимание на Германе Артуре (1870–1901). К зрелым годам у него была профессия бухгалтера, и жить он продолжал в Риге, хотя подданство имел австрийское.

Век Германа Артура оказался коротким — он прожил всего-то 31 год. Но успел жениться на москвичке Наталье Сазуковой, и 31 января 1897 г. у пары родилась дочь Леночка, будущая художница и наша героиня.

Воспитанием рано лишившейся отца девочки занималась Наталья, стараясь научить ребенка тому, что умела и любила сама и что, по ее мнению, должна была уметь каждая женщина. Лена быстро освоила разные виды рукоделия и с одиннадцати лет уже помогала матери в ее пошивочном ателье. Расположенное в самом центре Москвы, на Петровке, 19, ателье нередко посещали тогдашние знаменитости: актрисы, певицы, танцовщицы. Наблюдая их так близко, в неформальной обстановке, Лена непроизвольно проникалась духом богемы и творчества. Примерно тогда же проявилась ее склонность к рисованию. А окончив гимназию, она вплотную занялась им под руководством своего двоюродного дяди.

 

Дядя Эрнест

На самом-то деле его звали Эрнест Николай Иоганн… Да не в русской традиции произносить столько имен сразу. Поэтому остановимся на привычном и уважительном: Эрнест Эрнестович.

Итак: Эрнест Эрнестович Лисснер (18741941).

Русский художник-передвижник и владелец частной художественной студии в Москве. Между прочим, младший современник Марианны Веревкиной и так же, как и она, ученик И.Е. Репина. Только в отличие от сверхтемпераментной и находившейся в постоянном поиске своего, особого пути в искусстве Марианны, Эрнест Лисснер оставался верен традициям и заветам любимого учителя и наставника.

Как живописец он особенно известен своими многофигурными композициями на исторические темы. Так, в 1938 г. в Третьяковке проходила выставка, где были представлены пять работ художника, названные «Соляной бунт при Алексее Михайловиче», «Медный бунт при Алексее Михайловиче», «Чумной бунт при Екатерине II», «Изгнание поляков из Кремля Пожарским», «Пожар Москвы при Наполеоне». Как видим, художника особо привлекают экстремальные ситуации, переломные моменты русской истории. Его кисти принадлежат также полотна «Героическая оборона Веприка (1709 год)» и «Вступление Красной гвардии в Кремль в ноябре 1917 года».

Кроме станковой живописи, на протяжении своей жизни работал Э.Лисснер и как плакатист, и как сценограф. Но вторым его сильным пристрастием была книжная графика. Оно и не удивительно, ведь, будучи сыном владельца типографии, Эрнест с ранних лет имел возможность наблюдать весь процесс издания книг.

Cовместно с неким Ю. Романом отец будущего художника открыл типографию на Арбате. Здесь печатались словари, учебная и справочная литература, литературоведческие работы, исторические романы, научные и философские трактаты, тематические своды законов и даже памятники древнерусской письменности и культуры.

Довольно быстро типография обрела известность и стала получать престижные заказы. Она, в частности, выпустила в свет некоторые юбилейные издания Румянцевского музея, труды архиепископа Саввы (Тихомирова), переписку митрополита Филарета (Дроздова). А в середине 1880-х годов Эрнест Константин Лисснер — отец художника — начал выпускать и художественную литературу, опубликовав собрание сочинений поэта И.С. Никитина и «Войну и мир» Л.Н. Толстого.

Число заказов росло, типография процветала, и вскоре ей понадобилось собственное здание, которое и было приобретено Э. Лисснером-старшим в Крестовоздвиженском переулке, где поселилась и семья будущего художника, а в дальнейшем располагалась его мастерская и студия для желающих заниматься живописью.

Еще в реальном училище Э. Лисснер особенно «преуспевал» в рисовании и чистописании. А обучаясь в Императорской академии художеств, куда он поступил в 1900г., в возрасте 26 лет, параллельно рисовал для журналов «Нива» и «Охота». В это же время он дебютирует как книжный график, иллюстрируя фольклорные произведения «Сказка о лисичке-сестричке и волке» (1900 г.) и «Горе» (1902 г.). И если в своей станковой живописи молодой художник следовал заветам и традициям любимого учителя И.Е. Репина, то в иллюстрировании сказок скорей выступал как последователь И.Я. Билибина. Вокруг рисунков он располагал нарядные и витиеватые рамки, использовал для украшения текста изящные, исполненные старинного сказочного духа буквицы, придумывал особые рукописные шрифты, напоминающие древнерусское письмо.

Работать в детской книге Э. Лисснер продолжал и в зрелые годы. Уже после Октябрьской революции он делал рисунки к произведениям русских классиков, в том числе Д.Н. Мамина-Сибиряка, Л.Н. Толстого. А в 1980-х годах типографией «Гознак» были переизданы оформленные им сказки — «Горе» и «О лисичке-сестричке и волке».

Вообще, послереволюционные годы — особенно первое десятилетие советской власти — ознаменованы активным участием Э. Лисснера в общественно-художественной жизни страны. Он становится членом художественных объединений «Искусство — трудящимся» (1925–1928) и «Крыло» (1926–1928), входит в Общество художников имени И.Е.Репина (1924–1929), тесно сотрудничает с Музеем иконописи и живописи И.С. Остроухова, участвует в выставках изобразительного искусства.

Представление о своеобразии и многогранности его таланта дают семнадцать работ, экспонировавшихся на 1-ой выставке картин Общества художников имени И.Е. Репина (1927 г.). Здесь Лисснер представил пейзажную, историческую и жанровую живопись, декоративную графику и эскизы декораций к пьесам А.Н. Островского.

Вот, в чьи руки попало наше юное дарование, дядина племянница и ученица — девочка Леночка.

 

Ее университеты

Итак, под руководством знаменитого дяди делала девушка свои первые шаги в рисовании и живописи. В это время уже определились ее профессиональные пристрастия, и в 1916 году она поступила в Народный университет А.Л. Шанявского, где стала изучать эстетику, философию и историю искусства.

О, это был совершенно особый университет, частный. Открытый для всех, независимо от пола, вероисповедания и политических взглядов. Для поступления в него не требовалось никаких документов, кроме удостоверения личности. Не было ни вступительных экзаменов, ни конкурса, ни даже собеседований. Всяк желающий — приходи и учись. Обязательных для изучения дисциплин тоже не существовало. Студенты сами решали, чему им хотелось бы научиться и какие лекции прослушать. Имелось тут два отделения: научно-популярное и академическое. На то или другое попадали будущие студенты в зависимости от степени своей предварительной подготовки.

Среди преподавателей встречались люди выдающиеся, навсегда вписавшие свою страницу в историю российской — да и мировой — науки и культуры: Владимир Иванович Вернадский, Климент Аркадьевич Тимирязев, Александр Евгеньевич Ферсман, Филипп Федорович Фортунатов, Валерий Яковлевич Брюсов… Немало славных имен оказалось и в рядах студентов: С. Есенин и Н. Клюев, Янка Купала и Егише Чаренц, писательница и младшая сестра Марины — Анастасия Цветаева. Причем Есенин, Чаренц, А. Цветаева и Елена Лисснер достаточно близки друг другу по возрасту. Вполне можно предположить, что они были знакомы и — хотя бы в стенах общей Alma mater — общались друг с другом.

Поистине неординарным человеком был и сам основатель университета — Альфонс Леонович Шанявский. Генерал российской армии, колонизатор Дальнего Востока, а впоследствии сибирский золотопромышленник, он владел огромными средствами. И все их — легко ли сегодня даже помыслить о чем-то подобном! — мечтал оставить высшему учебному заведению. Что, собственно, и сделал. Отдал все, включая собственный дом на Арбате, успев перед смертью, случившейся 7 ноября 1905 года, подписать на него дарственную будущему храму науки.

Первые годы Университет функционировал в доме Шанявских, и лишь в 1912 году для него было построено специальное здание на Миусской площади Москвы. Елена Лисснер слушала лекции именно здесь.

В 1917-м, переломном году российской истории, она уже дважды участвует в выставках общества художников «Московский салон», а с конца года работает в отделе ИЗО Наркомата просвещения. Новая жизнь захватывает и увлекает Елену, отвечает ее интересам и молодому задору.

Время и впрямь было искрометное. В искусстве мощно пробивал себе дорогу авангард. Будоражил умы «Черный квадрат» Малевича, многочисленные «измы» теснили со всех сторон реалистическую живопись. С трибун звучал трубный глас Маяковского, призывавший сбросить все отжившее с «парохода современности».

«В Политехническом музее было бесконечное количество вечеров, где читал Маяковский, — вспоминает Елена. — Микрофона ему не требовалось, голоса вполне хватало».

Завороженная талантом поэта, девушка посещает почти все его выступления.

Они знакомы. Маяковский несколько лет был студентом Училища живописи, ваяния и зодчества, откуда его исключили вместе с Бурлюком в 1914 году «за публичные выступления». И теперь, по старой памяти, он заходит иногда во ВХУТЕМАС (Высшие художественно-технические мастерские, созданные на базе Строгановского училища и Училища живописи, ваяния и зодчества), читает свои новые стихи. А Елена здесь учится.

В 20-е годы XX же века — это один из центров формирования новой художественной культуры.

ВХУТЕМАС был образован в ноябре 1920 года, и практически сразу она поступила туда. Занималась сначала в классе Н.А. Певзнера, а с 1921 г. — в классе Л.С. Поповой. Оба ее преподавателя, пройдя большой путь в искусстве, в то время работали в направлении конструктивизма, а Певзнер был соавтором одного из первых его манифестов. И, конечно, влияние столь ярких личностей не могло не отразиться на дальнейшем творчестве Е. Лисснер.

Но оставим на время нашу героиню увлеченно и радостно трудиться, совершенствуя свое мастерство, и обратимся к другим, не менее важным, персонажам этой истории.

 

Владимир и Тоня

Тот факт, что Лиля Брик была главной женщиной в судьбе Маяковского, его великой Любовью и «семьей», давно стал общим местом в жизнеописаниях поэта. Этой теме посвящены тома. Однако были в жизни поэта и другие женщины. Были романы, влюбленности, любови. Случались они и до знакомства с Лилей, и после окончания интимных отношений и перехода их в стадию дружеских. Имена этих женщин и истории их взаимоотношений с Маяковским известны нам из его многочисленных биографий.

Но есть среди них одна — женщина-загадка. О ней почти никогда и нигде не упоминалось, и само имя ее только в последнее время стало появляться на страницах публикаций и книг о Маяковском. Короткая статья в «Википедии» не дает нам даже ее фотографии.

Пожалуй, наиболее полно, по каплям собрав всевозможные сведения и воспоминания, воссоздала ее историю С.А. Коваленко в книге «Звездная дань», имеющей подзаголовок «Женщины в судьбе Маяковского». Но и тут, за отсутствием фактического материала, возникает образ размытый, зыбкий, как отражение в неспокойной воде.

Какой же она была на самом деле, Антонина Гумилина, Тоня?

Знавшая ее достаточно близко в свои отроческие, гимназические годы Эличка Каган (младшая сестра Лили Брик и будущая писательница Эльза Триоле) в своих поздних воспоминаниях описывает ее так: «… Крепкая, тяжеловатая, некрасивая, особенная и простая, четкая, аккуратная, она мне сразу полюбилась. Тоня была художницей, кажется мне — талантливой, и на всех ее небольших картинах был изображен Маяковский…»

Она родилась в 1895 году, жила в имении матери на Рязанщине, с детства рисовала и писала стихи. Такая вот разносторонне одаренная девочка, решившая, видимо, что живопись ей все-таки ближе, потому что в 1913 году приехала в Москву и стала готовиться к поступлению в МУЖВЗ (Московское училище живописи, ваяния и зодчества).

Тогда же Тоня познакомилась с Владимиром Маяковским, у которого, по свидетельству его биографов, только что закончился роман с Верой Шехтель.

Тогда же с ней случилась, по выражению Э.Триоле, «апогейная» любовь к нему. Случилась, настигла, поразила, «выскочила… как из-под земли выскакивает убийца» — как угодно можно это назвать, потому что любовь стала ее жизнью.

А Владимир? Он тоже был серьезно увлечен Тоней. Художник Владимир Роскин, современник Маяковского, занимавшийся одновременно с Гумилиной в студии И.Машкова, вспоминал рассказы Тони о том, как много и вдохновенно писал Маяковский картины во время их романа.

Где они теперь? Возможно, что-то еще хранится в каких-нибудь музеях и частных коллекциях… Наверное, какие-то из них находятся в музее Маяковского в Москве… Но все эти работы, все рисунки видела одна лишь Тоня.

Ее же собственные акварели и стихи — все, все без исключения были посвящены ему. «О своей любви к Маяковскому она говорила с той естественностью, с какой говорят, что сегодня солнечно или что море большое», — вспоминает Э.Триоле.

Их многое объединяло духовно, этих двоих: поэзия, живопись. Но Тоня, отдававшая Маяковскому всю себя, хотела видеть любимого рядом, в невозможных, неисполнимых мечтах стремилась оградить его от внешнего мира. «Двое в одном сердце» называлась ее потерянная поэма, из которой до нас дошла лишь одна строка: «Только о себе, только о себе, пусть о другом не будет речи…»

А в жизни молодого Маяковского — хоть и был он тогда страстно влюблен — преобладали другие ценности и приоритеты. Ему требовались свобода и простор для осуществления многочисленных творческих замыслов.

Как произошел их разрыв, мы уже никогда не узнаем. Но был он мучительно болезненным для обоих. Тоня так и не смогла оправиться от него и летом 1918 года покончила с собой, выбросившись из окна, как утверждали, в состоянии наркотического опьянения. «Ее жизнь принадлежала Володе, какова бы ни была причина… ее самоубийства», — констатирует Э.Триоле.

Рана, нанесенная Маяковскому самоубийством Тони, похоже, так никогда и не затянулась. Он старался не вспоминать Антонину, не говорил о ней со своими близкими, даже имени ее не произносил. Во всяком случае, «Лиличка» впервые услышала о Гумилиной отнюдь не от Владимира. Но близкий друг поэта, литературовед и исследователь русского авангарда Роман Якобсон, прекрасно знавший историю отношений Маяковского и Тони, утверждал, что Гумилина стала одним из прототипов Марии в «Облаке в штанах», а трагическая интонация первой части поэмы явилась следствием разрыва с ней.

Чувство неизбывной вины преследовало Маяковского. Образ девушки, покончившей с собой из-за неразделенной любви, появился у него в киносценарии «Как поживаете?», позже — в пьесе «Клоп». Иногда, впрочем, вина принимала формы агрессии или цинизма, удивлявшего и поражавшего современников.

Тот же Р. Якобсон вспоминал, как на ужине у Бриков Осип Максимович стал рассказывать, что некто Эдуард Шиман показал ему серию акварелей Антонины Гумилиной, где был изображен «ты, Володя». На вопрос Лили Юрьевны о судьбе художницы ответил, что та покончила с собой. «Ну как от такого мужа не броситься в окно», — прокомментировал Маяковский с наигранным равнодушием, «с каким-то, — по словам Якобсона, — крутым цинизмом… и сразу разговор перешел на другую тему».

Что ж, цинизм как защитная реакция вполне объясним. Но при чем тут «муж»? Откуда такой негатив по отношению к нему? И кто, наконец, такой этот, впервые появившийся в нашем рассказе, Шиман?

  

Эдуард Шиман

Он родился 14 мая 1885 г. в Саратове и получил, как и его отец, имя Эдуард. Второе его имя — Густав. В русских же документах стал Эдуардом Густавовичем, каковым и оставался до конца своих дней.

«Странно и страшно то, — сокрушается Эльза Триоле, — что незадолго до смерти Тоня сошлась с художником Ш-ом и что у Маяковского с Ш-ом были свои отношения: Володя постоянно обыгрывал его в карты».

Ну, в том, что одинокая, измученная собственным неразделенным чувством, тоскующая девушка с кем-то сошлась, ничего «странного и страшного» я как раз не нахожу. А вот то, что преемник Маяковского был близко знаком со своим предшественником… Впрочем, и это не удивительно, ведь все они вращались в одном кругу. Из воспоминаний Л.Ю. Брик следует, что впервые Шимана привел к ним в дом Б. Пастернак. Но тот факт, что именно Шиман был рядом с Тоней прежде, чем она ушла из жизни, мог, конечно, очень раздражать Маяковского.

Разные источники называют Шимана мужем А. Гумилиной. Сам он рекомендовался позже как ее друг. Последнее было, безусловно, точнее, ибо официальным мужем Тони он быть никак не мог по той простой причине, что в Германии к тому времени уже имелись у него жена и сын. Но то, что в последний момент он был с Антониной, организовывал ее похороны, а затем ее посмертную выставку, характеризует этого человека отнюдь не с худшей стороны.

А чтобы получить о нем более полное представление, перенесемся из 20-х годов в 1906-й, из Москвы в Мюнхен.

Здесь, в баварской столице, появилась тогда сорокатрехлетняя вдова коммерсанта Франциска Шиман со своим девятнадцатилетним сыном.

После смерти его отца они переехали в Германию, где Шиман учился сначала в Техническом институте в Карлсруэ, а в феврале 1906г. поступил в Мюнхенскую Академию художеств. Был он худ, строен и почти двухметрового роста, из-за чего и получил прозвище Длинный Русский.

Контактный молодой человек быстро освоился на новом месте и стал своим в мюнхенской богеме. С 1909г. он — член группы «Tat» («Дело»), возглавляемой анархистом и поэтом Эрихом Мюзамом. Входил Эдуард и в кружок австрийского психоаналитика Отто Гросса, которого характеризуют как взбунтовавшегося ученика З. Фрейда, пациента Карла Густава Юнга и большого поклонника Ф. Ницше.

Один из участников этого сообщества, немецкий художник-экспрессионист и дадаист Франц Юнг вспоминал позже тогдашние взгляды и высказывания Шимана: «Длинный Русский сказал решительно: «Нет сомнения, Ницше и Фрейд помогли нам подготовить путь для сверхчеловека, свободного от комплексов и внутренних барьеров. Это самая злободневная проблема эпохи».

Увлечение вопросами философии не отменило творческих амбиций Шимана. В 1910–1911г. он сблизился с художниками, членами «Синего всадника», и, взяв за основу сюжетный мотив Франца Марка, текстильными красками по шелку делал обложку для их альманаха. Она, правда, была самим Марком отклонена, но сохранилась в архивах Габриеле Мюнтер. В 1957г., среди других раритетов, художница передала ее в дар мюнхенскому музею Ленбаххауз.

Одинаково хорошо владея как русским, так и немецким языками, Шиман отдает много времени художественному переводу. В 1913–1914гг. он переводит на немецкий язык произведения Л.Н. Толстого и М.П. Арцыбашева, которые были выпущены издательствами Мюнхена, Лейпцига и Берлина. Параллельно он занимается росписью по тканям и фарфору, а кроме того, будучи человеком азартным, изобретает «идеальную схему игры в рулетку».

Тем временем произошли существенные изменения и в личной жизни Эдуарда. Наш щедро наделенный разносторонними интересами и дарованиями герой женился. Избранницей его стала некая Эльза Шпехт, тоже художница, шестью годами старше своего мужа. Однако совместная жизнь пары оказалась на удивление короткой. Их сын Генрих, родившийся 1 сентября 1916 г., только в первый год своей жизни видел дорогого папу, а в дальнейшем никогда больше с ним не встречался.

Сам же Шиман накануне Октябрьской революции снова отправился в Москву. Здесь он поддерживает общение с В. Кандинским, позже знакомится с Б. Пастернаком, В. Шкловским, В. Маяковским и Бриками.

Тогда-то, в 1917–1918 гг. и возникли у него отношения с Тоней Гумилиной. После ее гибели… Но тут рассказ о Шимане перетекает в новое русло и получает новое название.

 

Встреча

Итак, жизнь Эдуарда Шимана идет своим чередом.

Еще в ноябре-декабре 1917 г. он участвовал в выставке «Бубнового валета», представив туда девять работ под общим названием «Композиции».

Он продолжает расписывать шарфы, шали и халаты, которые хорошо продаются в дорогих магазинах Москвы, становится руководителем детской художественной студии. Ищет новые, соответствующие духу времени, средства и формы художественной выразительности и с сентября 1919г. вместе с Маяковским сотрудничает с «Окнами РОСТА». По рисункам Маяковского Шиман делал трафареты, по которым потом вручную изготавливались огромные пропагандистские плакаты.

В 1920 г. Шиман вступает в Союз художников, где Леночка Лисснер работает в это время секретарем. Ей 23 года, она осознает себя состоявшимся художником и о знакомстве с Эдуардом вспоминает в следующих выражениях: «7 мая 1920 г. Шиман пришел вступать в Союз художников. …Пришел он и на следующий день, а через день уже провожал меня домой. …Из проводов получилась длинная прогулка по улицам, где на перекрестках продавали сирень, по бульварам, где солнце отражалось в лужицах».

«Весна, весна — пора любви», — повторяем мы вслед за Пушкиным. Лирическая интонация воспоминаний предвещает и соответствующее развитие сюжета. Но сначала для закрепления знакомства происходит обмен основными сведениями друг о друге.

«Он рассказал о себе, что через месяц едет в Берлин, где у него жена по имени Эльза, и что он был дружен с художницей Гумилиной, которая любила Маяковского.

Я рассказала ему, что купила желтую кошку, что я художница, нахожусь в тупике и восхищаюсь Маяковским».

Что ж, емко и лаконично, с Маяковским в качестве связующего звена. А дальше?

Дальше следовал совместный поход в мастерскую Шимана, находившуюся по адресу: Садовая Черногрязская — Хомутовский переулок, 8. «Там во дворе, — вспоминает дальше Елена, — стоял деревянный дом с яблоней у крыльца. …Наверху располагалось великолепное ателье и большая комната, где жил Шиман».

Дальнейшие подробности развития их отношений в рассказе опущены. Не строя догадок, обратимся непосредственно к фактам. «Месяц спустя, — сообщает нам мемуаристка, — он попрощался со мной и уехал в Берлин. А я вселилась в его ателье и стала руководить его художественной студией для детей».

Унаследовала.

 

Москва — Берлин

В Википедии о Елене Лисснер-Бломберг сказано буквально следующее: «В 1920 познакомилась с художником-авангардистом и литературоведом Эдуардом Густавовичем Шиманом (Е. Schiemann, 1885 — 1942). В 1921 уехала с ним в Прагу, а затем в Берлин». Однако в ее воспоминаниях все выглядит иначе. Не с ним, а вслед за ним устремилась Елена. Без малого год прошел между его и ее отъездом. «Меня тянуло в Берлин, где находился Шиман», — искренне и откровенно признается она. Чтобы восстановить дальнейшие события, обратимся к ее воспоминаниям.

«Благодаря отцу, австрийскому подданному, у меня был австрийский паспорт. Я отправилась с ним в австрийское посольство и вскоре получила возможность выехать из России. 7мая 1921 года мы с мамой вместе отпраздновали Пасху, после чего я покинула Москву».

Первой остановкой на пути Елены была Прага, а уже оттуда она приехала в Берлин. К человеку, без которого тосковала долгие месяцы. И какая же встреча ее ждала?

«Разумеется, за это время у Шимана образовалась новая подруга. Ее звали Бибиана Амон. Сам он нюхал кокаин и сидел на мели — было начало инфляции».

Катастрофа? Крушение надежд? Да ничего подобного! Ведь это было время отрицания «буржуазных» браков, время свободных отношений полов. Свободных и необременительных. Послереволюционные перемены в стране коснулись и норм сексуальной морали. А.М. Коллонтай на страницах журнала «Молодая гвардия» пылко утверждала: «Для классовых задач пролетариата совершенно безразлично, принимает ли любовь формы длительного оформленного союза или выражается в виде преходящей связи».

С проявлениями этой свободы молодая художница неоднократно сталкивалась в Москве, наблюдая демонстрации голых людей с плакатами «Долой стыд!». Да и «тройственный» семейный союз ее кумира Маяковского ни для кого не был секретом. А кумирам, как известно, хочется подражать…

«Я привезла с собой 10 тысяч марок, пропахших плесенью, — продолжает Елена свой рассказ, — потому что мама запихнула их в старую жестяную коробку. На эти деньги мы и жили втроем под нескончаемые психоаналитические разглагольствования и бесконечные конфликты».

Да… Свобода свободой, а до «семейной» идиллии, похоже, было далеко. Пользуясь простодушием и плохим знанием немецкого языка новоприбывшей, коварная Бибиана рекомендовала ее своим знакомым как «ту самую девушку, которая приехала из Москвы к Шиману», после чего никто из членов общей компании не мог понять, как им следует относиться к Елене.

Ох уж эти женские шалости, эти «невинные» происки!

А надо заметить, что Бибиана была той еще штучкой, умела кружить мужчинам головы. Впоследствии, уже расставшись с Шиманом, она покоряла сердца разных немецких писателей, в том числе таких известных, как Бернхард Келлерман и Франц Верфель. Последний даже увековечил ее в своем романе «Барбара, или Благочестие» в образе Ангелики.

Однако в случае с Шиманом справедливость восторжествовала. «Дома… Шиман обругал Бибиану, сочтя, что она поступила подло, злоупотребив моей наивностью».

И все-таки жизнь не задавалась. «…Совместное проживание в ателье Шимана было хаосом, в котором я увязала все больше и больше, не видя никакого выхода».

Но чудо произошло, и выход нашелся. В данном случае он — выход — явился в облике приехавшей из Мюнхена неунывающей Франциски Шиман, матери Эдуарда, давшей Елене весьма незамысловатый, но оказавшийся действенным совет.

«Лена! — сказала она. — Купи себе маленькую тетрадь и напиши в ней девиз: «Делу — время, потехе — час». Я так и поступила, и это неожиданным и чудесным образом помогло мне.

Франциска взяла меня с собой в Мюнхен, а когда я вернулась, то на остаток своих денег сняла собственную меблированную комнату на Düsseldorfer Strasse 12. Там я наконец была предоставлена самой себе и предприняла серьезную попытку что-то заработать самостоятельно».

Вот когда и где пригодились девушке навыки, с детства привитые матерью! Свою трудовую — и в то же время творческую — деятельность в Берлине она начала с изготовления художественных вышивок. Вышивала и предлагала образцы магазинам, торгующим предметами искусства.

 

Успехи и удачи

Повезло Елене в магазине некоей Тварди, торговавшей книгами и художественными изделиями. Она взяла девушку на работу и сделала своей правой рукой. Магазин оказался одним из центров общения представителей международного художественного авангарда.

Елена регулярно встречала здесь Архипенко, Кандинского, венгерского художника, журналиста и теоретика фото- и киноискусства Ласло Мохой- Надя и многих других. Завязывались новые знакомства, возникали дружбы.

С большой теплотой вспоминает она свои частые посещения ателье четы Пуни — Богуславской, с которыми близко сошлась в это время. У них тоже бывали художники и литераторы, велись долгие разговоры о литературе и искусстве. С Иваном Пуни ходила Елена в кино на фильмы Ч. Чаплина, где они «плакали и смеялись», упиваясь игрой гениального комика. Посещали и Русский клуб, чтобы послушать там очередной доклад или просто выпить чаю.

«…Я выставлялась в «Ноябрьской группе» и на разных русских выставках, которых тогда в Берлине было много», — скромно пишет она. На самом же деле ей довелось участвовать и в Международной художественной выставке, проходившей в 1922 г. в Дюссельдорфе, и в 1924 г. в Осеннем салоне в Париже.

Но первый большой успех пришел к художнице, когда в конце 1921 года она выиграла конкурс на проект занавеса и эмблемы для театра-кабаре «Синяя птица». Поскольку более подробно я уже рассказывала об этом событии ее жизни в статье «Долгий полет «Синей птицы»» («Иные берега» №4 (36), 2014), не повторяясь, замечу только: для Елены это была огромная победа. Второй настоящий успех, по ее собственным словам, ожидал художницу в 1923г., во время совместной с И. Пуни и К. Богуславской выставки в Ганновере.

Итак, жизнь в Берлине уже не была ни хаотичной, ни беспорядочной. Елена ярко проявила себя и достаточно твердо стояла на ногах.

Произошли существенные перемены и в личной жизни героини. В 1924 году она вышла замуж за дизайнера интерьеров Альбрехта Бломберга (1891–1962). В браке с ним у Елены родились дети-погодки: в 1924 году — Екатерина и в 1925 — Михаил.

 

Аля Бломберг

О человеке, ставшем мужем нашей героини и отцом ее детей, известно очень мало.

Он, как и Елена, тоже бывший москвич. Могли их пути пересекаться на родине? Вполне вероятно, хотя подтверждения этому я нигде не встречала.

В молодые годы он, как и другие наши соотечественники с творческой жилкой, приехал учиться в Германию. Сначала посещал Академию художеств в Дрездене, затем стал студентом Мюнхенской академии художеств. Хотя, как утверждает в своих воспоминаниях Елена, «куда больше времени проводил в кафе «Штефани» в кругу Леонарда Франка, Йоханнеса Бехера и Эриха Мюзама. Там же постоянно присутствовали психоаналитик Гросс и Эдуард Шиман».

Вот, оказывается, когда и где началось знакомство этих двоих персонажей нашей истории. Знакомство, которое через несколько лет будет продолжено, закреплено и в конечном счете окончательно утрачено.

О том, как это случилось и что произошло, поведает нам следующий эпизод. Но, поскольку он характеризует не столько Альбрехта Бломберга, сколько неугомонного Шимана, нам придется дать ему заголовок:

 

 «Безупречная» система игры им. Шимана

1925 год. В очередной раз приезжает Эдуард из Москвы в Берлин. Он женат вторым браком, на русской, по совпадению тоже Елене, и у него недавно родился сын Саша.

В Берлине он разыскивает чету Лисснер — Бломберг и выходит на них с потрясающим предложением.

И что же, спрашивается, он предлагает?

А вот что.

Со всем присущим ему красноречием Шиман убеждает и уговаривает нашу чету вместе с детьми переехать на время в некий городок Свинемюнде, чтобы оттуда регулярно наведываться в близлежащее казино и в игре добыть средства для реализации великой цели — внимание! — приобрести яхту и совершить на ней кругосветное путешествие.

Что и говорить: цель грандиозная! Но ведь убедил коварный искуситель, уломал, доказал, что его потрясающая система беспроигрышной игры сбоев не дает.

Собрались — переехали.

Пока мужчины пытали счастья в игре, их оставшиеся жены, к которым вскоре присоединились мать Шимана Франциска и его бывшая подруга Бибиана Амон («Высокие отношения!» — сказала бы в этом месте героиня Е. Никищихиной из фильма «Покровские ворота»), тоже не сидели без дела. Они открыли лагерь для детей сотрудников советского торгпредства, в котором интенсивно трудились в ожидании мужей-кормильцев.

Дни шли за днями, и ситуация становилась все более непредсказуемой. (Или наоборот — предсказуемой!) Мужчины усердно играли в рулетку по «безупречной» системе Шимана. От них приходили письма, временами заявлялись и они сами, рассказывая, что удачи чередуются с неудачами. Но в результате они в пух и прах проигрались. Всякие надежды на успех пришлось оставить, равно как мечты о яхте и кругосветном путешествии.

«Мы окончательно расстались с Шиманом, — пишет далее Елена, — который с женой и ребенком уехал в Москву».

 

День нынешний

Есть в нашем районе интереснейшая улица — Südwestcorso. Почему «корсо», а не «штрассе» — не знаю. Так уж назвали на итальянский манер, ибо словом «корсо» обозначаются главные улицы итальянских городов. По-русски ее имя может звучать как Юго-западный проспект.

Нумерация домов здесь не такая, как у нас: с одной стороны — четные, с другой — нечетные. Нет, тут господствует другой принцип, цифры идут подряд: 1, 2, 3, 4 и т.д. — все по одной стороне, и так до конца проспекта. А в конце он как будто возвращается назад, но уже по другой стороне. И получается, что напротив дома №1 может оказаться дом №77. Такая вот арифметика.

Вдоль всего проспекта, по его центру, проходит широкая полоса, засаженная деревьями, — этакий зеленый оазис посреди машин и автобусов.

В Юго-западный проспект, как в большую полноводную реку, вливается множество разных улиц, а некоторые из них, самые крупномасштабные, пересекают его. Местами он, опять же как разлившаяся река, образует площади, куда стекается уже по нескольку улиц сразу.

В одном месте на него выходит часть стены старого кладбища, где похоронена Марлен Дитрих.

Особенно хорош проспект весной и летом, когда буйно зеленеют растущие по его центру и краям деревья, пестреют цветы на площадях. Но и ноябрьскими вечерами, когда город заблаговременно готовится к Рождеству и все дома освещаются разноцветными огнями, замечательно гулять по Юго-западному проспекту. Смотришь на окна и чувствуешь себя в театре, где разыгрывается пьеса из чужой жизни…

Поскольку бродить по этому проспекту мне приходилось неоднократно, я не могла не заметить одной, показавшейся мне странной, особенности. На большей части его протяженности гордо высятся дома конца XIX–начала ХХ веков. Практически каждый из них — яркая архитектурная индивидуальность. А примерно последняя треть застроена уныло-однообразными пятиэтажками, одинаковыми и безликими. Очень, надо признаться, они раздражали меня: портят улицу. Наверно, раздражали бы и дальше, если в один прекрасный момент… В этот самый момент я обнаружила в дальнем конце проспекта исторический район, который, как оказалось, имеет непосредственное отношение к нашей истории.

 

И день минувший

Итак: во второй половине 20-х годов прошлого века у городских властей Берлина возникла идея строительства жилого поселка для малообеспеченных семей. Самыми малообеспеченными оказались — что и не удивительно — люди творческих профессий. Поэтому инициативу подхватили Товарищество немецких работников сцены и Союз защиты немецких писателей. Застройка производилась вокруг площади, которая в те времена называлась Лаубенхаймер Платц, а сейчас носит имя Людвиг Барнай Платц, данное в честь выдающегося актера-трагика, прославившегося в пьесах Шекспира, и известнейшего театрального деятеля Людвига Барнай (1842–1924). Его заслуги перед немецким театром велики, и мы не будем перечислять их все. Но одну из них — важную для нашего рассказа — не обойдем вниманием. Именно он, Людвиг Барнай, создал Товарищество немецких работников сцены и оставался его президентом до конца своей жизни.

Блоки домов, возведенные вокруг этой площади и частично выходящие на Юго-западный проспект, получили название Колонии художников. (Ясно, что под словом «художники» имеются в виду разные деятели литературы и искусства.)

И хотя писательский союз и сценический кооператив были неполитическими цеховыми организациями, так уж получилось, что обитатели колонии преимущественно симпатизировали социал-демократам и представляли собой «красный блок» посреди набиравшего силу национал-социалистического окружения.

Начало 30-х годов могло бы проходить для колонистов под лозунгом «Вся жизнь — борьба». Мировой экономический кризис привел к тому, что большинство жителей остались без заработков и потеряли возможность оплачивать квартиру. Начались принудительные выселения, которые натыкались на солидарный протест и возмущение художников.

Дальше — хуже. Начиная с предвыборной борьбы 1930 года за места в Рейхстаге обитатели колонии стали подвергаться провокациям и нападениям. Пришлось им организовать отряды самообороны, которые встречали коллег-одиночек у метро и провожали до самого дома.

В январе 1933 г. к власти пришел Гитлер, и уже в феврале в колонии начались облавы и аресты. Самая крупная, самая яростная «акция» несанкционированных обысков квартир колонии и арестов была проведена отрядами полиции и службы безопасности (СА) 15 марта. Если кто-то отказывался открывать «стражам порядка» двери, те проникали в помещения по пожарной лестнице через окна. Многие жители были арестованы. Литературу, которую сочли коммунистической или марксистской, свалили на площади в кучу и демонстративно сожгли. В том же 1933 году большая часть жителей колонии покинула страну. Были среди них и очень известные люди, в том числе актер и певец Эрнст Буш.

Да, многие уехали, но были и те, кто остались. И не просто остались…

Осенью 1940г. граф Александр Штенбок-Фермор совместно с Вилли Заксе и Йозефом «Беппо» Рёмером организовал в своей квартире группу политического сопротивления нацистскому режиму РАС. (Эта аббревиатура представляет собой начальные буквы немецких слов: революционные рабочие и солдаты.) Позже в группу вступили Ирене и Ханс Майер-Ханно, Фриц Ридель и… Альбрехт (Аля) Бломберг.

 

Аля Бломберг (продолжение)

Ну вот и открылась еще одна страница жизни нашего героя. Здесь тоже информация о нем скупая, но очень важная. Сопротивление фашизму в те дни могло стоить не только свободы, но и жизни как самому участнику группы, так и членам его семьи.

В своих воспоминаниях граф Штенбок-Фермор писал: «Мы встречались в квартирах Майер-Ханно и Али Бломберга на Зюдвесткорсо, 45. …Многие из нас прятали политически преследуемых в своих жилищах».

Конечно, это был риск, и большой. Особенно, если принять во внимание, что район, где располагалась Колония художников, давно считался неблагонадежным в нацистских кругах.

Я сфотографировала дом на Зюдвесткорсо, 45. Один из тех невзрачных, которые меня раздражали вначале. Дом, где не в самое счастливое для страны и семьи время проживали Альбрехт (Аля) Бломберг, Елена Лисснер-Бломберг и их дочь Катя. (Где был в это время их сын Миша — неизвестно. Но прописанным в этом доме он не значился.)

Отметила я про себя, что нежным именем Аля, для русского уха скорее женским, чем мужским (вспомним: Алей звала М. Цветаева свою дочь Ариадну, по имени Аля обращался В. Шкловский в «Письмах не о любви» к Э. Каган, а в повести Ф. Абрамова «Алька» это принятое сокращение от имени Алевтина) звали Альбрехта не только члены семьи, но и друзья, соседи, соратники. В списке жителей Колонии художников он так и значится: Albrecht Blomberg.

Не могу объяснить, почему, но это уменьшительное имя вызывает у меня теплое чувство к его носителю.

Что ж дальше?

Поскольку не являлся Альбрехт Бломберг выдающимся художником, не снискал мировой славы, узнать подробности его биографии не представилось возможным. Известно, что был он дизайнером интерьеров и долгие годы работал по профессии. Известно также, что за годы жизни в Германии ему много раз приходилось менять города и адреса.

В 1943 г., спасаясь от воздушных налетов, семья переехала из Берлина в баварский городок Фельдафинг, расположенный к юго-западу от Мюнхена. Сегодня это одно из привлекательных мест для любителей горнолыжного спорта. В прошлом сюда неоднократно приезжала легендарная Сиси и останавливалась в отеле, который носит теперь ее имя. А в годы Второй мировой здесь, вдали от больших городов и промышленных центров, можно было как-то жить и работать. Альбрехт и Елена, помогая друг другу, исполняли заказы на трафаретную печать по ткани для мюнхенской фирмы Бруггер.

После войны, уже в 1951 году, Альбрехт и Елена вновь оказались в Берлине, в восточной его части, принадлежавшей ГДР, а в 1954 году перебрались в берлинский пригород, местечко под названием Kleinmachnow. По-немецки, в речи, последняя буква не произносится, «проглатывается». Таким образом слово это звучит как Кляйнмахно. В нашей семье поселок получил устойчивое название Маленький Батька.

Я съездила туда, долго бродила по улицам. Довольно большой полулесной поселок, застроенный двухэтажными домами, частью старыми, еще довоенными, частью более поздними, современными. Где, в каком из них, обреталось семейство Лисснер — Бломберг, теперь уж никто не может сказать.

Альбрехт Бломберг жил в Кляйнмахно до конца своих дней и был похоронен на местном кладбище. Он ушел из жизни в 1962 году.

 

 

 

Еще о Шимане

Его постигла трагическая судьба миллионов наших соотечественников, сгинувших в лагерях во времена сталинского правления.

Но — по порядку.

С хорошей периодичностью курсируя между Германией и СССР, Шиман всегда считал себя — да и являлся фактически и юридически — советским подданным. И когда Елена пишет, что после ее приезда в Берлин они втроем жили на ее деньги, это не совсем справедливо. Материальную базу для существования и выживания во время экономической депрессии Шиману обеспечивали переводы, которыми его снабжали советское торгпредство, Коминтерн и народный комиссариат тяжелой промышленности.

В 1923 году, после почти девятилетнего перерыва, он снова обратился еще и к работе с русской прозой. В его переводах вышли в то время произведения П. Дыбенко, Всев. Иванова и Ю. Либединского.

В 1924–1925гг. он переводил письма Ленина к Максиму Горькому и книгу Ларисы Рейснер «Фронт».

В 1926 году Шиман переводит среди прочего книжку Л.Д. Троцкого «Европа и Америка», состоящую из двух докладов автора о роли США в мировом капитализме, опубликованную Госиздатом в том же, 1926 году, и больше никогда в Советском Союзе не издававшуюся.

(Конечно, сам переводчик не мог в тот момент предвидеть всех последствий своей деятельности, но у нас с вами, дорогой читатель, они сомнений не вызывают. К сожалению.)

В 1927 г. Шиман переводит на немецкий язык «Железный поток» Серафимовича, а в начале 30-х «Поднятую целину» Шолохова и «Чапаева» Фурманова.

В 1935 г. его срочно вызывают в Москву…

1937 год… Московский процесс против антисоветского троцкистского центра, состоявшийся с 23 по 30 января 1937 г. и направленный прежде всего против наркомата тяжелой промышленности, бросил мрачную тень на дальнейшую судьбу Шимана и его семьи.

О следующих четырех годах его жизни мы ничего не знаем.

5 июля 1941 г., через 2 недели после нападения гитлеровской Германии на Советский Союз, Эдуард Шиман был арестован в своей квартире по Хохловскому переулку, д.11, кв. 18 и обвинен в шпионаже в пользу Германии.

Его этапируют в Омск и приговаривают к десяти годам принудительных работ.

16 марта 1942 года он умер в лагере.

16 января 1989 года был реабилитирован как жертва политического террора.

О месте его захоронения и дальнейшей судьбе членов его семьи ничего не известно.

 

 

 

Последняя глава

Вот и подошла к концу наша история. Она во многом печальна, но, как сказал поэт, «времена не выбирают, в них живут и умирают».

Остается добавить, что Елена Артуровна Лисснер-Бломберг стала в Германии признанной художницей. Ее работы неоднократно экспонировались как на коллективных, так и на персональных выставках. Правда, после смерти мужа, которого она пережила на 15 лет, был в ее выставочной деятельности длительный перерыв, что вполне понятно и объяснимо. Завершился он в 1969г., когда выставка художницы состоялась в берлинском Клубе работников культуры.

В дальнейшем ее персональные выставки проходили в Лейпциге (1973 г.), дважды в городе Хойерсверда (1973, 1975 гг.), в Берлине (галерея Аркады — 1974 г. и районный дом культуры Эриха Вайнерта — 1976 г.) и Дрездене (Кабинет офортов и гравюр — 1977 г.).

Уже после ухода из жизни художницы, в 1979 году, ее работы были представлены в Берлине на юбилейной выставке, посвященной 30-летию образования ГДР.

Посмертные выставки Елены Лисснер-Бломберг организовывались в Берлине (Центральная галерея — 1980 г. и галерея Brusberg — 1987 г.), Бремене (Выставочный зал — 1983 г.), Гамбурге (галерея Леви — 1990 г. и Выставочный зал — 1996 г.), Шверине (Городской музей — 2002 г.).

Самыми последними по времени можно считать выставки, проходившие в Швейцарии, в частной галерее Кристины Гмуржинской, в городах Цюрихе и Цуге — 2004 г.

Что еще известно нам о жизни художницы?

После переезда в Германию она дважды побывала в Москве. Первый раз в 1927 году, когда навещала мать, по которой скучала в разлуке. Второй раз уже в преклонном возрасте, в 1971 году, в качестве туристки.

Скончалась Елена Лисснер-Бломберг 1 января 1978 года и, по имеющимся сведениям, похоронена на местном кладбище в Kleinmachnow.

О судьбах ее детей ничего узнать не удалось.

А напоследок я скажу… Каталог выставки Е. Лисснер-Бломберг, проходившей в 2002–2003гг. в Шверине, назывался «Русская в Берлине»; каталог галереи Гмуржинской (2004 г.) озаглавлен: «Елена Лисснер-Бломберг 1897–1978. Русско-немецкое открытие». Очень хочу надеяться, что имя и работы художницы станут открытием и на родине, в России…

 


Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская
24 октября 2012

Дорогие друзья!

Приносим свои извинения в связи с задержкой публикаций на сайте в связи с техническим сбоем.

Мы делаем всё возможное!

15 марта 2010

15 марта пришла весть горькая и страшная — не стало Татьяны Владимировны Загорской, изумительного художника-дизайнера, отличавшегося безукоризненным вкусом, любовью к своему делу, высоким профессионализмом.

На протяжении долгих лет Татьяна Владимировна делала журнал «Страстной бульвар, 10» и делала его с таким пониманием, с таким тонким знанием специфики этого издания, с такой щедрой изобретательностью, что номер от номера становился все более строгим, изящным, привлекательным.

В сентябре 2009 года Татьяна Владимировна перенесла тяжелую операцию и вынуждена была отказаться от работы над «Страстным бульваром», но у нее оставалось еще ее любимое детище — журнал «Иные берега», который она придумала от первой до последней страницы и наполнила его своей высокой культурой, своим щедрым и светлым даром. Каждый читатель журнала отмечал его неповторимое художественное содержание, его стиль и изысканность.

Без Татьяны Владимировны очень трудно представить себе нашу работу, она навсегда останется не только в наших сердцах, но и на страницах журнала, который Татьяна Загорская делала до последнего дня с любовью и надеждой на то, что впереди у нас общее и большое будущее...

Вечная ей память и наша любовь!

25 декабря 2009

Дорогие друзья!
С наступающим Новым Годом и Рождеством!
Позвольте пожелать вам, мои дорогие коллеги, здоровья и благополучия! Радости, которое всегда приносит вдохновенное творчество!
Мы сильны, потому что мы вместе, потому что наше театральное товарищество основано на вере друг в друга. Давайте никогда не терять этой веры, веры в себя и в свое будущее.
Для всех нас наступающий 2010 год — это год особенный, это год А. П. Чехова. И, как говорила чеховская героиня, мы будем жить, будем много трудиться, и мы будем счастливы в своем служении Театру, нашему прекрасному Союзу.
Будьте счастливы, мои родные, с Новым Годом!
Искренне Ваш, Александр Калягин

***
Праздничный бонус:
Новый год в картинке
Главные проекты-2010 в картинке
Сборник Юбилеи-2010 в формате PDF

27 октября 2008

Дорогие друзья, теперь на нашем сайте опубликованы все номера журнала!
К сожалению, архивные выпуски доступны только в формате PDF. Но мы
надеемся, что этот факт не умалит в ваших глазах ценности самих
текстов. Ссылку на PDF-файл вы найдете в Слове редактора, предваряющем
каждый номер. Приятного и полезного вам чтения!