"Я - у чужих, но не у себя ли?"

"Я - у чужих, но не у себя ли?"

 

Германия Александра Блока

 

Казалось бы, о чем тут говорить? И откуда вдруг возникла эта тема? Ведь Блок, похоже, никогда не испытывал к Германии каких-либо сильных чувств — ни со знаком плюс, ни со знаком минус, не посвящал ей стихов. Разве что вот это, ироническое, написанное юношей-гимназистом и опубликованное в Cобрании сочинений в «Приложениях»:

 

 

 

ВПЕЧАТЛЕНИЯ РЕЙНА

Рейн — чудесная река,

Хоть не очень широка.

Берега полны вином,

Полон пивом каждый дом,

Замки видны вдалеке,

Немки бродят налегке,

Ждут прекрасных женихов

И гоняют пастухов.

Скалы мрачные висят,

Немцы гадостью дымят,

Лёрлей нежная сидит

И печально так глядит,

Как победная Денкмаль

Кулаком грозит французу

И Термаль пускает в Узу.

 

В отличие, к слову, от своей младшей современницы и горячей поклонницы Марины Цветаевой, в чьих, написанных в разные годы, строках отразилась вся гамма эмоций по отношению к этой стране: от искренней преданности-страсти и беззаветной верности («…Германия — моё безумье! Германия — моя любовь!») до полного неприятия и жесточайшего осуждения в годы фашизма ( «Германия! Позор!... О мания! О мумия величия! Сгоришь, Германия! Безумие, безумие творишь!») Впрочем, последние строки написаны в апреле 1939 года, когда Блока давно уже не было на земле…

А при жизни поэт несколько раз бывал в Германии, но посещал ее то словно в силу необходимости: в юности и молодости, сопровождая мать на лечение, то «мимоездом», после продолжительного путешествия по Италии.

В 1903 году, накануне свадьбы с Любовью Дмитриевной Менделеевой, поэт как-то особенно желчен и раздражен. У мамы обострение болезни сердца, они — на курорте в Бах Наухайме (в русской транскрипции и, соответственно, у Блока — Бад Наугейм. — М.Б.), денег мало, приходится экономить, «записывается каждый пфенниг». Письма от Любы приходят не так регулярно, как хотелось бы, молодой жених скучает и ждет, а тут… «Немцы до такой степени буржуазно скучны на вид, что о них совсем нечего писать. Страна страшно деловая, сухая. Из роз выглядывают серые лица. Пышность деревьев и цветов и плодородие земли точно ни к чему не обязывают», — негодует и жалуется он невесте. Что и говорить, картина малопривлекательная. Досталось от Александра Александровича и аборигенам «сухой» страны. «Нет ни одной хорошей фигуры ни у мужчины, ни у женщины. Женские лица просто на редкость безобразны, вообще нет ни одного красивого лица, мы не встречали по крайней мере…»

Еще одно путешествие Блока, «общеевропейское», было предпринято в 1911 году и включило в себя Германию, Францию, Бельгию и Голландию. В дневнике поэта обозначены города, которые он посетил. Среди немецких: «BerlinHannoverCöln» (так у Блока — М.Б.), с возвращением в Петербург из Берлина. Заметки в дневнике оставлены только о берлинском Музее короля Фридриха („Kaiser-Friedrich Museum“), где Блок перечисляет заинтересовавшие его (понравившиеся) полотна и скульптуру мастеров Средневековья.

Конечно же, первое, что я сделала — это постаралась отыскать и немедленно посетить «свято место». К стыду своему, не слышала я ничего о музее с таким названием. Оказалось, что, действительно, сегодня он зовется иначе: Музей Боде (Bode-Museum). И новое имя получил в 1956 году в честь своего первого директора, много сделавшего для музея и заложившего основу его собрания Вильгельма фон Боде. Масштабное здание в стиле позднего барокко расположено на оконечности Музейного острова, и прямо к его входу ведут два моста через оба рукава реки Шпрее.

Зажав под мышкой том с «Записными книжками» Блока, я устремилась внутрь в поисках шедевров, отмеченных поэтом.

Увы, увы! За сто с лишним лет с тех пор, как он там побывал, экспозиция музея коренным образом изменилась. И события далекой и близкой истории немало тому способствовали. После страшных бомбежек Второй мировой здание музея очень сильно пострадало. В дальнейшем оно перестраивалось и реставрировалось в течение многих лет и в своем теперешнем виде открылось только в октябре 2006 года. В основном здесь представлено собрание скульптур, живописных полотен немного, а имен, названных Блоком, практически нет.

Расстроенная, дважды обойдя залы, я собиралась уже распрощаться с музеем, как вдруг… Запись в дневнике Блока: «3016. В проходе — испанский мастер конца ХVII века. Группа Musizierende Engel — скульптура». Остановилась и замерла. Действительно, ангелы, играющие на разных музыкальных инструментах. Цветная скульптура. И инвентарный номер совпадает — 3016. Признаюсь: сама бы я, бросив взгляд-другой, прошла мимо. Но поэта они чем-то привлекли. Он стоял здесь, рассматривал их. Открытие и откровение.

А в результате путешествия Александра Александровича и Любови Дмитриевны двумя годами раньше, а именно весной и летом 1909 года до нас дошли многочисленные письма поэта к матери из разных итальянских городов, его дневниковые записи, некоторые с зарисовками и стихотворными набросками… Под сильными и переменчивыми впечатлениями от уходящего в века искусства Италии и современной Блоку жизни ее древних городов, он создает большой лирический цикл, озаглавив его «Итальянские стихи». Полные противоречивых настроений и мыслей, они отражают разные состояния души поэта.

 

Жгут раскаленные камни

Мой лихорадочный взгляд.

Дымные ирисы в пламени,

Словно сейчас улетят.

О, безысходность печали,

Знаю тебя наизусть!

В черное небо Италии

Черной душою гляжусь.

 

(Вся эта долгая поездка была предпринята Блоками вскоре после смерти новорожденного сына Любови Дмитриевны, которую поэт очень тяжело переживал. Отсюда и «чернота» его души ).

Ну, а что же о Германии? Немного. Но и это немногое нам интересно и ценно. Одно из первых его впечатлений читаем в письме к матери:

«Меня поразила красота и родственность Германии, ее понятные мне нравы и высокий лиризм, которым все проникнуто. Теперь совершенно ясно, что половина усталости и апатии происходила от того, что в Италии нельзя жить. Это самая нелирическая страна — жизни нет, есть только искусство и древность…» Далее, после нескольких раздраженных пассажей, посвященных образу жизни итальянцев, Блок возвращается к нашей теме:

«Родина Готики — только Германия, страна наиболее близкая России, вечный упрек ей. О, если бы немцы взяли Россию под свою опеку!»

Но настроение поэта переменчиво, как погода в апреле. И уже вечером того же дня он записывает в дневнике:

«Днем писал маме: о, если бы немцы взяли Россию, а теперь, под влиянием сна Пьера («Война и мир»), еще один исход. Все тот же — «народ» — «они» (во сне Пьера и наяву). Может быть, Россия и есть торжество «внутреннего человека», постоянный укор человеку «внешнему».

Судьба России волновала и тревожила поэта на протяжении всей жизни, все, что он видел в Европе, полнилось мыслями о России. Отсюда все его сопоставления, поиски родственности и близости двух стран. Когда во время одного из последних его выступлений из зала попросили прочесть что-нибудь о России, Блок тихо и решительно произнес: «Это всё — о России!“

Существенны для нас и две записи в дневнике поэта. Одна из них, от 29 июня 1909 года в Бад Наухайме, навеяна только что прослушанным им концертом Вагнера и посвящена музыке как искусству. Особой музыкальностью поэт был наделен генетически, она повсюду сквозит в стихах, что много раз отмечали исследователи его творчества. А с музыкой Вагнера у Блока были свои, особые отношения, подробно проанализированные в статье Е. Книпович «Об Александре Блоке. — Мой Вагнер».

Вторая запись, сделанная 2 июля, — впечатления от Кёльна. Здесь Блок неожиданно предстает перед нами как… живописец. Глазами художника он видит и запечатлевает в дневнике город. «Менее прозрачен и прохладен, чем вообще немецкие города. В других — как бы вечное утро. Здесь — подавляют собор и вокзал. Есть точка зрения, с которой они — одно: чудовища, дива мира. Мост через Рейн, верхняя железная дорога. Особенно — вечером — на бледном закате или под месяцем в перистых тучках. Перед собором вертится ослепительный электрический полумесяц — реклама. Рейн…»

Разве не чувствуется здесь острый и наблюдательный взгляд художника? Разве не встает зримо перед нашими глазами все, что Блок передает словом? Впрочем, и музыкальность, и живописность его стихов не раз отмечались специалистами.

Анализировали литературоведы и увлечение Блока романтизмом, в частности, немецким, его интерес к Генриху Гейне. В том же 1909 году, в самом его начале, за несколько месяцев до европейского путешествия, он перевел состоящий из двенадцати стихотворений цикл Гейне под общим заглавием «Опять на родине» («Die Heimkehr»), а позднее, уже в начале двадцатых годов, появились еще несколько переводов.

Назвать, однако, эти переводы большой удачей я затрудняюсь даже при всей своей любви к творчеству поэта.

Что касается прозы, то есть у молодого Блока романтически-символический, полный намеков и загадок отрывок под названием «Девушка розовой двери». Написанный впервые в 1903 году, позднее он был переработан поэтом и в 1906 году вошел в статью, озаглавленную «Девушка розовой калитки и муравьиный царь». Тревожный, мистический и сказочный, вселяет он в душу читателя авторское беспокойство. Создавался отрывок под впечатлением от старинного герцогского замка во Фридберге, расположенном неподалеку от Бад Наухайма, и именно он, этот замок, породил у автора отрывка вопрос, который стал заголовком нашей статьи:

«…Отчего я, русский, чужой германскому наследью, с взглядом, привыкшим к своей равнине, с болью отрешенья от здешнего, для меня только книжного романтизма, не могу отрешиться от него? Я — у чужих, но — не у себя ли?»

Действительно, отчего? Не оттого ли, что Германия, не слишком-то занимавшая мысли и чувства Блока, близка ему кровно? В самом прямом и буквальном смысле этого слова.

 

 

« Сыны отражены в отцах»

 

«Фамилия Александра Александровича Блока — немецкая, — с первой же фразы сообщает Мария Андреевна Бекетова, сестра матери поэта и автор его биографии, написанной вскоре после смерти Блока и неоднократно в дальнейшем переиздававшейся. (Кстати, одно из первых изданий увидело свет в 1922 году в Берлине!). — Его дед по отцу, — продолжает повествовательница, — вел свой род от врача императрицы Елизаветы Петровны, Ивана Леонтьевича Блока, мекленбургского выходца и дворянина… прибывшего в Россию в 1755 году».

Заметим, что Иван Леонтьевич получил свое имя и отчество уже в России. Крещен-то он был 10 октября 1735 года как Иоганн Фридрих и являлся одним из шестерых детей некоего Людвига Блока, служившего фельдшером в крепости Дёмитц на Эльбе. Их мать и законная супруга Людвига — Сузанна Катарина в девичестве Зиль была дочерью пекаря. (Для достоверности информации следует сообщить, что у Людвига имелась также добрачная и, соответственно, внебрачная дочь Мария Луиза, но к нашему повествованию она прямого отношения не имеет).

Итак, папа — фельдшер. Двое из шестерых детей, младшие, тоже решили делать карьеру на медицинском поприще. Два брата — Христиан Людвиг и Иоганн Фридрих, получив медицинское образование, отправились в Россию. Оба стали врачами, хирургами.

Старший, Христиан Людвиг, так и остался холостяком, преподавал анатомию и хирургию в Кронштадте и умер в 1766 году. Младший, Иоганн Фридрих (прапрадед А.А. Блока) в 1784 году был Императорским надворным советником и штабс-хирургом в Измайловском Лейб-гвардии полку. Женат был на лютеранке немецкого происхождения Катарине Виц, именовавшейся в России Екатериной Даниловной. В семье росли пятеро детей: два мальчика и три девочки.

А еще об Иоганне Фридрихе нам известно, что являлся он лейб-хирургом и коллежским советником и «состоял при царице в Царском Селе». Другими словами, «при государыне служил Екатерине», потому что именно она в то время правила Россией.

Все эти сведения имеют важный документальный источник. Как уже говорилось, книга М.А. Бекетовой выдержала несколько переизданий. И вот, предваряя очередное, автор решила проверить себя, уточнить информацию, которая опиралась первоначально в основном на семейные предания. Дотошная повествовательница сделала запрос в Главный архив Мекленбург-Шверина. Полученный ответ не только высветил историю предков поэта, но и развеял сомнения относительно его происхождения. Дело в том, что в среде блоковедов бытовало и такое мнение: Блок — фамилия не немецкая, она вполне может иметь другое происхождение, например, польское… Однако в письме из архива сказано: «От 1754 года до нас дошли оттиски печати Христиана Людвига и Иоганна Фридриха. На обоих была изображена на фоне щита деревянная колода, из которой росла одна ветвь…» Деревянная колода — Block.

 

Имя твое — птица в руке,

Имя твое — льдинка на языке.

Одно-единственное движение губ.

Имя твое — пять букв.

 

В юности, читая эти, посвященные Блоку, цветаевские стихи, я задумывалась: почему пять? Ведь их только четыре. Позже догадалась: особенности орфографии. По дореволюционной норме в конце фамилии «Блок» ставился твердый знак или, точнее, буква «ер». Тогда немецкое и русское правописание имени поэта по количеству знаков были идентичны. Ну, а после языковой реформы исчезли навсегда и «еры» и «яти». А с ними вместе выветрился постепенно из русских книг особый аромат старины…

Но не будем отвлекаться, вернемся к предкам Александра Александровича.

Среди детей Иоганна Фридриха (Ивана Леонтьевича) тоже были медики, а еще юристы и государственные служащие. «Сын его, — рассказывает М.А. Бекетова, — Александр Иванович, занимавший различные придворные должности при Николае I, был особенно взыскан милостями этого царя, который наградил его несколькими имениями в разных уездах Петербургской губернии.

Впоследствии все его огромное состояние распределилось между членами многочисленной семьи, состоявшей из четырех сыновей и четырех дочерей, а до следующего поколения дошло уже в значительно уменьшенном виде».

Лев Александрович, дед поэта, немец по происхождению и российский дворянин в третьем поколении, первым из всех представителей рода женился на русской. Ариадна Александровна Черкасова, дочь новгородского губернатора, была… Какой? По свидетельству М.А. Бекетовой, это «добрая и смиренная мать семейства. Жизнь ее не может быть названа счастливой, так как муж ее отличался нравами ловеласа и был скуповат. Конец своей жизни, после смерти мужа, умершего в психиатрической лечебнице, она провела в семье дочери, среди любимых внучат».

По мнению же Аврил Пайман, филолога-слависта, члена Блоковской комиссии Российской академии наук и автора двухтомной биографии Блока «Ангел и камень», Ариадна Черкасова «была барыней независимой — и материально, и по характеру. Блоки были лютеранами, а дети Ариадны воспитывались в православном вероисповедании».

Но как бы не складывалась жизнь четы, дети от этого брака — уже только наполовину немцы, а на вторую половину — русские.

 

 

ОТЕЦ

 

Первенец и любимец матери, будущий отец поэта, родился в Пскове в 1852 году. Александр Львович личностью был яркой, неординарной, щедро одаренной многими талантами, но с тяжелым и сложным характером. С мрачными проявлениями этого характера очень скоро столкнулась его юная жена, Александра Андреевна, в девичестве Бекетова — мать поэта. Пара распалась еще до появления ребенка на свет, и в дальнейшем родители мальчика жили в разных городах: большая семья Бекетовых, среди которых рос Саша, — в Петербурге и в своем подмосковном имении Шахматово, Александр Львович Блок, профессор государственного права, — в Варшаве, где преподавал в университете.

Периодически Александр Львович приезжал в Петербург повидаться с сыном. Время от времени они обменивались письмами. Саша был неизменно вежлив, обращался к отцу не иначе, чем «милый папа», но… на «Вы».

 

Отец от первых лет сознанья

В душе ребенка оставлял

Тяжелые воспоминанья —

Отца он никогда не знал.

Они встречались лишь случайно,

Живя в различных городах,

Столь чуждые во всех путях

(Быть может, кроме самых тайных), —

 

напишет Блок уже после смерти отца в посвященной ему поэме «Возмездие». Как это ни печально, но именно уход Александра Львовича из жизни стал началом его постижения и открытия собственным сыном.

«Из всего, что я здесь вижу, и через посредство десятков людей, с которыми непрестанно разговариваю, для меня выясняется внутреннее обличье отца — во многом совсем по-новому. Все свидетельствует о благородстве и высоте его духа, о каком-то необыкновенном одиночестве и исключительной крупности натуры… Смерть, как всегда, многое объяснила, многое улучшила и многое лишнее вычеркнула», — пишет он матери из Варшавы после похорон отца.

Судя по разнообразным свидетельствам и воспоминаниям, отец Блока, человек, обладавший многими достоинствами и талантами, постоянно испытывал внутреннюю дисгармонию. Душевные порывы не уживались с холодным разумом, страстная натура — с суровой требовательностью к себе и окружающим. Знавшие его близко утверждали, что был он очень одаренным музыкантом, а его игра на рояле отличалась стихийной страстью, «живым, почти мистическим общением с гармониею если не действительного, то возможного космоса». Будучи профессором Варшавского университета и деканом юридического факультета, научные труды и деловые бумаги он старался писать отточенным литературным языком, занимаясь суровым саморедактированием и стремясь к художественной отделке каждой своей фразы.

Что из этого передалось поэту? Что пришло к нему от родителя «тайными путями», которые он упоминает ? Быть может, музыкальность, смена ритмов в его стихах? Или внутренняя раздвоенность, сметенность? «Боюсь души моей двуликой…», — печально признается он. Понимая трагическую двойственность отца, Александр Александрович остро чувствует ее в себе самом…

Что ж, такими они были — отец и сын, представители уходящего в глубь веков немецкого рода Блоков.

Но мы не можем ограничить наш разговор только темой родственных связей Александра Блока с Германией. Есть у нас и еще один «сюжет для небольшого рассказа». Попытаемся раскрыть его в отдельной главе и назовем ее…

 

 

СОН О ПЕРВОЙ ЛЮБВИ

 

Бад Наухайм

 

Как большинство немецких городков, он в основном двух- и трехэтажный. Сегодня — почти такой же, каким был сто и более лет назад. Парковый ансамбль, состоящий из разных территорий, занимает около двухсот гектаров, на северо-западе плавно сливаясь с лесом. Вековые деревья, среди которых царствуют каштаны и платаны, видели многое и многих. Бад Наухайм — водный курорт, здешняя вода целебна. Ванны, фонтаны, купальни, водопады, ручьи, речушки и пруды — неотъемлемая часть городского пейзажа. Желающих поправить здоровье, в том числе и именитых, здесь всегда хватало. В разное время на курорте побывали такие выдающиеся личности, как Отто Бисмарк и Франклин Рузвельт, Альберт Эйнштейн и Август Бебель, Рихард Штраус и Рабиндранат Тагор. Всеобщий кумир Элвис Пресли проходил здесь службу в армии, и ежегодно в городе проводится фестиваль, ему посвященный.

Что касается Александра Блока, он побывал здесь трижды и роль, которую этот городок сыграл в его судьбе, поэт назвал «мистической». В его «Автобиографии» есть запись:

«… Мне приводилось почему-то каждые шесть лет моей жизни возвращаться в Bad Nauheim (Hessen-Nassau), с которым у меня связаны особенные воспоминания».

Вот о его «особенных воспоминаниях» мы и поговорим. Перенесемся для этого в далекий 1897 год. Юный гимназист Сашура Блок оказался в Бад Наухайме в компании матери и тетки. И в это же самое время сюда приехала действительная статская советница, 38-летняя госпожа Ксения Михайловна Садовская, в девичестве Островская. Приехала подлечить свое сердце, и всегда-то слабое, а сейчас еще подорванное третьими тяжелыми родами.

Они жили на параллельных улицах, в нескольких минутах ходьбы друг от друга. Садовская на вилле Edelweiss, Блок — на вилле Langsdorf.

Встреча неизбежна. Она и произойдет. Но сначала — о героине нашего рассказа.

 

 

Папина дочка

 

Опытная светская дама, мать двух дочерей и сына, имеющая вес и положение в обществе, мужа, товарища (по-нынешнему заместителя) министра торговли и промышленности, огромную квартиру в Санкт-Петербурге и имение под Новороссийском, сейчас, как будто снова проживая год за годом свою жизнь, она опять чувствовала себя девочкой. Любимой папиной дочкой Оксаночкой.

Тогда они жили на Украине, на Херсонщине. Усадьба была маленькая, а семья большая. Концы с концами сводили с трудом. Мама целыми днями в заботах, нервная, издерганная, скупая на ласку. Папа — на службе. Возвращается усталый и как будто виноватый в чем-то. Но, когда смотрит на Оксану, взгляд его теплеет. А уж если та примется напевать украинские песни, аккомпанируя себе на рояле, отец совсем размягчится, потихоньку начнет подпевать.

Голос у Оксаны теплый, глубокий, сильный. Отец и дочь мечтают об одном: она должна поступить в консерваторию, учиться вокалу.

И вот с отличием окончена гимназия. Теперь Ксюшина судьба зависит от одного: удастся ли отцу найти средства на ее дальнейшее обучение, уговорить, убедить суровую и властную мать? Ведь подрастают братья и сестры, их тоже учить надобно.

Удалось. Ксения стала студенткой Петербургской консерватории, она учится как одержимая, ее ждет карьера певицы.

Но… Совсем немного недоучившись, девушка заболевает тяжелым ларингитом. Денег на лечение дочери в Италии и на дальнейшее восстановление ее голоса у семьи нет. С мыслью о карьере певицы приходится проститься навсегда.

Отрыдав положенное время, Ксения замкнулась в себе. Никого не хотелось видеть, не верилось ни во что хорошее. Но молодость на то и молодость, что рано или поздно побеждает сплин. Да и друзья Ксюшу не забывали. Расставшись с мечтой о большой сцене, она снова, несмотря на запреты врачей, потихоньку начинает петь на домашних музыкальных вечерах, участвовать в самодеятельных спектаклях.

И еще, будто специально изводя себя, она ездит в оперу.

Осенью в Мариинке давали серию опер модного в то время Вагнера. На один из спектаклей Ксению сопровождал бывший доцент Новороссийского университета, а в те поры юрист международного торгового права, товарищ министра Владимир Степанович Садовский.

Он богат. Знатен. Положителен. И — безумно влюблен.

Она мечтает вырваться из нищеты и убожества, не зависеть больше от родителей, окунуться в новую, иную, интересную жизнь.

Он сделал предложение руки и сердца.

Она приняла его.

Так решилась ее судьба.

 

 

Она в отсутствии любви

 

Все хорошо, — говорила она себе, — все хорошо! Но, Господи, как нестерпимо… спокойно, однообразно… Как скучно!

А дети! — давила она свой ропот. — У тебя же дети!

Детей она любила, занималась ими в меру сил, но в доме появлялись сначала кормилицы, затем няньки, позже — гувернантки. Посвятить, отдать всю себя целиком детям Ксении не удавалось. Да и не требовалось.

Погруженная в свои невеселые мысли, она бродила по одному из парков Бад Наухайма и не замечала заинтересованных взглядов мужчин, не вслушивалась в разноязыкий говор гуляющих. Звуки русской речи вернули ее к действительности. Неподалеку показались две дамы, примерно ее лет, в сопровождении юного гимназиста. Стройный, светлоглазый, с вьющимися волосами и томиком стихов под мышкой, в другой руке он нес дамские зонтики и плед.

Сколько ему? Шестнадцать? Семнадцать?

«Знакомство состоялось в каком-то уютном местечке парка, где продавалась простокваша. Когда все перезнакомились и уселись за примитивный столик со своей простоквашей, Ксения Михайловна спросила кокетливым тоном: «Отчего же молодой человек ничего не говорит?» А молодой человек в гимназической блузе был до того смущен и очарован этой женщиной, что потерял всякую способность к разговорам». Так опишет потом эту встречу М.А. Бекетова, которая чуть раньше с некоторым налетом раздражения констатировала: «Ныл, капризничал, мучил меня и маму». Это — о настроении юного Саши. А тут…

Ксения Михайловна заговорила с ним первая.

Пожалуй, легкий курортный романчик не смутил бы ее. Но, помилуй Бог, не с юношей же, почти мальчиком, который по возрасту мог быть ее сыном!

Однако Амур уже пустил свои стрелы, и те попали в цель.

Для молодого человека курортный роман обернулся первой в его жизни любовью. Для дамы, как показало время, — единственной любовью всей жизни.

 

 

В лучах безжизненной луны

 

С ужасом и замиранием сердца мать и тетка наблюдали, как стремительно меняется их Сашура, всегда такой родной и домашний.

Тонкая, интеллигентная профессорская дочь, творческая нервная натура, не обретя счастья в браке, Александра Андреевна, мать Блока, всю себя отдавала сыну. Он был опорой и смыслом ее жизни, она для него — самым родным человеком, близким другом. Казалось, так будет всегда. И вдруг… Привычный мир зашатался, готовый рухнуть. Ее дорогого Сашуру, ее мальчика нельзя было узнать.

Мария Андреевна Бекетова запишет позже в дневник: «Он, ухаживая за ней, пропадал, бросал нас, был неумолим и эгоистичен. Она помыкала им, кокетничала, вела себя дрянно, бездушно и недостойно».

Возможно, и была своя правда в словах обиженной и возмущенной тетушки. Но, думается, неадекватность поведения Ксении Михайловны происходила от ее собственных внутренних метаний. Она — солидная, хоть и не старая еще, мать семейства, а рядом — гимназист, полуребенок! Невозможно!

Но гимназист был настойчив. Ухаживал хоть и неумело, но отчаянно и трогательно. Ходил за ней тенью. Дарил цветы.

Она отказывалась принимать их, возвращала букеты. Он оставлял цветы рядом с ее дверью и, уже зная ее вкусы, ее страсть к музыке, бежал покупать билеты в концерт. Она эти билеты рвала…

Но его юный пыл, настойчивость, преданность пядь за пядью отвоевывали территорию ее души.

И вот они уже вместе совершают прогулки, пьют вечерами чай в ее комнате. Он катает даму своего сердца в лодке, и их тени слабо отражаются в глади пруда. «Чем больше я тебя вижу, Оксана, тем больше во мне пробуждается то чувство, которое объяснить одним словом нельзя: в нем есть и радость, и грусть, а больше всего горячей искренней любви», — записывает Блок в дневнике.

Какая женщина устоит перед такой страстью, нежностью, искренностью? Настал момент, когда их свидания перестали быть только романтическими.

Шквал чувств, захвативших юношу, вызвал прилив поэтического вдохновения. Более трехсот стихотворений написал Блок в этот период. Некоторые из них адресованы непосредственно его тогдашней богине, в посвящении стоят ее инициалы — «К.М.С». Стихи юного Сашуры пока еще беспомощны и вторичны. Зато бесконечно правдивы.

Тем временем мать и тетка день ото дня приходили все в большее волнение: мальчик окончательно отбился от рук, ночи напролет пребывает неизвестно где (зато известно, с кем!), возвращается под утро, взволнованный, бледный, с горящим или, наоборот, затуманенным взором. Что-то строчит в тетрадку, а написанного никому не показывает.

Попытка Александры Андреевны поговорить с «совратительницей», «перезрелой кокеткой», поставить ее на место успеха не имела. Оставалось надеяться, что скорая разлука влюбленных все расставит на свои места: с глаз долой, как известно, из сердца вон.

Но не тут-то было.

 

 

Боюсь души моей двуликой

 

Казалось, курортный роман наконец-то благополучно завершен. Мальчик снова в Шахматово, в кругу семьи. Он повзрослел, обрел опыт общения с женщиной, что и неплохо в его возрасте. Он опять рядом, понятный, родной, открытый…

А между влюбленными той порой завязывается тайная переписка. «13 июля 1897 года. Ухожу от всех и думаю о том, как бы побыстрее попасть в Петербург, ни на что не обращаю внимания и вспоминаю о тех блаженных минутах, которые я провел с Тобой, моё Божество…»

Тоскует, мечтает о встрече с возлюбленным и Ксения. Когда же, когда наконец?!

Они увиделись лишь через восемь месяцев после возвращения Садовской в Петербург. Для влюбленной женщины — целая вечность!

Многие современники отмечали особую черту Блока: его беспощадную, в том числе и к самому себе, правдивость и честность.

 

Боюсь души моей двуликой

И осторожно хороню

Свой образ, дьявольский и дикий,

В сию священную броню, —

 

напишет он позже.

 

Поэт довольно рано ощутил свою душевную раздвоенность, метания между страстью и скукой. У него было свое особое отношение к любви, он делил ее на святую, чистую и высокую, которой следует трепетно поклоняться, и на продажную, плотскую, низкую. В одном из писем Садовской на последнем этапе их затухающего романа он признается: «Глубокоуважаемая Ксения Михайловна. (И это после «Оксаны», «розы», «Богини» и проч. — М.Б.). Я глубоко понимаю, чувствую и верю. Прощенья я не прошу, потому что нельзя просить его… Было, конечно то, что очень трудно объяснить, зная даже мою отвратительную натуру. Я сам не берусь объяснить этого «психологического» явления. Со мной бывает вот что: я — весь страсть, обожание, самое полное и самое чистое; вдруг все проходит — является скука, апатия (мне незачем рисоваться), а иногда отчаянная беспредметная тоска…»

Но до этого были еще встречи в гостиничных номерах и дешевых меблированных комнатах, многочасовые катания в каретах с зашторенными окнами, уединенные прогулки в глухих уголках парков. И — письма. Совсем другие. Нежные, восторженные…

«Неужели Ты, моя лучезарная звезда, мой Бог, мое счастье и надежда, можешь думать, что я покину тебя когда-нибудь?.. Ведь это значило бы похоронить все лучшие стремления, отдать всю жизнь действительной, скучной жизни…»

О да, она-то, женщина с опытом, очень даже могла об этом думать! Думать с болью и тоской. Да разве зрелость может объяснить себя молодости?

Ксения страдает, разрываясь между домом и часто болеющими детьми и тем единственным, в ком сосредоточено все ее женское счастье-горе. Страхи, тревоги, муки совести — все смешалось в ее бедной больной голове. Она то упрекает возлюбленного в холодности, то вспоминает о супружеском долге и морали. Нечастые встречи и переписка еще продолжаются, но постепенно сводятся к бесконечным упрекам, ссорам, выяснению отношений и мольбам о прощении.

Приблизило их разрыв и еще одно немаловажное обстоятельство — в жизни Блока появилась Любовь Дмитриевна Менделеева, которая впоследствии стала его женой. Новое сильное чувство захлестнуло молодого человека.

Разрыв с первой возлюбленной еще не произошел, но уже маячит на горизонте, и Блок всячески старается облегчить его, разъяснить Ксении ошибочность их отношений. В стихах, датированных 23 августа 1899 года и адресованных К.М.С., он пишет:

 

Помнишь ли город тревожный,

Синюю дымку вдали?

Этой дорогою ложной

Мы безрассудно пошли…

 

И все же Блоку, уже вступившему на путь новых отношений, новой любви, совсем не просто разорвать все нити, связывавшие его с Садовской. Сейчас он посвящает стихи Любе, пытаясь в них откреститься от былого:

 

Что из того, что на груди портрет

Любовницы, давно уже забытой,

Теперь ношу; ведь в сердце мысли нет

О том, что было — и во тьме сокрыто.

 

Или вот еще:

 

Помните счастье: давно отлетело

Грустное счастье на быстрых крылах…

 

Между Садовской и Блоком происходит последнее объяснение в письмах, где она, проклиная судьбу за встречу с Александром, пытается, однако, еще раз вернуть, пережить былое, робко приглашая возлюбленного снова вместе приехать в Бад Наухайм…

Нет и нет! Александр уже любит другую! Он решительно отказывается, отталкивает от себя искушение. Но, как выяснится позже, не навсегда…

 

 

Жизнь давно сожжена и рассказана…

 

Как я уже упоминала, в 1909 году, после долгого путешествия по Италии, Блок с супругой снова приезжают в Бад Наухайм. Оба они за прошедшие годы совместной жизни очень много пережили и перестрадали. Позади у каждого цепь измен и прощений, ссор и разлук, разрывов и возвращений к разбитому корыту.

В творческом отношении Александр Александрович тоже сильно изменился. Это уже совсем другой поэт. Не юный, начинающий стихотворец — признанный мэтр, виртуозно владеющий словом.

И вот он опять там, где был безмятежно счастлив. Блок бродит по знакомым аллеям, прислушивается к легкому шуму ветра в ветвях, видит дом, где жила Она. Воспоминания обрушиваются на него лавиной. Словно наяву чувствует на себе поэт взгляд бездонных синих глаз, слышит теплые гортанные звуки голоса своей «хохлушки Ксюши», ощущает знакомый аромат ее духов. Здесь и сейчас образ Ксении почти реален, светел и нежен. Он взывает к лучшему в натуре Александра. Так рождается цикл из восьми стихотворений «Через двенадцать лет», одна из признанных всеми жемчужин любовной лирики Блока. 23 марта 1910 года он пишет:

 

Жизнь давно сожжена и рассказана,

Только первая снится любовь,

Как бесценный ларец перевязана

Накрест лентою алой, как кровь.

И когда в тишине моей горницы

Под лампадой томлюсь от обид

Синий призрак умершей любовницы

Над кадилом мечтаний сквозит.

 

Это — последнее стихотворение цикла, заслуженно считающееся многими специалистами его вершиной. Написано оно было после того, как до поэта дошла весть о смерти Ксении Садовской.

Но, как выяснится впоследствии, известие о смерти К.М.С. оказалось… несколько преждевременным. Она продолжала жить в одном городе с Блоком, никогда и нигде больше не встречая его.

После того как в 1916 году супруг Ксении Михайловны, тайный советник Владимир Садовский по причине пошатнувшегося здоровья был вынужден подать в отставку, материальное положение семьи резко ухудшилось. А дальше в их жизнь вторглись всем нам хорошо известные исторические события: революция, разруха, голод, кровавые ужасы Гражданской войны. В 1919 году муж Ксении Михайловны скончался. Похоронив его, она осталась в холодном, голодном и разоренном Петрограде совсем одна. Дети к тому времени давно покинули родительский кров, разлетелись кто куда. У каждого из них была своя семья. У постаревшей, слабой и нездоровой женщины практически не было шансов выжить в Питере. Пришлось пробираться на юг, к детям.

Одному Богу известно, чего стоило ей это путешествие в поездах, плотно забитых всякого рода людом, в вагонах, где кишмя кишели вши, царствовали грязь и болезни. Она выискивала в полях несжатые колоски, чтобы не умереть с голоду, просила милостыню. А ведь было ей в то время уже 60…

В Одессу, где жил ее сын, Ксения попала уже с явными признаками тяжелой душевной болезни и вскоре оказалась в лечебнице.

Молодой врач, лечивший ее, был потомственным интеллигентом, боготворившим Блока. Он постоянно носил с собой томик его стихов, многие знал наизусть. И вот, изучая как-то карту одной из своих пациенток, обратил внимание на полное совпадение ее инициалов с инициалами героини блоковских стихов.

А что если?.. Да нет, никак невозможно! Слишком разителен контраст между воспетой Блоком синеокой сиреной и раздавленной страшной жизнью старухой с дрожащими руками и вибрирующим голосом. Но когда в их разговоре с Садовской прозвучало имя Александра Блока, в потускневшем взгляде женщины проступило нечто, развеявшее всякие сомнения врача. Зарыдав, больная подтвердила тождество.

Выяснилось, что о большей части посвященных ей стихов бедная женщина не имела ни малейшего понятия. Можно только представить ее реакцию, когда молодой восторженный доктор стал читать их ей наизусть.

Так и не выйдя из больницы, в 1925 году Ксения Михайловна Садовская покинула этот мир. После смерти среди ее немногочисленных вещей была обнаружена тонкая связка писем четвертьвековой давности. Все эти тяжелые, бурные годы она бережно хранила их как самую большую драгоценность. Александра Блока, любовь всей своей жизни, она пережила на четыре года.

А немецкий курортный городок Бад Наухайм и по сей день помнит их обоих — красивых, влюбленных, молодых…

 


Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская