Я буду тебя ждать

Я буду тебя ждать

Возможно, кому-то представленный материал покажется не совсем в формате нашего журнала. Возможно, это, действительно, так. Однако, в наше время молодому, даже совсем юному творческому человеку очень непросто найти, что называется, трибуну. Непросто, если написанное — не в жанре «глянца», «гламура» или хотя бы детектива. Но очень надо быть услышанным, прочитанным. И мы позволили себе открыть новую рубрику и представить в качестве дебютантки Александру Баринову 17-ти лет, студентку первого курса театроведческого факультета РАТИ (ГИТИСа). Это, действительно, ее дебют в печати, хотя написано немало. Рассказ небольшой, но как нам кажется, очень важный и нужный сегодня не только по теме, ни и точно почувствованной автором интонации. Надеемся на доброжелательность наших читателей.

Она повязывает яркий платок.
Она убирает под шапку непослушные волосы.
Она застегивает старенький плащ на все пуговицы.
Она захлопывает входную дверь. Ее руки дрожат. Она опять не спала ночью.

Солнечный свет бьет в глаза. Она быстро размазывает по щекам слезы и идет знакомой дорогой. Мимо гаражей, потом по газону и сливается с шумным проспектом. В голове бьется назойливый нежный мотив — услышала вчера по радио. Мельком она смотрит на часы. Он ждет ее к полудню, и она не может опоздать, ведь это он ее ждет! Мысли о нем заставляют ее ласково улыбаться прохожим, улицам, домам, деревьям. Она знает, что он самый лучший. У него самые добрые глаза, самые теплые руки, самые мягкие губы, самое любящее сердце. И еще: он никому не нужен, только ей. И она бежит к нему через весь город, чтобы успеть увидеть его перед ночной сменой, успеть сказать ему о своей любви и пообещать, что придет завтра, и послезавтра, и через неделю, и всегда. Он встречает ее у двери. Он так славно улыбается ей, а она ему. Он протягивает к ней руки и шепчет: «Мама, мамочка... мама пришла»... И они гуляют по саду и говорят, говорят о чем-то, понятном только им двоим. И она проводит с ним весь день. Она читает ему сказки, она рассказывает ему о том, как хорош и прекрасен большой город. От нее пахнет чем-то очень знакомым, только давно забытым. Ее глаза светлые и родные. Она хочет подарить ему весь мир, и он принимает от нее этот подарок. Им так прекрасно рядом, так зачем же приходят эти женщины, воспитатели? Зачем они отбирают его у нее? Зачем он так страшно и отчаянно кричит, когда его уводят? Зачем она не может этому помешать?

И гаснет солнце. Сразу. Ветер срывает шапку, и она бежит за ней, неловко припадая на правую ногу — глупая детская привычка. Ей вслед недоброжелательно качают головами седенькие нянечки:

- И ходит, и ходит... А чего ходит? Все равно ведь не заберет. 

-  А вдруг? Всякое ведь бывает.

- Да ты на нее посмотри, сама, вон, худющая, в обноски одевается, а тут он...

Она не слышит того, что говорят у нее за спиной. Она выходит за калитку. Оборачивается и как всегда видит потемневшую, облупившуюся от дождя и снега табличку «Детский дом № 18».

Она вернется сюда завтра и послезавтра. И через неделю. И всегда. Она знает точно.

Она идет работать в ночь. Снова усталые, злые лица, пьяные глаза. Ей кричат, чтобы она принесла еще водки, еще вина, еще наливки.

И она бегает между столиками кафе и улыбается, улыбается. Она не будет спать и этой ночью, а утром она придет к нему. К ее Саше. Может быть для того, чтобы он щекотно шепнул ей на ухо: «Мама», а может быть потому, что ей больше некуда идти...

Он будет ее ждать. Он ждет ее каждый день... Много дней. Молоком, теперь он точно знает, от нее пахнет молоком. И имбирным печеньем. Он не умеет ее не ждать. Он никогда не говорит о том, как боится и плачет, когда она не приходит слишком долго. Ему снится, будто она потерялась среди улиц и не может найти к нему дороги. И тогда он просыпается и долго сидит на краешке постели, чуть покачиваясь из стороны в сторону, и изо всех сил трет глаза, чтобы слезы не потекли по щекам. Он часами смотрит на улицу, людей, дома. Все они похожи друг на друга. Люди на дома, а дома на людей, такие же враждебные и одинаковые. И только она отличается от них. И он догадывается, что она не такая как все, потому что он ее ждет. И он хочет сказать ей об этом. Сейчас. Когда она придет. Он назовет ее таким именем, которое можно долго катать языком во рту, как стеклянный шарик. Мама. Мама.

Она стоит перед директором и просит разрешения забрать Сашу на выходные. Она отчего-то боится этой полной, уютно пахнущей блинчиками, со светлыми глазами женщины. Ей почему-то кажется, что если она выпрямится во весь рост и будет говорить громче, эта женщина не позволит ей даже увидеть Сашу. Ей кажется, что это она оставила здесь Сашу шесть лет назад. Что это она, а не другая предала маленького, но уже человека, ей кажется, что директриса обо всем знает и заранее презирает ее, что бы она не сказала.

- Так, так... Самойлов Александр, шести лет... — говорит директор детдома и смотрит на нее поверх очков так внимательно, будто хочет проверить, можно ли доверить этой неуклюжей, тощей, в застиранном плаще девице Самойлова Александра шести лет. Она сжимается под этим взглядом... и ее просят пройти в спальню № 7. Она почти бегом минует коридор, несколько лестниц, еще коридор и распахивает дверь, резко пахнущую отечественной краской. Он как всегда у окна. Он смешно ерошит на затылке свои волосы. И от этого в ней просыпается какая-то невозможная, отчаянная нежность. Он улыбается ей с подоконника и показывает какую-то большую книжку с картинками.

- Вчера только завезли. Смотрите, как сделано хорошо, — говорит директриса за ее спиной. Она про книжку. Она ничего не понимает. Не понимает, что он дождался ее, а она его. Что им теперь так хорошо!

- Сашенька, пошли домой? — робко спрашивает она и целует его в белобрысую макушку. Ей страшно к нему прикоснуться, будто он может растаять, исчезнуть или оттолкнуть ее губы.

- Пошли, — он доверчиво смотрит на нее. Она пришла, пришла! Он ликует. И они вместе шагают по шумному проспекту, потом по газону, мимо гаражей. Он помогает ей повернуть ключ в двери, он смотрит на нее васильковыми глазами, он не отпускает ее руки, он первым заходит в ее маленькую прихожую, спрашивает:

 - Мы домой пришли, да? Они вместе пьют чай с клюквенным пирогом, который она испекла ночью, они вместе смотрят старые советские фильмы, вместе сидят на подоконнике, и она рассказывает ему про звезды. Они вместе. Потом она укладывает его спать, целует, и от нее пахнет имбирным печеньем и молоком. Он засыпает, слушая, как она напевает на кухне нежную, ненавязчивую мелодию... 

-  Ну, вот и Шурик наш вернулся, — улыбается воспитательница и берет его за руку. Но разве она может взять его за руку так же как мама? Разве она может улыбаться так же как мама? И пока его не увели, он успевает крикнуть:

— Я буду тебя ждать!

Уже несколько дней она не живет. Она ждет. Ждет, когда позволят взять Сашу насовсем. Она бегает по конторам, что-то оформляет, кого-то упрашивает, с кем-то договаривается о встрече. Она не помнит лиц, перед глазами стоит худенький мальчуган с длинной светлой челкой. И счастье кажется ей таким близким! Она представляет, как скопит денег и отвезет его на море. И будет петь ему на ночь колыбельные... Сашу снова отпускают с ней на день. На такой долгий день! И она показывает ему город, и огромные площади, и мосты, и фонтаны. Добрая женщина угощает их мороженым, какой-то мужчина довозит их до дома и подмигивает ему: красивая у тебя мама, старик!

Вечером они прощаются до завтра. Да, завтра они навсегда закроют скрипучую калитку дома № 18. И она, улыбаясь, разносит пиво и вино. И даже принимает от клиента алую розу. Ей кажется, говорили, что он давно влюблен в нее, но разве это важно? Разве может быть что-нибудь важнее того, что завтра они с Сашей уже никогда не расстанутся. Завтра.

А завтра случилась беда.

Ей отчего-то не разрешили пройти к Саше. И директриса, мягко улыбаясь, усадила ее в кресло. Потом что-то говорили женщины, похожие на школьных учительниц... Что-то о материальном положении, о неполной семье и невозможности усыновления. Они говорили, а в груди у нее росла огромная, страшная боль. Боль эта ломила изнутри ребра, не давала вздохнуть, пошевелиться. Она ненавидела этих женщин. Она ненавидела себя. За свой жалкий вид, за нелепую шапочку, за болезненную худобу.

Она каталась в ногах у этих женщин и скулила, как раненый звереныш, и умоляла, умоляла... Она едва чувствовала, как ее бьют по щекам, как брызгают в лицо водой, как бережно выводят под руки на улицу и перешептываются:

- И этой истеричке хотели доверить ребенка? Господи, куда только Петр Михайлович смотрит? Она, глотая слезы, слушает, как директриса говорит ей:

- Не надо к нам больше приходить. Понимаете? Не надо...

У забора она увидела Сашу. Он смотрел на ее заплаканное лицо, на сбившуюся шапочку и молчал. Она подошла к нему, и он обхватил ее своими тонкими ручонками. 

-  Я приеду, я вернусь, слышишь, Сашенька? Не завтра и даже не через неделю... Понимаешь?.. Она бормотала какие-то глупости, успокаивала себя и его. Она не знала, что говорить, как помочь себе, ему. Что сделать, чтобы опять светило солнце, было небо, город, фонтаны.

- Я буду тебя ждать — шепчет Саша — я буду тебя обязательно ждать, только ты приходи.

Он любил окна, потому что сквозь них можно было видеть небо. Глядя на небо, он вспоминал ее. Все время. Он мог думать о ней, не боясь того, что его оборвут, заставят отвлечься на другое. Ожидание стало его жизнью. Ожидание ее. Из года в год. Ему казалось, что прошла вечность, что эти бесконечные дни без нее никогда не закончатся. Потом он скажет: «Мне казалось, что дни и ночи смешались в одно целое. Когда ее нет рядом». Потом он станет курить, потом станет грубым и несносным, потом он будет плевать в лица тем, которые попытаются его усыновить. И еще он будет не переставая ждать.

Ее познакомили с Максимом Зориным, и, когда через несколько месяцев он сделал ей предложение, она рассказала ему про Сашу.

- Я не могу, Макс, не могу. Есть только я и он. Мне не дали его забрать. Говорили, что мало зарабатываю, и я стала работать. Пять лет носилась между столиками, выдерживала пьяные насмешки, подметала, убирала, чистила. Я делала все! Потому что меня ждет Саша. Теперь я уже несколько лет директор этого чертова кафе, но мне все равно запрещают его забрать! А мне никто больше не нужен. И даже ты. Только он.

Она внезапно растерянно замолчала. Зорин глянул на нее. Такой он любил ее еще больше, такой растрепанной, такой невыносимо одинокой. Это одиночество читалось у нее в глазах. 

-  Я все понимаю, — он помолчал немного. — И я постараюсь помочь тебе, если это будет в моих силах. Он уехал, она осталась. Опять наедине с тяжелыми, точно резиновыми мыслями. Она раз за разом вспоминала, как ее выталкивали из директорского кабинета, как она обещала Саше приехать за ним, как бродила по городу, как любая улица приводила ее к детдому, но ее отгоняли, словно назойливую муху, как она начала курить, как с каким-то усталым равнодушием находила в своих волосах все больше седых, так рано... в тридцать лет.

Ночью внезапно поднялась температура, упало давление, к рассвету она не смогла встать. Ноги и руки не хотели подниматься, голова приросла к кровати. Глаза отказывались открываться. А днем позвонил Максим и сказал, что она может сейчас же забрать Сашу. Он что-то говорил ей о том, как хорошо иметь влиятельные знакомства, как непросто все удалось, но ради нее он готов и не на такое.

Она плохо слушала его. Да что ей до всего? Она может забрать Сашу! Теперь же, в течение часа. И она просит Максима заехать, потому что не может больше ждать. Потом она, хватаясь за стены, ходит по квартире и ищет старую блузку, ей почему-то кажется, что Саша не узнает ее. Зорин заезжает за ней, и они едут, будь прокляты бесконечные пробки! Ищут кабинет директора, и она врывается туда и кричит, что она приехала за Сашей. Директор не помнит ее. Удивленно смотрит поверх очков:

- Самойлова? Вы не ошиблись? Ему же шестнадцать лет. 

— Ей не нравится эта красивая женщина, не нравятся ее ухоженные руки, ее дорогое пальто. Но еще больше директору не нравится Самойлов — необузданный, резкий, с неожиданными припадками бешенства. — Трудный подросток, агрессивный, неуравновешенный, курит, наконец... Вы уверены, что вам нужен именно он? — раздраженно спрашивает она, но в голосе сквозит.

Максим смотрит на нее. Он берет ее за руку и хочет увести:

- Пойдем, здесь нет твоего малыша...

Но она неожиданно зло и враждебно смотрит на него и упрямо качает головой:

- Это Саша, — твердит она, — это мой Саша.

Директриса пожимает плечами и просит ее пройти за собой. Она почти что слепнет от нервного напряжения, не покидавшего последние несколько часов, ноги плохо слушаются ее. Она открывает дверь и сразу видит его. Он. Конечно же, это он! Он смешно ерошит светлые волосы на затылке. Он смотрит в окно. При звуке открывающейся двери он поспешно тушит сигарету. Оборачивается. Боже мой, какие взрослые, грустные у него глаза! Васильковые. Он узнает ее. Он улыбается ей широко и ласково, он подбегает к ней, он говорит ей какие-то нежные слова, и она падает к нему на руки, потому что ноги больше не держат ее... Он легко поднимает ее и несет на улицу, он одевает ее как маленькую, он твердит:

- Видишь, я здесь, с тобой, живой, здоровый, я никуда не денусь, мама, мама, мама...

Они, наконец, закрывают калитку. В машине их ждет Максим, но она лишь кивает ему головой. И они опять вместе бредут по городу и говорят, говорят... Им так много нужно сказать друг другу!

Вечером она укладывает его спать, и сквозь ее духи пробивается запах имбирного печенья, она наклоняется, и он видит вдруг россыпь тоненьких морщинок вокруг ее глаз, и он целует ее такие родные, славные глаза, он гладит ее волосы, среди них так много седых!..

Потом он засыпает, слушая как она поет на кухне какую-то знакомую, ненавязчивую мелодию.


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская