Цветок пустыни

Цветок пустыни

 

Хуснутдинова Роза Усмановна

Писатель, кинодраматург. Автор девяти книг: «Как прекрасно светит сегодня луна», «Он прилетал лишь однажды», «Балерина на корабле», «Папа — тучка, мама — солнце», «Лягушка, которая сумела стать царевной», «Сказки братьев Гримм» (пересказ Хуснутдиновой), «Путешествие воздушного шарика через Европу», «Арбуз, гусеница и пантера», «Принц, который понимал язык птиц», одна из авторов антологии короткого рассказа «Жужукины дети», антологии «Современная литература народов России», сборника «Святочный рассказ», автор сценариев тридцати мультипликационных фильмов («Балерина на корабле», «Бабочка», «Рождественская фантазия», «Шуточный танец»), получивших призы на международных кинофестивалях, автор сценариев восьми художественных фильмов: «Ришад — внук Зифы», «Алпамыс идет в школу», «Триптих» (Гран-при в Сан-Ремо) и других. Печатается в периодической печати: журналах «Знамя», “Семья и школа», «Кукумбер» «Татарский мир» и других.

 

 

 

ЦВЕТОК ПУСТЫНИ

 

Эти пресловутые верблюды, — сказала, улыбаясь, Гультэч, подавая мне пиалку зеленого чая.

Мы сидели на деревянной тахте, покрытой ковром, в пыльном саду на окраине Ашхабада, во дворе родственницы Гультэч Соны, полной сонной женщины в вишневом платье до пят, с бесчисленными серебряными украшениями на шее, в ушах и на руках.

За двором на пустыре паслось несколько тощих верблюдов, и я сказала Гультэч, что наконец-то я вижу настоящих верблюдов, давно мечтала увидеть настоящую пустыню.

Эта пресловутая пустыня! — засмеялась Гультэч. — Но это еще не пустыня, до нее ехать часа два. Это пока окраина Ашхабада, моя пресловутая татарка!

Почему ты все время говоришь «пресловутые»? — удивилась я.

Просто, глядя на тебя, вспомнила Москву! Когда я в первый раз пришла в Литинститут, услышала, как одна преподавательница сказала другой: «Эти пресловутые студентки из Средней Азии...» Я тогда не знала этого слова... А помнишь еще словечко «гениально»? Его тоже часто произносили. «Старик, ты написал гениальный роман! Гениальный рассказ! Гениальное стихотворение!» Где теперь эти гении?

Ты как-то мрачно об этом говоришь, — заметила я. — А я читала в журнале твою повесть «Утро моей жизни». Понравилось. Прозрачный язык. Прелестные образы. Сразу захотелось увидеть пустыню, как ты ее описала...

Это Нина хорошо перевела, — сказала Гультэч. — Она у нас лучшая переводчица с туркменского. Очень хорошая и умная женщина. Но ей здесь нелегко.

Почему?

Незамужем. Здесь это нехорошо.

Зато ты замужем! — сказала я. — За писателем. И сама писательница.

Легкая тень пробежала по лицу Гультэч.

Видишь вон ту верблюдицу с раздутыми боками? — вытянула она руку. — У нее скоро родится верблюжонок. А я два года замужем за Берды, а у нас еще нет детей. Здесь это — нехорошо!

Сона принесла блюдо с виноградом, дыню и лепешки. За подол ее платья цеплялся голый смуглый малыш, который хныкал, просился на руки.

Сона подняла его на руки и, убаюкивая, унесла в дом.

Это у нее седьмой, — сказала Гультэч.

Верблюды на пустыре чуть передвинулись и снова застыли, наклонив головы к земле. Что они находили в этой растрескавшейся от жары глине?

Видишь ли, я попала в капкан, — звенящим голосом произнесла Гультэч. — Оказывается, раньше я была свободна как птица! А теперь, когда я выучилась в Москве, написала эту повесть, ее напечатали — я уже должна написать роман, повесть, выпустить книгу... Тут нет писательниц, я единственная, меня сразу ввели в «Женсовет», в редакцию женского журнала, вызывают в ЦК, спрашивают, над чем я работаю... В редакции трудимся только главный редактор и я, остальные сотрудники — жены ответственных работников, придут на час, попьют чай, посплетничают и уйдут... Еще я должна ухаживать за Берды, он пишет роман о тружениках Каспия, Берды каждый день хочет есть пельмени, даже в сорокаградусную жару... Из кишлака приехали мои племянники, их надо устроить в институт... Но главное — я должна родить ребенка, иначе придется уехать в Москву, учиться еще где-нибудь... Но расскажи лучше о себе. Ты приехала по делам?

Я сказала, что меня вызвали на киностудию, моим сценарием заинтересовался местный режиссер, говорят, талантливый.

Если ЦК не понравится твой сценарий — не поставят, не надейся, — уверенно сказала Гультэч.

Я похвасталась, что купила хорошие книги. Зашла в какой-то магазин, совершенно пустой, и вдруг увидела на полке Акутагаву, Лорку, Андрея Платонова... Конечно, купила.

Я тоже подписалась на редкие книги, — сказала Гультэч, — вопрос только в том, буду ли я их читать...

Почему? — удивилась я.

Ну! — улыбнулась она. — Просто здесь совсем другая жизнь, чем в Москве. Вот скажи, как думаешь, Лиля Брик любила Маяковского или нет?

Я пожала плечами.

В первый год учебы в Москве мы все время спорили с узбечкой, любила ли Лиля Брик Владимира Маяковского или только уважала, за талант? Как пойдем с ней в душ, сначала поем песни, я — туркменскую, она — узбекскую, под шум воды так хочется петь, дом вспоминаешь... А потом спорили с ней. Зухра кричит: «Не любила она Маяковского, не любила!» А я кричу: «Откуда ты знаешь? Может, все-таки — любила!» И так рассоримся, два дня потом не разговариваем! Так же спорили с ней насчет Айседоры Дункан и Есенина, нас почему-то это очень занимало! Ну, конечно, не только это... Представляешь, я плакала, когда услышала, что Велимир Хлебников перед смертью сказал: «Степь меня похоронит!» Так сказать мог только поэт, гений! Я так жалела, что не застала в живых Андрея Платонова, оказывется, он жил как раз во дворе Литинститута. Когда я прочла его повесть «Джан», чуть с ума не сошла! Как русский человек мог так понять душу чужого народа? Так описать пустыню!

Из дома вышла Сона, принесла большие пиалы с горячей шурпой, густо посыпанной зеленью, поставила перед нами, снова ушла в дом.

Я сказала, что хочу съездить в Куня-Ургенч, посмотреть на мавзолей Султана Санджара. Потом — в Нису, посмотреть памятники. Вообще, хочу пожить в настоящей пустыне. Может, миражи увижу, пошутила я.

Хочешь увидеть миражи? — спросила Гультэч и улыбнулась какой-то непонятной улыбкой.

Миражи и здесь есть. Смотри вон туда, — показала она рукой на холм, возвышающийся вдали. — Только подождем, когда солнце закатится.

Гультэч устремила напряженный взгляд в ту сторону, где небо было розовым от заката.

По пескам заструились волны розового света.

Шар солнца опустился за дальний холм, сразу наступили сумерки.

Гультэч взялась пальцами за оправленные серебром коралловые бусы на шее и сказала шепотом несколько слов по-туркменски, я разобрала лишь слово «килегез» — приходите!

И вот из-за далекого холма показалась человеческая фигурка, направилась к нам. Она становилась все ближе, человек был одет в джинсы и зеленый свитер, у него были синие глаза и замечательная улыбка во все лицо.

Леня Черевичник! — ахнула я.

Леня Черевичник приближался к нам, и вот уже почти вошел во двор, но тут будто наткнулся на невидимую преграду. Шагнул в сторону и скрылся за углом дома Соны.

Да, это Леня, — улыбнулась Гультэч. — Я часто его вспоминаю. Какой прекрасный человек! Как он меня всегда защищал! Если я плакала, что у меня не выходит рифма, он мне говорил: «Да забудь ты про рифму! Пиши белым стихом!» Говорят, он в Ригу уехал?.. А это кто, узнаешь?

Из-за холма показалась вторая фигура, очень высокая, нескладная, чуть неуклюжая в движениях.

Он даже в пустыне старается быть вежливым, пропустить кого-то впереди себя! — засмеялась Гультэч. — Матс Траат, наш знаменитый эстонец.

Человек приблизился, и стали видны его стриженая голова, синие глаза, размашистые движения. Одет Матс был в черный костюм и белую рубашку.

Помнишь, как после занятий вечером он всегда спешил в театр? — сказала Гультэч. — Все в общежитие, повеселиться, походить в гости друг к другу, выпить, а Матс — в театр! И уже тогда написал роман. Он теперь в Таллине, кажется... Не знаю, попаду ли я когда-нибудь в Таллин...

Матс приветственно помахал нам рукой, и тоже, будто натолкнувшись на невидимую преграду, остановился, свернул в сторону, скрылся за углом дома Соны.

В сгущающихся сумерках показалась еще одна фигурка, стремительно понеслась к нам. Стали различимы молодецкие движения, подпрыгивающая походка, энергичная жестикуляция рук, раскосые синие глаза.

Самыков! — засмеялась Гультэч. — Вася.Самыков, не приближайся! Отправляйся к себе на Алтай! Займись историей алтайских тюрков. В пустыне тебе не место!

Самыков укоризненно взглянул на нее, рванулся вперед, но невидимая преграда остановила и его. Грустно покачав головой, он исчез за домом Соны.

Когда хочу вспомнить Москву, всегда приезжаю сюда и вижу всех, кого хочу увидеть, — сказала задумчиво Гультэч. — Все-таки хорошее было время, когда мы жили в общежитии на Руставели...

Стемнело. Звезд на небе совсем не было видно.

Казалось, наступила полная тьма и тишина.

Но вот во тьме послышался легкий серебристый звон, дробный топот копыт, к нам издалека стремительно приближался великолепный всадник в светящихся доспехах, со сверкающим мечом в руке.

Парфянский всадник! — сказала Гультэч. — Здесь неподалеку экспедиция Сарианиди, археологи. Говорят, нашли много ценных вещей...

Парфянский всадник развернулся и поскакал прочь от нас, разбрызгивая снопы искр, светясь в темноте золотыми сполохами, потом звон и топот копыт стали затихать, исчезли вдали.

Гультэч, последний автобус отходит через десять минут, — сказала Сона, появившись в дверях дома. — Или ты останешься здесь ночевать?

Нет, что ты, Берды это не понравится, — вздохнула Гультэч и поднялась с тахты.

Через несколько лет мы снова встретились с ней в Алма-Ате, на Союзном кинофестивале.

Она выглядела пополневшей, более добродушной, чем раньше, исчез нервный острый блеск в глазах, порывистость движений, на ней было много серебряных украшений и туркменское вишневое платье до пят.

Гультэч рассказала, что у нее два сына, один уже учится в школе, в журнале напечатали две ее новые повести, Берды много работает. Он пишет очередной роман о тружениках Копет-Дага. Да, он попрежнему любит пельмени и готов есть их каждый день.

Я спросила Гультэч, ездит ли она на окраину Ашхабада к своей родственнице Соне смотреть миражи.

Ну, — улыбнулась Гультэч, — теперь на этом месте построили стадион... Да и были ли эти миражи? Может, нам только показалось?

«Цветок пустыни» — так назвал ее в институте кто-то из сокурсников, увидев, как она идет по длинному коридору общежития на улице Руставели — в бархатом вишневом платье до пят, с мокрым полотенцем на голове, закрученным в виде тюрбана, держа в руке таз с бельем, в сопровождении подруг узбечки, таджички, каракалпачки, таких же томных и благоухающих, как она, щебечущих на своих непонятных птичьих языках...

Эти пресловутые студентки из Средней Азии...

 

 

КЛАРА И КУВАТ

 

В жарком городе Фрунзе, в пыльном микрорайоне, в бетонном доме, на линолеумном полу, на вытертой кошме, в продуваемой насквозь комнате сидела Клара Сарыджанова, актриса и режиссер киргизского документального кино.

И вязала из синего и красного клубочков шерсти шапочку для дочери Джамбы, прогуливающейся в этот час далеко отсюда — на Воробьевых горах вблизи Московского Государственного университета. Ее сопровождали подруги чешка и немка, однокурсницы, тоже оставшиеся на каникулы в Москве.

Рядом с Кларой на полу стоял медный поднос с чайником и маленькой изящной пиалой, на циновке лежала постель, прикрытая клетчатым пледом. В углу стояла трехлитровая стеклянная банка с букетом из нежного облачка мелких сиреневых цветочков.

Двери комнаты были распахнуты настежь, и через коридор начинались владения Кувата, мужа Клары, писателя и драматурга, лежащего в этот момент на полу, на кошме с ярким рисунком — подарке родственников с Алайских гор.

Рядом с Куватом стоял узкогорлый индийский кувшин с засохшей веточкой багульника и стопка книг, слегка припорошенных пылью, готовых вот-вот обрушиться на него.

Однажды Маркес, Борхес и Хулио Кортасар вошли в кафе «Ротонда», что в Париже, — мечтательно произнес Куват.

Послушай, мне не дают пленку, как я буду снимать фильм? — отнюдь не мечтательно произнесла Клара.

А навстречу им — Марио Варгас Льоса, тоже замечательный писатель, будущий кандидат в президенты! — продолжал Куват. — Если бы Илья Эренбург был жив, он бы написал еще один том своих воспоминаний!

Ты вот все выдумываешь истории про знаменитых писателей, а про тебя никто не выдумывает. Потому что тебя не знают. А если бы ты напечатал свой второй роман — узнали бы! Вставай, отнеси рукопись хотя бы машинистке...

В такую жару? — удивился Куват. — Идти через площадь Ленина? По ней шагаешь, шагаешь — ни дерева, ни кустика. Один памятник вождю как пирамида Хеопса! Не пойду...

С базарчика за домом раздались крики, ругань, свистки милиционера и все перекрывающие звуки зажигательной индийской музыки.

Если бы ты опубликовал этот роман — вступил бы в Союз писателей. Мы бы переехали в центр города, в лучшую квартиру, а не мучились в этом бетонном доме, где живут одни алкаши, торгаши...

И тихие киргизские женщины, — добавил Куват.

Как же — тихие! Вчера Алтынай из пятой квартиры расквасила нос своему Аману!

Клара, у меня в комнате пыль! — сухо произнес Куват. — На полу, на книгах. везде!

Я не войду в твою комнату и не вытру пыль, пока ты не поедешь к машинистке. Я бы сама напечатала, но у нас же нет пишущей машинки! У нас даже кровати нет, спим на полу!

Купи кровать, деньги на это у тебя есть.

Одной кровати мало, — возразила Клара, — к кровати надо прибавить стол, стулья, диван, шкаф...

Зачем так много мебели? — пожал плечами Куват. — Вот у нас на Алае...

Знаю, знаю, у вас на Алае одной кошмы хватает на всех! Ну как ты не хочешь понять, что если ты напечатаешь эту книгу, мы купим нашей дочери шубу, шапку, джинсы, сапоги, и она не будет ходить по Москве как нищенка!

Она и не ходит как нищенка. Она одета, обута, у нее есть все, что нужно. И потом она красавица, умница, ее все любят...

Все кроме тебя! — отрезала Клара.

Э-э-э, — покачал головой Куват, отвернулся от двери и раскрыл книгу, все-таки свалившуюся на него. Это была «Махабхарата».

По улице мимо окна пробежал кто-то, топоча сапогами, с криком «Убью!», затем последовал женский крик, и все смолкло.

У дяди Коли выходной, гоняется за Марусей, — покачала головой Клара.

Куват приподнялся, выглянул в окно. Недвижные ветви серебристых тополей, растущих по всему двору, надежно прикрывали собой неприглядные картинки дворовой жизни. Отсюда казалось, что внизу тихо и безмятежно, прохладный зеленый оазис посреди выжженного солнцем пустыря.

Уехать на Алай, построить там дом и поселиться в нем, — мечтательно произнес Куват.

Одному? — спросила Клара.

Ответа не последовало.

Клара потянулась к изголовью постели, вытащила из-под подушки целлофановый пакет. В нем она хранила документы, фотографии. Нашла одну из них, слегка выцветшую, переснятую из какого-то иностранного журнала. Здесь Кларе было лет двадцать: мечтательный взгляд, нежное лицо, полураскрытые губы..

Я бы тоже могла не выходить замуж за надежду киргизской литературы, — сказала она, — а сниматься дальше в кино и стать заслуженной артисткой республики!

Из комнаты Кувата не донеслось ни звука.

Один студент из ФРГ написал мне в письме, что я самая красивая актриса в мире! Предложил выйти за него замуж. Вот, поехала бы к нему и жила бы сейчас в ФРГ как кинозвезда!

Комната Кувата безмолвствовала.

Куват лежал на кошме, глядя в пожелтевшую страницу «Махабхараты», купленной у букиниста год назад, но еще не прочитанной до конца. Сейчас он вспоминал свой аил в Алайских горах, мать, сестру, племянников, домик у подножия заснеженной горы, на крышу домика медленно и красиво падал снег — так же красиво, как на деревушку в чудесном японском фильме «Легенда о Нарайяме», этот фильм он видел на Высших Сценарных курсах в Москве. Да, хорошо сидеть в глинобитном теплом доме, на кошме, возле печки, слушать тихие разговоры матери и сестры, возню племянников среди одеял и подушек, рокотание и хрипы старого приемника — единственной вещи, связывающей дом с большим миром. Может, не надо было спускаться с гор в этот мир, в пыльный жаркий город, с его бестолочью, суетой, с мраморными гигантскими зданиями ЦК и Правительства в центре города, с унылыми жалкими коробками многоэтажек в микрорайонах, с исчезающими садами и скверами, с наглыми шашлычниками на перекрестках улиц, с Союзом писателей — этим змеиным гнездом, где все воюют друг с другом. Стоит выпустить одну оригинальную книгу, и тебя готовы задушить, отравить, зарезать из-за угла... Может, в самом деле уехать в аил, захватив с собой любимые книги — Борхеса, Маркеса, Кортасара, а из отечественных — своих сокурсников по Высшим Сценарным Курсам — Битова, Маканина, Матевосяна... Вспоминать лучшие фильмы, виденные на курсах — «Ночь» Антониони, «Восемь с половиной» Феллини, «На последнем дыхании» Годара... И писать рассказы, новеллы, толстые романы...

В большой комнате зазвонил телефон.

Междугородный! — вскочила Клара.

Она поспешила в комнату, где на циновке лежал разбитый, обвязанный шнуром, но все еще работающий телефон.

Это тебя! — обернулась Клара к мужу. — Из Москвы.

Куват не спеша поднялся, подошел к телефону.

Куват, почему не высылаешь рукопись? — раздался в трубке басовитый спокойный голос редактора отдела прозы известного московского издательства. — Я поставил тебя в план, а рукописи нет...

Роман еще не переведен, — помолчав, ответил Куват.

Я нашел переводчика, — так же спокойно продолжал голос редактора. — Выслал тебе договор заказным письмом. Подпиши и вышли обратно. Пока, старик! — и в трубке послышались гудки.

Куват выпрямился. Лицо его сразу ожило, перестало быть таким сонным. Кларе даже показалось, что теперь он походит на индейского вождя из знаменитой картины Милоша Формана «Полет над гнездом кукушки». Куват такой же огромный, сильный, благородный, как тот индеец. Ну, может, чуть сутулится...

Клара, белую рубашку! — звонко скомандовал Куват и прошел в ванную.

С силой отвернул кран, чуть не вывернув его совсем, с силой брызнул в лицо ледяной водой, крепко-накрепко вытерся шершавым полотенцем. Вернулся в комнату.

Клара протянула мужу свежевыглаженную рубашку и белые брюки.

Белые? — удивился Куват.

Ты же идешь в Союз писателей! Пусть там видят, что у тебя все в порядке, ты выходишь на международную арену!

Куват улыбнулся, глотнул холодного зеленого чая из носика чайника и направился к двери.

Дверь у нас разваливается, — сказал он, погладив рукой тонкие доски покосившейся двери, — вернусь вечером, починю!

Клара поднесла ему портфель

Смотри, не потеряй рукопись, — сказала она. — Единственный экземпляр. Помнишь, как Хемингуэй потерял однажды рукопись в поезде? Поезжай на такси.

Куват кивнул и стал спускаться по лестнице.

В комнате опять зазвонил телефон. Клара бросилась к нему.

Сарыджанова? — раздался в трубке добродушный женский голос. — Это Мария Ивановна, из производственного отдела. Выделили вам пленку на ваш фильм. Приезжайте, забирайте.

Спасибо, Мария Ивановна, сейчас приеду! — ответила Клара ликующим голосом, положила трубку и, танцуя, направилась к окну.

Из зеленого оазиса дворовых деревьев на раскаленную асфальтовую дорожку вышел Куват. Поднял руку жестом Жана Поля Бельмондо и остановил машину. Такси резко затормозило, остановилось рядом с ним. Куват обернулся, небрежно помахал Кларе и нырнул в машину. Умчался как ветер.

Надежда киргизской литературы? — задумчиво произнесла Клара.

 

 

 

ЮРТА НУРЛАНА

 

У старого Тулебая, живущего в ауле Сарычелек, что в двух часах езды автобусом от Алма-Аты, умер единственный сын Нурлан, учившийся в Москве на танцовщика. Сказали — попал под машину. Хоронить привезли в аул, помогли друзья — сокурсники Нурлана по институту. Один из них, Рашид, пробыл со стариками в ауле целую неделю, во время похорон и до седьмого поминального дня, передал деньги. собранные друзьями по институту, а уезжая в Москву, сказал, что памятник Нурлану уже заказали одному талантливому скульптору в Алма-Ате. Через месяц из Алма-Аты приехали на грузовике два незнакомых бородача, оставили во дворе Тулебая заказанный памятник — легкую, из тонких прутьев металлическую юрту, почти в натуральную величину, с дверцей — тоже из проволоки, с полумесяцем над верхним круглым отверстием, юрта была выкрашена в серебристый цвет и походила на гигантскую клетку для птицы. Вместе с родственниками Тулебай отвез юрту на кладбище, находившееся в километре от аула, на пологом склоне огромного, похожего на шлем холма, водрузил юрту на могиле сына. Юрта была видна издалека, особенно при восходе солнца, она светилась и будто парила над землей. Памятник удивлял и аульчан, и незнакомых людей, проезжающих мимо. Тулебай стал каждое утро ездить на кладбище. После утреннего чая с лепешками, жареным просом и каймаком, он облачался в старый вытертый плюшевый чапан, надевал войлочную побуревшую от времени шляпу, не без труда взбирался на смирную кобылку Берке и неспешно трусил по главной улице Сарычелека, здороваясь со всеми встречными. Потом выезжал за аул, на большую, обычно пустынную дорогу и направлялся к холмам. Мягкие волнистые очертания зеленых, будто покрытых бархатом холмов четко выделялись на яркосинем небе. У подножия холма, где находилось кладбище, Тулебай останавливал Берке, слезал с нее и, вздыхая, то и дело останавливаясь, вытирая лицо и шею платком, поднимался на вершину холма. Подходил к светящейся юрте, входил в дверцу и, сняв с себя чапан, расстелив его на земле, становился на колени, произносил первые слова молитвы. Потом начинал вспоминать сына. Какой он был легкий, стройный, красивый! Зачем поехал в Москву? Зачем захотел стать танцовщиком? У них в роду все мужчины были чабанами, пасли овец. Тулебай смотрел сквозь тонкие прутья юрты вдаль, на открывающуюся взгляду прекрасную, напоенную светом и воздухом панораму. Разве плохо жить в этом просторе, в степи, окаймленной холмами, видеть, как ранней весной одеваются склоны нежным зеленым бархатом, как летом на берегах озера поселяются белые гуси, прилетающие из Индии, как в октябрьские холодные утра серебряный иней одевает холмы в белое, а потом тает в лучах поднимающегося солнца, и они снова зеленеют? Как-то, подъехав утром к кладбищу, Тулебай остановился в волнении: в юрте Нурлана что-то белело, будто чья-то рубашка... Подъехав поближе, Тулебай разглядел, что это белый платок, видно, он обронил его накануне, а ветром платок приподняло и прибило к прутьям юрты. В другой раз, погрузившись в глубокую задумчивость, он проехал мимо кладбища и остановился только, когда Берке замедлила шаг и запрядала ушами, как бы спрашивая, куда же он едет... Тулебай очнулся, поднял голову и вздрогнул: он ясно увидел силуэт танцующего меж холмов юноши, будто тот в гигантском легком прыжке перемахнул с холма на холм. Тулебай заметил беркута, сидящего на камне, подумал, видно, тот только что пролетел над холмами, вот и померещилось. Вернувшись вечером домой, Тулебай вытащил со дна жестяного сундука письма и фотографии сына, присланные когда-то из Москвы, на одной из фотографий Нурлан был запечатлен на сцене театра, в прыжке, будто парил над сценой.

Жена Тулебая, Амина, стала беспокоиться о муже. У них, кроме Нурлана, было еще две дочери, давно вышедшие замуж, одна из них, Батимат, жила со своей семьей неподалеку, в Сарычелеке, приносила то свежего мяса, то курт, то мед. Амина рассказала дочери, что Тулебай целыми днями пропадает на кладбище, ночами разговаривает сам с собой. Батимат попыталась поговорить с отцом, но он только молча выслушал ее, ничего не ответил, а на следующее утро опять отправился на кладбище. Слушая дочь, ее увещевания, глядя на ее расплывшуюся фигуру, краснощекое лицо, Тулебай думал: неужели это его дочь, неужели и она когда-то была тоненькой, стройной, легкой, как Нурлан? Как-то Тулебай поехал к холмам вечером, ближе к закату. Ветер стих, вокруг не слышалось ни звука, лишь слабо пересвистывались невидимые птицы, и из-под копыт Берке с легким стуком выкатывались камешки. Тулебай ехал, опустив голову, погруженный в свои привычные думы, и только когда Берке, мотнув гривой, остановилась, поднял голову. И чуть не вскрикнул: в юрте Нурлана кто-то был. Осторожно, очень медленно Тулебай спешился, с гулко бьющимся сердцем, волнуясь, стал взбираться на вершину холма. В юрте Нурлана сидел на земле юноша, лет 18-ти, рядом с ним лежала дорожная сумка. Он спокойно встретил смятенный взгляд старика. «Почему ты сидишь здесь, на могиле моего сына?» — прерывающимся голосом спросил Тулебай. «Юрта красивая, я такой никогда не видел, поднялся посмотреть», — ответил юноша. «Как тебя зовут?» — «Нурбек». Тулебай подошел поближе, ему захотелось получше рассмотреть юношу. Тот был тонкий, высокий, чем-то похожий на Нурлана., только моложе, и взгляд у него был безмятежнее, чем у сына. «Где ты живешь?» — продолжал допытываться Тулебай. «В Аксу, за перевалом». «Куда направляешься?» «На станцию, хочу устроиться на работу. Я жил у дяди, он умер, и в его доме живут теперь другие. А на станции, говорят, можно найти работу, устроиться жить в вагончике». Тулебай посмотрел на беркута, взлетевшего с вершины холма, и неожиданно для себя сказал: «Пойдем со мной, переночуешь у нас».

Когда они вошли в чисто подметенный двор, Амина подкладывала кизяк и сухие веточки в огонь под казаном — варила свежую баранину, принесенную днем дочерью. Увидев гостя, вздрогнула, приложила ладонь к груди, замерла, разглядывая юношу. «Это Нурбек. Из Аксу, — сказал Тулебай. — Сегодня переночует у нас». Гостя накормили свежим, вкусно пахнущим мясом, напоили чаем с молоком. Амина принесла из погреба мед, поставила перед гостем. Сами старики почти не притрагивались к еде, сидели и смотрели, как юноша длинными пальцами разламывает лепешку, как аккуратно высасывает жир из кости с мясом, как изящно подносит пиалу ко рту. Спать Нурбека положили в гостевой комнате, на лучших кошмах. Сами улеглись в комнатке рядом. Но не засыпали, ворочались, вздыхали, наконец, Амина сказала: «На самом деле похож на Нурлана». И, помолчав, добавила: «Идем, еще посмотрим на него, а то утром уйдет». Стараясь не шуметь, они поднялись, зажгли керосиновую лампу, тихонько приоткрыли дверь в гостевую комнату. Нурбек спал, откинув одеяло, грудь его тихо вздымалась и опускалась, длинные ресницы чуть заметно трепетали. Старики уселись рядом с ним. «У него родинки нет на шее, — сказала Амина. — И плечи шире. Но все равно — очень похож.» Утром, во время чаепития, Тулебай, глядя куда-то в пространство, сказал: «Если хочешь, поживи у нас. Нужно сено привезти, дрова заготовить», «Я у дяди выполнял всю работу по хозяйству», — ответил юноша. Сложил ладони и наклонил голову в знак признательности. Амина дотронулась до его плеча: «Идем, я дам тебе рубашку». Она повела его в комнатку, вынула из сундука ни разу ненадеванную белую рубашку, когда-то она купила ее для Нурлана.

Через полгода Тулебай высмотрел у кузнеца Абиша его шестнадцатилетнюю дочь Алтынчеч, румяную как яблочко, каждый день лихо подъезжающую к магазину за продуктами на тонконогом кауром жеребце, смеявшуюся так звонко, что ее было слышно на другом конце Сарычелека. Через год сыграли свадьбу, а еще через год в доме Тулебая родился мальчик, сын Нурбека и Алтынчеч. Нурбек раздался в плечах, лицо у него обветрилось, вместе с колхозным чабаном Кожантаем он пас аульных овец, ездил на кобылке, одетый в тяжелый полушубок, малахай, летом — в дождевик. Голос у него стал зычный, властный, и лишь когда он брал в руки домбру и, сидя на кошме у печки, начинал играть, подпевая тихонько, взгляд у него становился мечтательным, и он, вправду, походил на Нурлана...

Юрту Нурлана унесло ветром. Поздней осенью на Сарычелек обрушился северный холодный ветер, бушевал три дня, сорвал крышу со здания сельсовета, разметал чью-то кошару, сломал телеграфный столб у магазина и вырвал из земли юрту Нурлана. Один из чабанов, возвращавшийся в этот день от озера в Сарычелек, видел, как светящаяся юрта Нурлана, похожая на гигантскую клетку для птицы, оторвалась от земли, взлетела вверх, будто подкинутая чьей-то могучей рукой и, кувыркаясь, переворачиваясь с боку на бок, покатилась по холмам, исчезла вдали. На могиле сына Тулебай поставил новое надгробие, из местного желтого камня. И теперь могила Нурлана ничем не отличалась от могил других аульчан.

 

 

ЭКСПЕРИМЕНТ

 

В Калькутте, в ресторане, на крыше двадцатиэтажного небоскреба, рядом с Храмом Тысячи Будд сидели за столиком, глядя на лучший в мире закат, миллионер из Нью-Йорка, физик из Швеции, писатель из Днепропетровска, доктор Рама из ООН, наш представитель в Индии — Валентин Сидоров и Нина Аллахвердова в легком развевающемся платье, с новой прической кинозвезды восьмидесятых.

Ну, что ж, дорогие мои, — сказала Нина Аллахвердова, улыбаясь своей ослепительной улыбкой, — значит, вы предлагаете мне вылететь вместе с вами на эту новую планету с благоприятными для человеческой жизни условиями, вывезти туда детей, первую партию в тысячу человек, воспитать из них людей будущего? Более развитых, способных больше радоваться жизни, чем здесь, на Земле? Это возможно. Но у меня есть условия. Во-первых, я сама должна выбрать себе помощников из числа своих знакомых. Я думаю, что выберу себе в помощники Милу Голубкину, Неллю Исмаилову, Розу Хуснутдинову, кое-кого еще. Во-вторых, у меня свой биологический ритм, свое чувство времени, поэтому не торопите меня, я не знаю, когда будет закончен этот эксперимент, через пять лет, через десять или позже. В-третьих, дорогие мои, я не вижу радости на ваших лицах. Почему о такой хорошей идее вы говорите с такими унылыми лицами? Если цель вашего эксперимента — создать людей радостных, с разнообразными талантами и желаниями, почему вы, руководство, так ограниченно в своем мышлении?

Почему Вы думаете только о деньгах, валюте, долларах, рублях? — обратилась она к финансисту из Нью-Йорка.

Финансист попытался согнать с лица озабоченное выражение.

А Вы почему думаете только о нейтронах-нейтринах? — спросила она физика.

Физик блеснул стеклами своих очков, смущенно отвернулся.

А Вы все думаете, где напечатать очерк о нашем эксперименте, в «Новом мире» или журнале «Москва»? — спросила она писателя.

Мы больше не будем! — хором заверили Нину миллионер, ученый и писатель из Днепропетровска. — Пожалуйста, не покидайте нас, мы одни ничего не сможем!

Ну, хорошо, — прищурила свои хитрые армянские глаза Нина Аллахвердова. — Я, может, и не покину вас... Но я должна признаться, что люблю красивых людей. А вы? Как вы себя ведете?

Ну почему, почему вы едите салат с такой жадностью, будто неделю не ели? — обратилась она к финансисту.

Тот испуганно отодвинул от себя тарелку и смирно положил руки на колени.

А Вы почему выглядите таким больным? — спросила Нина у физика. — Сейчас же улыбнитесь и скажите что-нибудь смешное!

Ученый раздвинул тонкие губы и произнес сквозь зубы:

Без! Женщин! Жить! Нельзя! На свете! Нет!

На первый раз сойдет, но учтите, с юмором у Вас не все ладно, — сказала Нина.

Товарищ Сидоров, объясните, пожалуйста, своему коллеге из Днепропетровска, что быть писателем — это еще не все! Не надо казаться Львом Толстым, если для этого нет никаких оснований!

Вы не Лев Толстой! — сказал Сидоров писателю из Днепропетровска.

И Вы не Толстой! — ехидно парировал тот.

Нина Аллахвердова обратилась к представителю ООН, доктору Раме:

У меня к Вам просьба. Нельзя ли на той планете, куда мы полетим, показывать фильмы, хотя бы ту программу, которую показывают на двухгодичных Высших Курсах для режиссеров и сценаристов?

Можно, — кивнул доктор Рама.

И еще одно условие, — сказала Нина Аллахвердова, — я хочу, чтобы моя семья, Артемочка с Машей, Катенька с Андрюшей, Матусик отправились вместе со мной. Потому что... кто я без них? Сухая былинка на ветру! А вместе мы сможем все.

Присутствующие кивнули.

И еще одно, — тихо сказала Нина Аллахвердова, глядя задумчивыми армянскими глазами на лучший в мире закат. — А может ли случиться такое, что на этой планете я смогу встретить людей из прошлого? То есть, конечно, мы будем воспитывать людей будущего....Но так много неясного в прошлом... Могу ли встретить там людей, которых уже нет на Земле, но кого я очень любила и с кем мне хотелось бы встретиться?

Возможности человека безграничны, Ваши — особенно. Надейтесь, может, с Вами и произойдет такое чудо, — сказал доктор Рама.

Нина Аллахвердова лучезарно улыбнулась и попрощалась до завтра.

Весь вечер она гуляла по калькуттским улицам, полным пряных запахов и красивых людей. В одном из переулков у нее произошла знаменательная встреча. Нина повстречала свою маму, Анну Сергеевну, которая вообще-то должна была бы находиться сейчас совсем в другом месете, на улице Самеда Вургуна, дом номер тринадцать, в городе Баку.

Дорогая моя, — сказала дочери Анна Сергеевна, — ты можешь ввести в заблуждение все человечество, но только не меня. О каких это твоих достоинствах толкуют твои друзья? Все экспериментируете, сочиняете, вместо того, чтобы прислушаться к голосу сердца... Впрочем, лети! Может, на этот раз что-то и удастся...

И Анна Сергеевна, завернувшись в тончайшую с блестками розовую индийскую шаль, скрылась в толпе.

На следующий день вылетели по намеченному маршруту. Международный эксперимент с целью создать людей счастливого будущего человечества начался.

 

 

ВСТРЕЧА В ЕРЕВАНСКОМ УНИВЕРСИТЕТЕ

 

Встреча все не начиналась. То ветки цветущего персика лезли в окна, заваливая столы и скамейки в аудитории розовой кипенью, то солнце начинало припекать так, что юноши принимались снимать с себя куртки, пиджаки, развязывать галстуки, девушки расстегивали верхние пуговки шелковых весенних блузок, в конце концов, проректор Гаянэ Хачатуровна встала и сказала строго. — Оденьтесь, вы не на пляже, сейчас явятся гости.

И гости явились, их усадили на сцене, наступила торжественная тишина.

Итак, мои дорогие, — пропела Анаит с приветливой улыбкой на бледном лице, на котором отчетливо выделялись синие (как синее небо Армении, разумеется) глаза, — разрешите представить вам наших московских гостей.

А почему именно этих, а не каких-нибудь других? — возник перед ней депутат от оппозиции. — Учтите, я выступлю перед парламентом, я поставлю вопрос...

Поставьте, — кивнула Анаит.

Депутат исчез, растворился в воздухе.

Обозреватель из журнала «Новый мир», — с гордостью произнесла Анаит.

Гость встал, поклонился.

Критик из журнала «Дружба народов».

Раздались аплодисменты.

Рассказчица из Москвы, артист МХАТа, бард, режиссер.

Бард поднял гитару, помахал ею.

Раздался шквал аплодисментов.

Очень черные, поистине армянские, глаза студентов, студенток и преподавателей университета впились в лица четырех бледнолицых, прибывших из Москвы.

Лобастый, похожий на артиста Урбанского из кинокартины Райзмана «Коммунист» (мужественностью), но также на писателя Юрия Казакова, безвременно ушедшего из литературы (некоторой печалью), но также на артиста Крамарова, вернувшегося недавно из Америки в Россию (кажется, насовсем) обозреватель журнала «Новый мир» улыбнулся обаятельной, то ли русской, то ли украинской улыбкой и добродушным голосом произнес: — Ну, вы все знаете, что такое журнал «Новый мир» времен Александра Твардовского, Константина Симонова, когда печатали Александра Исаевича Солженицына, Бека, Слуцкого....

Аудитория дружно зааплодировала.

Сейчас у нас тоже замечательный главный редактор — Сергей Залыгин, выдающийся эколог.

Аудитория опять зааплодировала.

Мы продолжаем традицию журнала печатать талантливую отечественную прозу, — продолжал обозреватель, — материалы по истории, философии, критике, а также мемуары....

И он с воодушевлением заговорил о методе социалистического реализма, с которым журнал боролся долгие годы застоя, о постмодернизме, андерграунде, о «деревенщиках» Белове, Крупине, Распутине, поменявших писательское дело на политические страсти, о Фазиле Искандере, Андрее Битове, Владимире Маканине, оставшимися верными самим себе, продолжающих писать «не снижая уровня», о молодых современных прозаиках, не боящихся никого и ничего, не обремененных никакими цензурными соображениями.

Аудитория завороженно слушала. В первых рядах конспектировали.

Постмодернизм, — задумчиво произносил обозреватель.

Постмодернизм, — с восхищением повторяла студентка из первого ряда.

Экспрессионизм, — говорил обозреватель.

Экспрессионизм, — мечтательно вздыхала студентка из второго ряда.

Простите, пожалуйста, повторите, фамилию новенького прозаика, по буквам, — попросил кто-то из задних рядов.

Обозреватель продиктовал по буквам.

Хочу заверить, — улыбнулся он в конце выступления, — что наш журнал живет, здравствует и будет жить, несмотря на уменьшившийся в силу разных обстоятельств тираж.

А какой сейчас тираж?

Пятьдесят тысяч.

Всего пятьдесят тысяч? Раньше был, по-моему, миллион!

Три миллиона было. Зато сейчас у нас — самые верные, настоящие ценители отечественной прозы.

А как выглядит журнал?

Пожалуйста! — обозреватель вынул из полиэтиленовой сумки журнал, показал.

Это настоящий? Сейчас такой выходит?

Конечно.

А почему обложка не синяя, а бледноголубая?

Нам сказали, синяя — экологически вредно.

Можно поближе посмотреть?

Пожалуйста, — обозреватель передал журнал сидящим в первом ряду, журнал стали листать, гладить, читать фамилии авторов, заголовки статей, передавали дальше.

Можете оставить нам этот экземпляр? — робко спросил кто-то из преподавателей. — Для университетской библиотеки?

Конечно, три экземпляра оставлю... Если б знал, что нужно, взял бы больше, — и обозреватель вынул из сумки еще экземпляры журнала, передал в зал.

А почему Жириновского выбрали? — вдруг громко спросил мужчина с горящим взором, сидящий сбоку.

Обозреватель пожал плечами.

Я за Жириновского не голосовал, — сказал он. — И родители мои, из Малоярославца, тоже не голосовали за него.

А почему Шахрай поссорился с Гайдаром? — вскочил другой мужчина с пятнами на лице. — Почему Федоров не справился с Геращенко?

Товарищи, товарищи, у нас литературная встреча, — поднялась с места проректор Гаянэ Хачатуровна.

Продолжайте, пожалуйста, — улыбнулась она выступавшему.

Тот продолжил выступление, рассказал о прозе Ерофеева, о стихах Дмитрия Пригова, о повести Марины Палей.

Если у вас есть вопросы, пожалуйста, задавайте, постараюсь ответить, — закончил он свое выступление, вытер вспотевшее лицо платком и дружелюбно улыбнулся студентке из первого ряда, восхищенно смотревшей на него.

Студентка поднялась, приблизилась к новомировцу, дотронулась пальцем до рукава его джинсовой куртки, прошептала. — Настоящий!

И удалилась на место.

Аудитория дружно поблагодарила выступавшего аплодисментами.

Затем поднялся критик из «Дружбы народов», вернее, выплыл из облака сигаретного дыма, в котором пребывал, стали видны волнистые, чуть с проседью кудри и задумчивый, чуть прищуренный взгляд истинного критика. (Истинные критики постоянно вспоминают замечательные страницы прочитанных ими книг, поэтому порой им бывает трудно вернуться в реальную жизнь, будь то солнечный Ереван или библейский Иерксалим.)

Ну, мы сначала хотели поменять название нашего журнала «Дружба народов» на какое-нибудь другое, — сказал он, — но подумали, подумали и не поменяли....

Правильно сделали, — крикнул кто-то из зала, — дружба есть дружба.

Молодцы! — крикнул кто-то еще.

В зале раздались аплодисменты.

Москва-Ереван! Москва-Ереван! — закричали во дворе.

Проректор Гаянэ Хачатуровна встала и закрыла окно.

Пожалуйста, продолжайте, — подбодрила она критика.

Ну, все помните, — продолжал критик, еще сильнее прищуриваясь, как бы обозревая «даль времен», — когда у нас печатали Иона Друцэ из Молдавии, Гранта Матевосяна из Армении, Олжаса Сулейменова из Казахстана, Чабуа Амирэджиби из Грузии, Мара Байджиева из Киргизии, Матса Траата из Таллина, Ивана Драча из Киева, Акрама Айлисли из Баку....

Из Баку? Не произносите при нас слова «Баку»! — вскочил мужчина с горящим взором.

Акрам Айлисли — хороший писатель, — растерялся критик.

Акрам Айлисли — хороший писатель и мой друг! — выступила вперед Анаит Баяндур.

Акрам Айлисли из Баку Ваш друг? — возник перед ней депутат от оппозиции. — И Вы с ним дружите?

И с ним, и с Рамисом Алиевым и с другими хорошими писателями из Баку, — твердо сказала Анаит.

Я выступлю в парламенте, — взвился депутат, — я поставлю вопрос...

Ставьте, — крикнула Анаит и отвернулась от депутата.

Тот исчез, будто растворился в воздухе.

Мы хотим продолжить традицию нашего журнала печатать Маро Маркарян, Сильвию Капутикян, Гранта Матевосяна, других армянских писателей. Ждем новых произведений, — улыбнулся критик и сел.

А журнал с собой привезли? Можете показать? — спросили из зала.

Пожалуйста, — критик встал, вынул из сумки журнал, пустил по рядам.

Все стали разглядывать его, читать вслух названия статей, фамилии авторов, передавали журнал дальше.

А что делает сейчас Фазиль Искандер? Пишет? А Андрей Битов? Почему Евтушенко молчит?

Почему Жириновского выбрали? — снова вскочил мужчина с горящим взором.

Аудитория опять загалдела.

Я за Жириновского не голосовал, меня вообще не было в Москве, — пожал плечами критик.

А где Вы были? Может, в Баку? — вскочил мужчина с пятнами на лице.

Критик развел руками. — Не в Баку. В Израиле. Я в гости ездил по приглашению.

А почему у вас есть такие партии — чистые фашисты? — поднялся в зале еще один мужчина.

В Москве много всяких партий, — помолчав, ответил критик, — в Москве много разных людей. В Москве живет десять миллионов человек. Вот сколько сейчас в Армении?

Три миллиона, — ответил кто-то из зала.

Не три миллиона, триста тысяч уехало, — поправил кто-то из зала.

Не триста тысяч, больше уехало, — заметил кто-то еще. — Зима, знаете, какая холодная была!

Товарищи, товарищи, — снова поднялась с места Гаянэ Хачатуровна. — У нас литературная встреча. Давайте поблагодарим гостя за интересное выступление.

Все дружно поаплодировали.

Настала очередь рассказчицы из Москвы.

Она выступила вперед, посмотрела в окно, на ветку цветущего персика и сказала с чувством. — Минас Аветисян. Роберт Элибекян. Джотто Грогорян.

И закрыла глаза, кажется, потеряла сознание.

Воды, — вскочил студент из первого ряда. — Ей плохо.

Гостья снова открыла глаза и внятно произнесла. — Мартирос Сарьян. Акоп Акопян. Эчмиадзин.

Глаза ее снова закрылись.

Дайте же воды! — закричал студент из первого ряда.

Воды поблизости не оказалось. Но другой студент, более находчивый, чем первый, протянул руку в окно, сорвал ветку цветущего персика и преподнес гостье.

Та тут же открыла глаза, поблагодарила улыбкой, прошептала. — Где я? В Армении? Тогда я прочту рассказ о вашей замечательной поэтессе!

И она с улыбкой, не потеряв сознания ни на секунду, прочла рассказ о присутствующей здесь поэтессе.

Поэтесса поднялась, приветственно помахала всем рукой, сказала несколько прочувствованных строк об Анне Ахматовой, когда-то переводившей ее стихи. Молодо улыбнувшись, села на место.

Все дружно похлопали, все были рады, что любимая поэтесса находится среди них, такая же обаятельная, искренняя, талантливая и прекрасно выглядит, несмотря на свои семьдесят с лишним лет.

Наконец, взоры присутствующих обратились к последнему из московских гостей, он ожидал выступления с гитарой в руке.

Он встал, тряхнул длинными белокурыми волосами, сверкнул бледноголубыми, как московское небо, глазами и запел взволнованно и страстно о Весне, о Любви, о Красоте.

Лица присутствующих озарились улыбками. Краски жизни явственно заиграли на них. Девушки широко раскрывали глаза, краснели, прикладывали ладони к пунцовеющим сверх всякой меры щекам, преподавательницы вздыхали, мечтательно смотрели в окна, на ветки цветущего персика, юноши хмурили мужественные брови, двигали желваками, скрежетали зубами.

Бард пел все громче, все взволнованнее. Он подпрыгивал, метался по сцене, его русская душа рвалась и пела, устремлялась навстречу слушателям, и они были готовы вскочить с места и побежать к нему, заключить его в объятия.

Москва! — пел артист. — Московское небо, московские дворики!

МХАТ. Ефремов. Смоктуновский, — шепнул кто-то из слушателей.

Москва, площадь Маяковского. Я там пять лет учился, — шепнул другой слушатель.

«Хочу я быть с любимой рядом! — озорно, весело запел артист, — а не с любимой не хочу!»

Зал взорвался аплодисментами.

Представляешь! — вскочил с места, обнял друга студент-первокурсник. — Он поет: «Хочу я быть с любимой рядом, а с не любимой не хочу!» Не хочет! Молодец!

Молодец! — завопил его друг.

Москва-Ереван! — закричали во дворе.

Проректор Гаянэ Хачатуровна встала и закрыла окно.

Про Арбат спойте, про Арбат можете? — закричала похожая на армянскую царевну девушка с золотым ожерельем на шее и глазами как синие сапфиры.

«Ах, Арбат, мой Арбат, ты мое отечество», — сходу включился певец.

Все в зале запели вместе с ним.

Температура за окном и внутри аудитории поднималась все выше.

А как здоровье Булата Шалвовича? — спросил кто-то из зала.

Ничего, неплохо, — улыбнулся артист, припоминая, когда он в последний раз видел Булата Окуджаву на экране телевизора.

А Большой театр работает? — спросил кто-то из зала.

Работает.

А Вахтанговский театр работает?

Работает.

А МХАТа теперь два, что ли?

Два.

И театров на Таганке два?

Два.

А электричество в Москве есть? — вдруг спросил кто-то.

В зале наступила тишина. Московские гости переглянулись.

Электричество в Москве есть? — переспросил тот же напряженный голос.

Электричество в Москве есть, — медленно ответил артист.

Все время есть?

Все время есть.

И газ есть?

И газ есть.

И горячая вода?

Да.

Наступила тишина. Стало слышно, как во дворе кто-то свистит.

Проректор Гаянэ Хачатуровна решительно поднялась с места. — А теперь, товарищи, поблагодарим наших московских гостей за огромное удовольствие, которое....

Аудитория, хоть и не сразу, но зааплодировала.

К артисту из МХАТа подбежали студентки: «Можно Ваш автограф?»

Артист добросовестно стал подписывать автографы.

Анаит ласково смотрела на своих московских друзей.

К ней подошла Гаянэ Хачатуровна. — Правильно сделали, Анаит Сергеевна, что пригласили этих людей. Общение для нас — жизненная необходимость!

В следующую группу думаю включить Олега Янковского, Рому Балаяна, Данелия, Нани Брегвадзе, — сказала Анаит.

Очень хорошо, — закивала Гаянэ Хачатуровна.

Затем гостей провели в маленькую комнату, в кабинет проректора, усадили за журнальный столик, на котором торжественно возвышалась бутылка армянского коньяка.

Может, сначала кофе? — светски улыбаясь, спросила хозяйка кабинета. — Аревик, вскипяти кофе!

Девушка с нежным румянцем на щеках, с вьющейся копной волос до талии и с серебряным обручем на голове виновато улыбнулась. — Керосина нет, Гаянэ Хачатуровна.

Так вскипятите без керосина, сказала Гаянэ Хачатуровна, — Софи, Шушан, помогите Аревик.

Аревик и еще две девушки подошли к чайнику, стоящему на керогазе, прижали ладони к стенкам чайника, через десять минут он закипел.

Насыпали кофе в маленькие синие чашечки, залили кипятком, подали гостям.

Какой аромат! — похвалил критик из «Дружбы народов». — Давно не пил такого замечательного кофе!

Обозреватель из «Нового мира» выпил чашечку одним глотком, осторожно поставил ее на столик, сказал, благодушно улыбаясь. — А какие потрясающие картины видели мы в музее Сарьяна! Копии с картин у вас не делают?

Копии? — переспросила Гаянэ Хачатуровна.

Подумала немного и сказала. — Где Вардгес?

Кто-то из преподавателей привел из коридора веснушчатого студента, жующего что-то.

Вардгес, на завтра освобождаю тебя от занятий, сделаешь копию с картины Сарьяна, — сказала ему Гаянэ Хачатуровна.

Какая картина Вам больше понравилась? — обернулась она к новомировцу.

«Константинопольские собаки», — ответил тот растерянно.

Вардгес, сделаешь копию "Константинопольских собак", — сказала Гаянэ Хачатуровна.

Вардгес повернулся, чтобы уйти, потом вернулся. — Два дня не буду ходить на занятия.

Повернулся и ушел.

Ну, чего бы вы еще хотели? — спросил проректор по хозяйственной части.

Арарат — это такое чудо! Нельзя ли посмотреть на него ближе? — мечтательно улыбаясь, спросила рассказчица из Москвы.

Ближе? Но это же в Турции! — удивился проректор по хозяйственной части.

Если только на дельтоплане, — задумчиво произнесла Гаянэ Хачатуровна.

Мовсес здесь? — оглянулась она.

Из-за шкафа показался студент с настольной лампой в руке.

Мовсес, что делаешь? — строго спросила его Гаянэ Хачатуровна.

Усовершенствую лампу, чтобы она от взгляда загоралась, а не от сети, — пояснил Мовсес.

Дельтоплан твой работает? Пятерых поднимет?

Может, и поднимет.

Поднялись на университетскую крышу. Отсюда был виден весь Ереван. Мовсес достал из люка дельтоплан, собрал его, запустил мотор, разбежался, подпрыгнул и крикнул: «Цепляйтесь, чего стоите?»

Первым отреагировал новомировец. Он гикнул, подпрыгнул и ухватился за длинные ноги Мовсеса. К нему примкнул критик из «Дружбы народов» с попыхивающей сигаретой в зубах. Затем — рассказчица из Москвы в своем ярком развевающемся платке и артист МХАТа с гитарой в руке.

Какая красота! — крикнули они все вместе, удаляясь в небо.

Снизу, из университетского двора за подъемом следили студенты, студентки и преподаватели. Они наблюдали, как пестрая лента, похожая на китайского бумажного змея с вертящимся хвостом, взвилась с крыши университета и полетела над городом.

Москва-Ереван! — закричали все вслед.

Змей летел над городом, над домами из розового туфа, потемневшего от копоти, с самодельными печными трубами, торчащими из окон и лоджий, над дворами с цветущей алычой, персиком, над громадой Оперного театра, откуда доносилась музыка, там шел концерт, проплыл над зданием из светлого мрамора — Музея Арама Хачатуряна, над Музеем Мартироса Сарьяна, над сквером без единой скамейки, их сожгли зимой как дрова, над пустырем, где ереванские художники выставили свои весенние работы, в картинах преобладали розовые, сиреневые, голубые тона, ремесленники выставили тут свой традиционный товар — изделия из драгоценных и полудрагоценных камней. Змей пролетел над черной похоронной процессией, направлявшейся к кладбищу, хоронили известного армянского писателя, над шоссейной дорогой, ведущей в Эчмиадзин, по обеим сторонам дороги кое-где были вырублены деревья, целые рощи... А потом змей резко взмыл вверх, и город остался далеко внизу, сияющая неправдоподобная в своей красоте гора Арарат приближалась....

Через час гости вернулись в университетский двор, коснулись ногами земли.

Ну, чего бы вы еще хотели? — лукаво улыбаясь, спросила Анаит.

Хотели бы остаться здесь навсегда! — хором ответили гости.

Поздним вечером, когда возвращались в гостиницу из гостеприимного дома Лизы Фельдман, где гостей угощали жареными пирожками с картошкой, искусно заваренным чаем, ароматным кофе и опять же — армянским коньяком, и муж хозяйки с воодушевлением рассказывал о том, что в Армении есть множество горных речек, на которых можно поставить гидроэлектростанции, добыть необходимую республике энергию, слушали стихи, пели песни, и, наконец, отправились домой, когда уже подходили к зданию гостиницы «Армения» — единственному освещенному зданию на площади, гостиница напоминала гигантский освещенный огнями корабль, плывущий в ночном безбрежном океане, может, «Титаник», может, другой корабль, не с такой драматической судьбой, к москвичам из темного переулка вышел человек, прикрывающий лицо кепкой, сказал. — Рамис я. Из Бакинского университета. Сейчас в Баку поедем. На литературную встречу.

 

 


Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская
24 октября 2012

Дорогие друзья!

Приносим свои извинения в связи с задержкой публикаций на сайте в связи с техническим сбоем.

Мы делаем всё возможное!

15 марта 2010

15 марта пришла весть горькая и страшная — не стало Татьяны Владимировны Загорской, изумительного художника-дизайнера, отличавшегося безукоризненным вкусом, любовью к своему делу, высоким профессионализмом.

На протяжении долгих лет Татьяна Владимировна делала журнал «Страстной бульвар, 10» и делала его с таким пониманием, с таким тонким знанием специфики этого издания, с такой щедрой изобретательностью, что номер от номера становился все более строгим, изящным, привлекательным.

В сентябре 2009 года Татьяна Владимировна перенесла тяжелую операцию и вынуждена была отказаться от работы над «Страстным бульваром», но у нее оставалось еще ее любимое детище — журнал «Иные берега», который она придумала от первой до последней страницы и наполнила его своей высокой культурой, своим щедрым и светлым даром. Каждый читатель журнала отмечал его неповторимое художественное содержание, его стиль и изысканность.

Без Татьяны Владимировны очень трудно представить себе нашу работу, она навсегда останется не только в наших сердцах, но и на страницах журнала, который Татьяна Загорская делала до последнего дня с любовью и надеждой на то, что впереди у нас общее и большое будущее...

Вечная ей память и наша любовь!

25 декабря 2009

Дорогие друзья!
С наступающим Новым Годом и Рождеством!
Позвольте пожелать вам, мои дорогие коллеги, здоровья и благополучия! Радости, которое всегда приносит вдохновенное творчество!
Мы сильны, потому что мы вместе, потому что наше театральное товарищество основано на вере друг в друга. Давайте никогда не терять этой веры, веры в себя и в свое будущее.
Для всех нас наступающий 2010 год — это год особенный, это год А. П. Чехова. И, как говорила чеховская героиня, мы будем жить, будем много трудиться, и мы будем счастливы в своем служении Театру, нашему прекрасному Союзу.
Будьте счастливы, мои родные, с Новым Годом!
Искренне Ваш, Александр Калягин

***
Праздничный бонус:
Новый год в картинке
Главные проекты-2010 в картинке
Сборник Юбилеи-2010 в формате PDF

27 октября 2008

Дорогие друзья, теперь на нашем сайте опубликованы все номера журнала!
К сожалению, архивные выпуски доступны только в формате PDF. Но мы
надеемся, что этот факт не умалит в ваших глазах ценности самих
текстов. Ссылку на PDF-файл вы найдете в Слове редактора, предваряющем
каждый номер. Приятного и полезного вам чтения!