"...Дети страшных лет России"

"...Дети страшных лет России"

 

95 лет минуло с августа 1921 года — трагического для истории отнюдь не только отечественной культуры: 3 августа был арестован за участие в «Петроградской боевой организации В.Н. Таганцева» поэт Николай Степанович Гумилев, один из создателей «Цеха поэтов», основатель школы акмеизма, воспитавшей выдающихся мастеров, а в ночь на 26 августа в числе других участников (61 человек составил только первый расстрельный список, всего же было арестовано свыше 800 подозреваемых) Гумилев был расстрелян, и место, где это произошло, не установлено до сих пор.

7 августа 1921 года скончался Александр Александрович Блок.

Две величайшие потери для русской литературы.

Два разных во всем Поэта, объединенные, пожалуй, лишь силой таланта, масштабами личности, необозримыми горизонтами культуры.

Николаю Гумилеву было 35 лет.

Александру Блоку — 40.

Сколько еще могли они сделать для обновленной страны, так остро нуждавшейся в освоении подлинной культуры, в формировании нового сознания!.. Но они оказались ненужными, лишними, как спустя недолгое время такими же лишними станут объявленные врагами победившей революции выдающиеся русские ученые, расстрелянные одновременно или чуть позже Гумилева, репрессированные или отправленные пароходами и поездами навсегда в чужие страны, чтобы память о них стерлась в тех, кого они воспитали не только в идеалах высокого служения наукам, но и научили человеческому достоинству, и крепости духа, и нравственным качествам, и умению отстаивать подлинные духовные ценности…

«Мы, дети страшных лет России, забыть не в силах ничего…», — писал Александр Блок. А для нас, внуков и правнуков этих детей, стихотворная строка стала непреложным этическим законом: мы не в праве переписывать историю, затушевывать в ней отдельные слова и страницы, потому что это будет предательством всего того, чем они осмысленно жили и зачем жертвенно погибали.

 

Начнем с Николая Степановича Гумилева, потому что, даже зная его стихи наизусть, далеко не все осведомлены о том, что же это было за «таганцевское дело». А оно заключалось в том, что после Кронштадтского мятежа некая группа, состоящая, в основном, из профессуры и интеллигентского круга, не принявших революцию, задумала не столько переворот, сколько попытку установления справедливости, подтверждения тех ценностей, за которые на словах и потоками крови боролись большевики, вдохновленные призывами своих вождей.

Одним из них был Владимир Николаевич Таганцев, профессор географ, сын бывшего сенатора и ученого. Соответствующим был и круг его общения. Николай Гумилев взгляды Таганцева вполне разделял, но в деятельности сложившейся группы не участвовал: Владислав Ходасевич отмечал, что «его агитация в кронштадтские дни среди рабочих сводилась к нескольким словам, однажды произнесенным на улице, и не имела никакого отношения к таганцевскому делу, за участие в котором он был расстрелян; в хранении оружия он даже не обвинялся».

Собственно, было ли какое-нибудь дело? Скорее всего, если и собирались люди обсудить свои планы, более напоминающие мечты о прекрасном будущем, все это тоже оставалось лишь словами. Пусть и противоположными тем, что провозглашали большевики. Но время всеобщей настороженности, еще не до конца сформировавшегося страха, который охватит страну чуть позже, настоятельно требовало уничтожения врага — самого сурового, самого жестокого уничтожения.

Что можно было всерьез расследовать за кратчайший промежуток времени в мятеже кронштадтских моряков, приведшем к попыткам деятельности таганцевской группы? Тем не менее уже 24 августа было принято, а 1 сентября опубликовано постановление Петроградского ГубЧК о расстреле участников «заговора» (напомню, что прошло всего три недели с момента ареста Николая Гумилева до принятия постановления) с извещением о том, что приговор приведен в исполнение. Лишь в 2014 году удалось точно установить, что казнь состоялась в ночь на 26 августа. И, по свидетельству тех, кто при ней присутствовал, Николай Степанович Гумилев держался спокойно и мужественно, глядя в глаза тем, кто приводил приговор в исполнение…

 

И здесь, как представляется, мы находим очень важный, в каком-то смысле даже мистический момент Судьбы Поэта, органически соединяющий черты натуры и творчества.

Это представляется невымышленно значимым.

К 15-летней годовщине со дня гибели Николая Степановича Гумилева берлинским издательством «Петрополис» были изданы две книги (в них опубликованы сборник стихов 1912 года «Чужое небо» и драматическая поэма «Гондла»). Предисловие к переизданию «Чужого неба» написал Георгий Иванов, поэт и литературный критик, не просто близкий к Гумилеву, а его прямой ученик. Вот что он писал: «Зачем он ездил в Африку, шел добровольцем на войну, участвовал в заговоре, крестился широким крестом перед всеми церквами советского Петербурга, заявил в лицо следователю о своем монархизме, вместо того чтобы попытаться оправдаться и спастись? Люди близкие к нему знают, что ничего воинственного, авантюристического в натуре Гумилева не было. В Африке ему было жарко и скучно, на войне мучительно мерзко, в пользу заговора, из-за которого он погиб, он верил очень мало. Все это он воспринимал совершенно так, как воспринимает любой русский «чеховский» интеллигент. Он по-настоящему любил и интересовался только одной вещью на свете — поэзией. Но он твердо считал, что право называться поэтом принадлежит только тому, кто в любом человеческом деле будет всегда стремиться быть впереди других, кто, глубже других зная человеческие слабости, эгоизм, ничтожество, страх смерти, будет на собственном примере каждый день преодолевать в себе «ветхого Адама». И — от природы робкий, тихий, болезненный, книжный человек — он приказал себе быть охотником на львов, солдатом, награжденным двумя Георгиями, заговорщиком, рискующим жизнью за восстановление монархии. И то же, что со своей жизнью, он проделал над своей поэзией. Мечтательный, грустный лирик, он сломал свой лиризм, сорвал свой не особенно сильный, но необыкновенно чистый голос, желая вернуть поэзии ее прежнее величие и влияние на души, быть звенящим кинжалом, «жечь» сердца людей. В самом прямом, точном значении этих слов Гумилев пожертвовал жизнью не за восстановление монархии, даже не за возрождение России — он погиб за возрождение поэзии. Он принес себя в жертву за неколебимую человеческую волю, за высшую человеческую честь, за преодоление страха смерти, за все, что при всех талантах русской и мировой литературы последних десятилетий в ней начисто отсутствует. Гумилев умер, пытаясь своими слабыми руками, своим личным примером удержать высшее проявление человеческого духа — поэзию — на краю пропасти, куда она готова скатиться».

Характерно в этом смысле стихотворение «Память» из сборника «Огненный столп»:

Только змеи сбрасывают кожи,

Чтоб душа старела и росла,

Мы, увы, со змеями не схожи,

Мы меняем души, не тела.

 

Память, ты рукою великанши

Жизнь ведешь, как под узцы коня,

Ты расскажешь мне о тех, что раньше

В этом теле жили до меня.

 

Самый первый: некрасив и тонок,

Полюбивший только сумрак рощ,

Лист опавший, колдовской ребенок,

Словом останавливавший дождь.

 

Дерево, да рыжая собака,

Вот, кого он взял себе в друзья,

Память, Память, ты не сыщешь знака,

Не уверишь мир, что это я.

 

И второй… любил он ветер с юга,

В каждом шуме слышал звоны лир,

Говорил, что жизнь — его подруга,

Коврик под его ногами — мир.

 

Он совсем не нравился мне, это

Он хотел стать богом и царем,

Он повесил вывеску поэта

Над дверьми в мой молчаливый дом.

 

Я люблю избранника свободы,

Мореплавателя и стрелка,

Ах, ему так звонко пели воды

И завидовали облака.

 

Высока была его палатка,

Мулы были резвы и сильны,

Как вино, впивал он воздух сладкий

Белому неведомой страны.

 

Память, ты слабее год от году,

Тот ли это, или кто другой

Променял веселую свободу

На священный долгожданный бой.

 

Знал он муки голода и жажды,

Сон тревожный, бесконечный путь,

Но святой Георгий тронул дважды

Пулями нетронутую грудь.

 

Я — угрюмый и упрямый зодчий

Храма, восстающего во мгле.

Я возревновал о славе Отчей

Как на небесах и на земле.

 

Сердце будет пламенем палимо

Вплоть до дня, когда взойдут, ясны,

Стены Нового Иерусалима

На полях моей родной страны.

 

И тогда повеет ветер странный

И прольется с неба страшный свет,

Это Млечный путь расцвел нежданно

Садом ослепительных планет.

 

Предо мной предстанет, мне неведом,

Путник, скрыв лицо; но все пойму,

Видя льва, стремящегося следом,

И орла, летящего к нему.

 

Крикну я… но разве кто поможет,

Чтоб душа моя не умерла?

Только змеи сбрасывают кожи,

Мы меняем души, не тела.

Та двойственность, что обозначена Гумилевым в этом стихотворении, вероятно, была в значительной мере присуща ему: в мемуарах и статьях о нем отмечаются его ребячливость и — стремление напустить на себя «солидный», взрослый вид: после занятий в поэтической студии со своими «гумилятами» он нередко играл с ними в жмурки; Владислав Ходасевич писал о том, что в поэте «что-то сохранялось от гимназиста, воображающего себя индейцем» и что он одинаково играл в поэзии и в жизни, поэтому «объекты его поэзии… были словно куклами».

Подобное сосуществование в одном человеке двух одновременно редко приносит счастье, теряется ощущение полноты жизни, потому что требует постоянной борьбы и сурового внутреннего контроля над своими эмоциями. Но есть у этой борьбы глубокий внутренний смысл — тот самый, о котором писал в приведенной цитате Георгий Иванов: пробуждая в себе чувства, противоположные натуре, человек становится лидером избранного направления и — что гораздо важнее — воспитывает не только в своих учениках, но и в широком круге своих читателей «волю, честь, преодоление страха смерти».

Рассуждая о поэзии Николая Степановича Гумилева с позиций символизма, акмеизма, мы нередко теряем за литературоведческими терминами ту возвышенно романтическую суть, которая и являлась смыслом ее. Потому что именно эта суть наполняла не только его стихи, но и саму жизнь — не декларируя ничего, не проповедуя, — а увлекая и завораживая стремлением так и только так жить: преодолением себя во имя создания подлинной Поэзии. А это преодоление уже само по себе выходит далеко за границы филологических толкований, разрушая мнение о том, что Гумилев наследовал Валерию Брюсову и вместе с Сергеем Городецким и Георгием Чулковым «сочинил» новое направление — акмеизм. Потому что главным здесь окажется не столько сочиненное направление, сколько сочиненная на собственном опыте личность…

Личность, настоятельно взывающая к созданию себе подобных.

И само понятие поэзии приобретает здесь смысл расширительный: вместо него мы можем свободно употребить такие понятия, как наука, искусство, политика (не в сегодняшнем, разумеется, значении!). Но результатом неизменно окажется — Подвиг.

Считают, что к нему приводит некая сумма идей и идеалов.

А если это не совсем так? Если к подвигу приводит победа над собственной натурой?..

 

Совсем иное, прямо противоположное находим мы в поэзии Александра Александровича Блока.

В 1925 году Георгий Адамович писал, что после смерти Блока «первого» русского поэта нет… Говоря языком учебников, Блок был выразителем своего времени, певцом целого поколения, как Шиллер, Байрон, как Гюго… Недаром он считал, что главное для поэта — это слушать и уловить «музыку времени». В стихах Блока всегда есть привкус эпохи… Блоковские стихи никогда не бывают «вне времени и пространства». Нам, его современникам, они кажутся кусками, обломками нашей жизни, и поэтому мы к ним пристрастны, мы в них «влюблены». Прочтите человеку, прожившему полжизни в предреволюционном Петербурге:

По вечерам над ресторанами

Горячий воздух дик и глух

он, наверно, вспомнит гораздо больше, чем сказано в словах стихотворения, и он едва ли поймет, почему это вспомнилось».

Говоря выше о Гумилеве, а теперь о Блоке, я сознательно привожу рассуждения об их личностях и поэзии не современных исследователей, оснащенных богатым филологическим опытом, а свидетельства современников. Почему? Да потому что они каким-то непостижимым образом оказываются для нас, сегодняшних размышляющих читателей, глубже, живее и — как результат — нужнее в попытке понять, увидеть те, по Блоку, «случайные черты», через которые можно осознать, что «мир прекрасен», если стереть их.

Или увидеть яркую и фальшивую приукрашенность этого мира.

Конечно, возможно это только через воспоминания, «прорастающие» через собственное, глубоко личное восприятие стихов…

По Ходасевичу, «никогда он не ставил знака равенства между революцией и большевизмом. В том и была его трагедия, что этот знак был поставлен действительностью — вопреки его чаяниям. Трагедия развивалась именно по мере того, как большевизм овладевал революцией — ронял и осквернял ее». Но, как истинная личность символизма, соединившая органически поэта и человека, Александр Блок испытывал такие страдания, которые мы вряд ли в полной мере можем понять и оценить.

Смерть его, причину которой объясняли болезнями, голодом, была трагической, в первую очередь, потому что Блок, наделенный сверхслухом, примерно с 1919 года «перестал слышать», как жаловался он Корнею Ивановичу Чуковскому. «Музыка времени», «музыка революции» оказались не просто заглушенными — они исчезли, потому что наступило безвременье и переродилась идея революции. Читаем у Ходасевича: «По своей медиумичности он стоял среди символистов, может быть, на первом месте. У него был тончайший слух — он умел улавливать отдаленный звук того, чему предстоит свершиться. Отчасти в этом и коренится властный, но смутный магизм его поэзии».

Коренится для нас до сей поры. Но утрата этого Божьего дара — какой же трагедией становилась она для Александра Блока…

Именно тогда он перестал писать стихи.

К его поэмам «Двенадцать» и «Скифы» кто-то отнесся восторженно, на долгие десятилетия объявив Блока поэтом, безоговорочно принявшим революцию; кто-то едва не проклинал его за эти произведения, объявляя, что Блок «продался большевикам». Но понадобилось немалое время для того, чтобы прочесть в этих горьких строках истину — не просто растерянность поэта и попытку объяснить произошедшее, но страстное стремление убедить себя (в первую очередь!) и своих читателей в том, что Христос «в белом венчике из роз», идущий перед сворой уголовников и бандитов, понадобился поэту как надежда: высокое призвание революции утвердит себя. Пусть не сейчас, пусть позже…

Но читать перед аудиторией последние годы «Двенадцать», о чем его просили почти постоянно, он уже не мог. По воспоминаниям Владислава Ходасевича, присутствовавшего на одном из вечеров, где выступал поэт, «все приметнее становилось, что читает он машинально, лишь повторяя привычные, давно затверженные интонации, и что это притворство ему мучительно. Публика требовала, чтобы он явился перед ней прежним Блоком, каким она его знала или воображала, — и он, как актер, играл перед ней того Блока, которого уже не было».

Как тяжко мертвецу среди людей

Живым и страстным притворяться…

В этих словах — горькое и трагическое откровение, которое подстерегало, ждало поэта за несколько лет до физического исчезновения. Но все равно его уход из жизни (как часто вспоминали многие слова Блока из знаменитой Пушкинской речи: «Пушкина убила не пуля Дантеса. Пушкина убило отсутствие воздуха») стал для современников потрясением. Не случайно Анна Ахматова назвала Блока в день его погребения «нашим солнцем, в муках погасшим»…

И если Николай Гумилев своими стихами возбуждал в читателе тягу к преодолению себя, как будто заманивая его описанием экзотических стран, приключений, встречей с львами, жирафами и другими дикими обитателями неизвестного мира, а на самом деле, к формированию в себе совершенно противоположной личности, то Александр Блок был голосом своего поколения. Он никуда не звал, он фиксировал в стихах, подобно чуткому барометру, путь, которым прошла русская интеллигенция конца ХIХ века до 1917 года: от мечтаний о Прекрасной Даме, через мечты о будущем России и кровавый ад Первой мировой и Гражданской войн к «осуществленной грезе». Только осуществленной совсем не так, как о том думалось.

Георгий Адамович, склонный к тому, чтобы анализировать стихи Блока порой значительно больше с точки зрения «поэтической слабости», нежели силы, тем не менее написал о нем очень точно: «Он был сыном великого русского девятнадцатого века и в поэзии своей дал к нему некое послесловие, печальное и несравненно искреннее. Бывают писатели, глядящие в прошлое, страстно мечтающие о том, чтобы его продолжить, удержать: Бунин, например. Блок не мечтал ни о чем, да ни о чем и не тосковал. Блок носил в себе прошлое, договаривал, дошептывал все то, что когда-то упреками и вопросами взвилось к самому небу. Несомненно, он был нашим последним «кающимся дворянином», и кстати, ничем другим невозможно объяснить его отношение к революции… Книги его — … летопись удач и неудач в каком-то таинственном деле, к которому обыкновенным смертным — пусть и очень талантливым писателям, — доступа нет…»

 

95 лет минуло с августа 1921 года — трагического для истории отнюдь не только отечественной культуры: 3 августа был арестован за участие в «Петроградской боевой организации В.Н. Таганцева» поэт Николай Степанович Гумилев, а в ночь на 26 августа расстрелян, и место, где это произошло, не установлено до сих пор.

7 августа 1921 года скончался Александр Александрович Блок.

Две величайшие потери для русской литературы.

Два разных во всем Поэта, объединенные, пожалуй, лишь силой таланта, масштабами личности, необозримыми горизонтами культуры.

Николаю Гумилеву было 35 лет.

Александру Блоку — 40.


Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская
24 октября 2012

Дорогие друзья!

Приносим свои извинения в связи с задержкой публикаций на сайте в связи с техническим сбоем.

Мы делаем всё возможное!

15 марта 2010

15 марта пришла весть горькая и страшная — не стало Татьяны Владимировны Загорской, изумительного художника-дизайнера, отличавшегося безукоризненным вкусом, любовью к своему делу, высоким профессионализмом.

На протяжении долгих лет Татьяна Владимировна делала журнал «Страстной бульвар, 10» и делала его с таким пониманием, с таким тонким знанием специфики этого издания, с такой щедрой изобретательностью, что номер от номера становился все более строгим, изящным, привлекательным.

В сентябре 2009 года Татьяна Владимировна перенесла тяжелую операцию и вынуждена была отказаться от работы над «Страстным бульваром», но у нее оставалось еще ее любимое детище — журнал «Иные берега», который она придумала от первой до последней страницы и наполнила его своей высокой культурой, своим щедрым и светлым даром. Каждый читатель журнала отмечал его неповторимое художественное содержание, его стиль и изысканность.

Без Татьяны Владимировны очень трудно представить себе нашу работу, она навсегда останется не только в наших сердцах, но и на страницах журнала, который Татьяна Загорская делала до последнего дня с любовью и надеждой на то, что впереди у нас общее и большое будущее...

Вечная ей память и наша любовь!

25 декабря 2009

Дорогие друзья!
С наступающим Новым Годом и Рождеством!
Позвольте пожелать вам, мои дорогие коллеги, здоровья и благополучия! Радости, которое всегда приносит вдохновенное творчество!
Мы сильны, потому что мы вместе, потому что наше театральное товарищество основано на вере друг в друга. Давайте никогда не терять этой веры, веры в себя и в свое будущее.
Для всех нас наступающий 2010 год — это год особенный, это год А. П. Чехова. И, как говорила чеховская героиня, мы будем жить, будем много трудиться, и мы будем счастливы в своем служении Театру, нашему прекрасному Союзу.
Будьте счастливы, мои родные, с Новым Годом!
Искренне Ваш, Александр Калягин

***
Праздничный бонус:
Новый год в картинке
Главные проекты-2010 в картинке
Сборник Юбилеи-2010 в формате PDF

27 октября 2008

Дорогие друзья, теперь на нашем сайте опубликованы все номера журнала!
К сожалению, архивные выпуски доступны только в формате PDF. Но мы
надеемся, что этот факт не умалит в ваших глазах ценности самих
текстов. Ссылку на PDF-файл вы найдете в Слове редактора, предваряющем
каждый номер. Приятного и полезного вам чтения!