Мой католический ангел

Мой католический ангел

Статья в формате PDF

 

К годовщине смерти Ирины Алексеевны Иловайской-Альберти

 

У каждого журналиста бывают встречи с интересными, замечательными, удивительными людьми — такова приятная особенность профессии. Но люди, способные вызвать сильные эмоциональные всплески, скорректировать или вообще изменить мироощущение и нравственные основы, встречаются редко. Мне повезло, и для меня таким человеком стала Ирина Иловайская.

В пору нашего знакомства я был студентом четвертого курса МГУ, а она основала христианскую радиостанцию в стенах нашего факультета журналистики и попутно подыскивала молодых сотрудников. Находясь в счастливом возрасте ниспровергателя былых авторитетов и старого порядка вещей, я не слишком интересовался личностью этой пожилой женщины с аристократическими манерами и голосом. Да я и не понимал, что, вероятнее всего, так говорили, улыбались, жестикулировали grande dames ушедшей России незнакомок и легкого дыхания, той, которая сохранилась в изгнании, несмотря на все потрясения XX века. Невдомек мне было, что глазами Ирины Алексеевны на меня смотрит кто-то более важный, чем идейный вдохновитель и спонсор радиостанции и Центра христианской печати и информации св. апостола Павла на третьем этаже факультета.

 

Иерархи и адепты

Сразу скажу: мне все равно, что говорили и писали о главном редакторе парижской газеты «Русская мысль» иерархи и адепты РПЦ. Даже духовные лица в земной ипостаси могут ошибаться. Не судите, да не судимы будете. Обвинения звучали серьезные – ересь, идеологическая диверсия в пользу латинской веры, дискредитация православия, пропаганда чуждых русскому народу ценностей. Тогдашний Патриарх Московский и Всея Руси Алексий II считал деятельность Иловайской антицерковной и утверждал: «Явно прослеживается главная цель – внедрение в сознание людей недоверия к церковной иерархии, отторжение от нее как можно большего числа людей… Они пытаются прикрывать это призывами к обновлению Церкви, к очищению ее от недостатков…» Жаль, что «недоверие к церковной иерархии» в последние годы лишь усиливается, и не только из-за пресловутых «часов патриарха». Хотя Ирина Алексеевна ушла из земной жизни еще 4 апреля 2000 года.

Это отношение сверху. А вот снизу, в виде «Обращения московского духовенства» к Алексию II: «Составители передач этого радиоканала постоянно заявляют, что радиопрограммы составляются православными и католиками с целью лучшего ознакомления с вероучением и жизнью обеих Церквей-«сестер». Однако в целом передачи носят католический характер: сообщаются последние новости из Ватикана, рассказывается о католических праздниках и святых, делаются обзоры папских энциклик». Забегая вперед, уточню: в парижском экуменическом центре св. Георгия, где я жил два года подряд, монахи иезуитского ордена точно так же рассказывали пастве о православных праздниках и святых, составляли обзоры патриарших окружных посланий и даже служили литургии.

Хотя Ирина Алексеевна говорила со мной на религиозную тему единственный раз, незадолго до своей кончины, выводы я сделал постфактум, став взрослее. Всей биографией она иллюстрировала экуменизм – то, к чему стремилась и ради чего жила. Родилась в семье белых эмигрантов в тогдашнем Королевстве сербов, хорватов и словенцев, была духовной дочерью знаменитого православного философа и богослова Георгия Флоровского. Вышла замуж за итальянского аристократа Эдгардо Джорджи-Альберти, приняла католицизм, крестила по римскому обряду обоих детей. Этот житейский факт твердые сторонники догматов РПЦ интерпретировали не иначе, как вероотступничество.

Ересью они же воспринимали любые позитивные упоминания о папском престоле, что усугублялось личным знакомством Иловайской с Иоанном Павлом II. Список грехов, с которым ее ждали на исповеди, весьма обширен.

Работа секретарем Солженицына в 1970-е. Организация вещания на СССР из Парижа экуменической радиостанции «Благовест» в конце 1980-х. Раскаяние перед Польшей в день 75-летия Иоанна Павла II: «В этот день, ознаменованный печатью милосердия Божия и благодати Его, я хочу как русская просить у моих польских братьев прощения». Сотрудничество с католическим «Фондом помощи церкви в беде». Редактирование «Русской мысли», привлечение таких авторов, как православные экуменисты и модернисты Георгий Кочетков, Дмитрий Багин, Андрей Крекшин, Александр Борисов, Александр Свиридов. Работа аудитором «Европейского синода» по назначению Папы Римского.

В свою очередь, известный деятель эмигрантских кругов и переводчик Мандельштама Никита Струве считал Иловайскую сотрудником ЦРУ. Другие бдительные русские парижане (например, диссидент Александр Гинзбург), наоборот, подозревали ее в чрезмерно лояльном отношении к людям, предположительно и вероятно работающим на КГБ. Сменившая Иловайскую на посту главного редактора «Русской мысли» Ирина Кривова говорила об одном из авторов газеты Александре Свиридове: «Мы были парализованы тем, что отец Иоанн пользовался особым доверием Ирины Алексеевны, но мы не скрывали от нее сомнений в его деловых и человеческих качествах. Мы протестовали против материалов, которые он публиковал на религиозных страницах».

Взаимоисключающие обвинения для меня говорят об одном: Ирина Иловайская-Альберти была выдающимся человеком.

 

Диссиденты

Почему из всей группы в 20-25 четверокурсников, пришедших пробоваться на сотрудничество с радиостанцией (каникулы в Париже не артикулировались, но подразумевались), она выбрала именно меня – могу только предполагать. В тот момент я стал стажером еженедельника «Московские новости» в отделе межнациональных отношений и политики. В Чечне разгоралась полномасштабная война, и я, имея опыт стрингерских поездок в зоны вооруженных конфликтов в Нагорном Карабахе и Таджикистане, постепенно стал основным летописцем и наблюдателем газеты и ее миллионной в тот период аудитории. В группе я оказался один такой, хотя на курсе нас было несколько.

Ирина Алексеевна беседовала со студентами вместе с Александром, или попросту Аликом Гинзбургом. Узнав, чем я занимаюсь в свободное от учебы время, а журфак при Ясене Засурском славился либеральными порядками в посещениях, он с любопытством взглянул на меня, потом что-то сказал Иловайской, а она кивнула. Конечно, я не знал и того, что передо мной первый (нелегальный) издатель Иосифа Бродского, соучредитель Московской Хельсинкской группы, «зэк в третьем поколении», обмененный в США на двух советских шпионов. Я видел щуплого, пожилого, небрежно одетого дядьку в сильных очках и со следами былых возлияний.

Россия скатывалась во тьму первой чеченской войны, а я стал штатным корреспондентом «МН». На Северный Кавказ начальство отправляло меня уже с уверенностью, что получит приличный репортаж и множество сопутствующей информации. Мобильная связь только зарождалась, до наступления эры интернета оставались годы, поэтому каждый энергичный и сообразительный репортер на месте событий ценился на вес золота. Друзья, занимавшиеся стрингерством, зарабатывали огромные деньги в твердой валюте, продавая видеоматериалы западным телекомпаниям, а я утверждался в авторитетной в тот период газете. В течение учебного года написал для «Русской мысли» несколько материалов по сопутствующей фактуре, которая не вошла в репортажи в «Московских новостях». Ирина Алексеевна благодарила меня в своей неизменной манере – сдержанно и благородно. И подкрепляла благодарность долларовыми гонорарами, периодически приезжая из Парижа.

Я стал следить за ее газетой, искать в киосках или брать в Центре христианской информации и печати. Меня ожидал конфуз: тексты принимались регулярно, деньги платились немалые, но никаких публикаций не было. Удивление, неловкость, стыд, выдумывание нелепых объяснений – все это я ощущал в первый год сотрудничества с «РМ». Собравшись с духом, спросил в ее очередной приезд в Москву: «Почему вы не печатаете меня? А как же…» Ирина Алексеевна посмотрела на меня с легкой улыбкой: «Не беспокойтесь, вы честно заработали свои гонорары, поскольку у вас интересная информация, и я ее использую в других материалах». Ответ до конца не удовлетворил, но морально стало легче.

Сейчас я думаю, что причина была другая. Ведь кого в эмигрантской среде – читателей парижской русскоязычной газеты, могли интересовать частные истории боевиков и мирных жителей Чечни? Какое им дело до различных случаев героизма, низости, самоотверженности, предательств, несчастий или чудесных спасений – всего того, что в изобилии случается на войне, и о чем я писал в «РМ»? Скорее всего, Ирина Алексеевна просто покровительствовала мне — в том самом духе России кавалергардов и «Гаудеамуса». Не опека, которая зачастую бывает эгоистичной, не материнский инстинкт, что заложен природой, а именно осознанное, бескорыстное покровительство по-христиански. Говорить с ней о Боге время еще не пришло.

А после третьего курса она пригласила меня на стажировку в Париж.

Первая поездка за границу, и сразу в столицу мира! Я бродил с книжками Эрнеста Хемингуэя «Праздник, который всегда с тобой» и Робера Сабатье «Шведские спички», заглядывал в кафе «Ротонда» и искал улочку Лаба, неподалеку от бульвара Рошешуар. Поднимался на Эйфелеву башню, катался на теплоходике по Сене, разглядывал улыбку Лизы Джокондо на картине Леонардо в Лувре и гроб Наполеона Бонапарта во Дворце инвалидов, перекусывал арабской шавармой в Латинском квартале, болел за «Пари Сен-Жермен» на легендарном, еще не снесенном стадионе «Парк де Пренс». Ирина Алексеевна обеспечила меня комнатой в иезуитском центре св. Георгия и карманными деньгами, а в конце стажировки выплатила 5 тысяч франков. То есть тысячу долларов, что в реалиях 1995 года было огромной суммой.

Тогда же я присмотрелся к внутренней жизни редакции «Русской мысли», располагавшейся на фешенебельной улице Фобур Сент-Оноре с дорогими ювелирными магазинами, рядом с площадью Звезды и Триумфальной аркой. Фронт работ и должности сотрудников были мне непонятны. Выше я приводил цитату Ирины Кривовой. На самом деле, сомнения в деловых и человеческих качествах возникали в отношении нее, да и многих других работников. С утра до вечера работали только Ирина Алексеевна и еще пара корректоров, да и те – лишь перед выпуском. В день выхода очередного номера и еще день спустя редакция пустела. Ирина Алексеевна была вынуждена сама планировать номер, работать с авторами, редактировать множество текстов, писать свои материалы, придумывать темы и их подачу, еще и выезжала на издательские и представительские мероприятия. Что делали заместители главреда Кривова и ее муж Андрей, большинство других сотрудников, мне так и не открылось за два продолжительных пребывания в газете в 1995-м и 1996-м годах.

Обычный редакционный шум возникал в двух случаях – накануне выпуска и в обеденный перерыв. В первом случае этот шум во многом казался искусственным: поспорили корректоры из-за запятой, закатывают глаза, хватаются за сердце. Во втором случае сотрудники набивались в кухню-столовую, ели принесенное с собой или купленное за счет издателя, шутили, веселились. Заходил Алик Гинзбург, зачастую с запахом алкоголя – он сидел в отдельном кабинете с Андреем Кривовым. Моей скромной персоной больше не интересовался. Возможно, вот почему.

В парижских эмигрантских кругах (не тех дворянских, откуда происходила Ирина Алексеевна, а диссидентско-экономических) бонтонным признаком считалось видеть везде агентов КГБ / ФСБ, подозревать происки и провокации Москвы. Все по Довлатову: «Явишься, займешь пятерку – вовремя несешь обратно. Странно, думаю, не иначе как подослали». В книге советского диссидента Сергея Григорьянца «Гласность и свобода. Воспоминание о событиях 1987–2004 года» есть глава «Конец «Русской мысли», а в ней характерный эпизод.

Дело в том, что я появился в «РМ» в начальный период острого финансового кризиса, в том числе по объективным причинам. СССР канул в Лету, границы открылись, газета потеряла практически монопольное положение голоса свободной России и поддержку многих международных фондов. Возможно, положение спасли бы радикальный перезапуск и ребрендинг, встраивание в систему русскоязычных медиа, переход на рыночные принципы, поиск нового читателя. И очевидно, что Ирина Алексеевна со своими четкими моральными принципами и сформированным христианским мировоззрением не могла броситься в пучину коммерческих СМИ. Она сделала все, чтобы спасти газету в рамках своего понимания миссии свободной журналистики.

Отдала средства газеты в трастовое управление собственному зятю Аринголи, до той поры успешному девелоперу, а он совершил ряд ошибок, и деньги были потеряны. Еще она привлекла спонсора – владельца кипрского оффшора Клода Милана. Григорьянц пишет, что уволенный за профнепригодность Алик Гинзбург обвинял Милана в работе на КГБ / ФСБ. «…Алик тут же сделал вывод, что зависимость Ирины Алексеевны от Московской патриархии возрастает, а патриархия – это КГБ, и Ирина Алексеевна превратила «Русскую мысль» в орган КГБ, и только поэтому Алик и Арина (его супруга – Д.Б.), которые этому сопротивлялись, были уволены. Но я знал, что для увольнения Алика и Арины были другие причины, вполне финансовые и рабочие…» Возмущенный Гинзбург подавал в суд, устраивал пикеты под окнами редакции, писал оскорбительные письма, перетащил на свою сторону диссидентов типа Сергея Ковалева и Ларисы Богораз, в результате чего в московских газетах стали появляться статьи против «синьоры Альберти». Так что не исключаю, что Гинзбург и меня мог подозревать в работе на КГБ.

Причина столь вопиющей неблагодарности (Иловайская вытащила Гинзбурга из пьяного болота в Вашингтоне, помогла с дорогостоящей операцией в Париже, платила незаслуженно большую зарплату) и эгоизма, видимо, в возвращении Алика в объятия Бахуса. Но и отношение Ирины Алексеевны к сотрудникам сыграло свою роль.

Я слышал, как они постоянно говорят о деньгах, видел, как держатся за свои места под парижским солнцем, любят жизнь обеспеченных буржуа, воспринимают каждое новое лицо как конкурента на истончающийся круассан, пренебрежительны к нищей в те годы родине. Постоянные отлучки Ирины Алексеевны в Россию вызывали у них перешептывания, о возвращении домой не могло идти и речи. Как в старом анекдоте: хоть тушкой, хоть чучелом, но – в Париже. В этом озерце с тихими омутами лишь поверхность рябила, а что происходило на глубине, я и знать не хотел. Почему же Ирина Алексеевна содержала штат этих бездельников?

Потому же, почему покровительствовала мне. Только если в моем случае был аванс, то там – своеобразная пенсия. Гинзбург отсидел по статьям за антисоветскую деятельность восемь лет, его судьба была предметом переговоров на высшем уровне между СССР и США. Кривова уволили с работы из НИИ школ министерства просвещения РСФСР, неоднократно арестовывали, исключили из комсомола. Его жена Ирина попадала под арест уже в разгар перестройки. Почти вся редакция «РМ» состояла из таких заслуженных пострадавших от советской власти. Проблема в том, что они и сами, похоже, считали, что заработали синекуру всей своей славной биографией. А Ирина Алексеевна смогла поддержать их иллюзии не очень долго: приближался XXI век.

 

Иезуиты

До получения диплома я продолжил писать в «РМ» по заказу главного редактора. Более того, открыв мне прекрасный Париж, Ирина Алексеевна открывала и Россию, отправляя меня в командировки то в Нижний Новгород, то во Владивосток по старой схеме – статья и гонорар есть, публикаций нет. По окончании университета, осенью, я вновь оказался в городе, который стоит мессы. На этот раз Ирина Алексеевна отпускала меня на неделю в не менее чудесную Барселону, хотя я по-прежнему считался практикантом редакции и по идее должен был ходить в присутствие каждый день.

Общаться с ней удавалось редко, на бегу, зато я ближе узнал пожилых отцов-иезуитов, у которых жил в экуменическом центре св. Георгия. Не вдаваясь в вопросы веры, скажу: мне жаль, что само слово «иезуит» имеет в русском языке негативные коннотации. Это несправедливое восприятие их деятельности и даже клевета. Настоятелем центра был спокойный, сдержанный отец Рене Марешаль. Библиотекой заведовал добродушный, немного забавный отец Франсуа в круглых очках, часто восклицавший: «О-ля-ля!». Научной работой и деловой перепиской ведал крупный, немногословный отец Игор. В соответствии со своим именем он считался любителем вкусно поесть. Pere Igor фонетически сливается с Perigord, а жители исторической области Перигор на юго-западе страны славятся гурманством. Хотя кто во Франции не гурман? Еще один специалист по богословию – отец Андре, высокий, длинноволосый, но с большими залысинами мужчина, казался мне самым интересным.

Во-первых, он неплохо говорил по-русски (лучше, чем даже отец Рене). Во-вторых, был единственным иностранцем – австрийцем. Соответственно, я мог называть его отцом Андреасом. В-третьих, в молодости он воевал на восточном фронте в армии фельдмаршала Паулюса. Пережил ужасную мясорубку Сталинграда, умирал от голода и холода в окружении доблестных советских войск и плен воспринял как избавление. Там-то, на Урале, с ним что-то произошло. О своем приходе к Богу отец Андре не говорил, упомянул только, что это было в плену. Охотнее рассказал, как открыл для себя Достоевского.

В лагере в его руки попала затрепанная книжка «Бедные люди». Знать хоть немного русский для пленных немцев было вопросом выживания, и Андреас принялся учить язык победителей по этой печальной повести про Макара Девушкина. Удивительно, что написанное он в итоге начал понимать без чьей-либо помощи, а на слух – внимательно прислушиваясь к распоряжениям конвойных солдат. И однажды крикнул офицеру фразу Вареньки: «Ради меня, голубчик мой, не губите себя и меня не губите!» Суровый офицер НКВД поразился: «Как ты сказал? Повтори!»

Отец Андре вспоминал плен лишь однажды, когда угощал меня каким-то особо ценным вином, и мы выпили всю бутылку. Хочется верить, что советские офицеры не мстили поверженному врагу. А тот, в уральском лагере, услышав от тощего оборванного немца слова Федора Михайловича, выделил его из общей массы, стал относиться добрее, может, даже подкармливать… Вернувшись в Австрию, отец Андре ушел из мирской жизни и продолжил читать русскую литературу. Резюмировал свой рассказ за бокалом так: «Библия и Достоевский – вот мои интересы». Я думаю, что специалист по Достоевскому не может не любить Россию.

Если иерархи РПЦ считали Ирину Алексеевну агентом влияния Ватикана, то иезуиты в парижском центре св. Георгия с большим интересом и симпатией относились к православию. Отец Рене с гордостью сказал мне: «Я рукоположен в сан и могу служить литургии». При центре был единственный небольшой храм – православный. Я видел, как на праздники отец Рене надевал рясу, ризы, клобук, большой восьмиконечный крест и заходил в церковь. Созывал обитателей центра на ужин шутливым возгласом по-русски: «Православные!» Иногда вместе с ним служил и приезжавший из Москвы настоятель храма Космы и Дамиана Александр Борисов. Но никто никогда не заговаривал со мной на духовные темы, тем более, не сравнивал две ветви христианства. Лишь однажды отец Франсуа сказал о чем-то: «О, это же тайна! У иезуитов сплошные тайны, о-ля-ля».

 

Напоследок

Последний раз я видел Ирину Алексеевну в феврале 2000 года в Центре св. апостола Павла на журфаке МГУ. Я был в очень плохом состоянии: с момента моего освобождения из трехмесячного плена чеченских бандитов и работорговцев прошло несколько недель, и я не знал, как и зачем жить дальше. Ирина Алексеевна звонила мне несколько раз домой, звала на встречу и, наконец, вытащила из берлоги, куда я забился, не желая никого видеть и слышать. Даже родственников, признаться, терпел с трудом. Не мог есть, пить, смотреть телевизор или ходить по улицам, а только читал один и тот же томик стихов Лермонтова.

И вот тогда она заговорила со мной о Боге.

Детали нашего разговора вспоминать нет нужды, важнее результат. В «Московских новостях» применили своеобразную терапию для своего корреспондента, попавшего в фатальную передрягу в служебной командировке, то есть на работе. Терапия заключалась в двухнедельном пребывании в зашарпанном дешевеньком санатории в Подмосковье и торжественном вручении трехмесячной зарплаты без штрафов (но с аккуратными вычетами по служебному кредиту). Судя по всему, решено было сделать вид, что ничего не случилось, я должен работать как ни в чем ни бывало, а послабления в нагрузке полагались первые несколько месяцев. Забыть собственный расстрел и кандалы в трясущемся под бомбами сарае я обязан был радикально и стремительно, чтобы не заподозрили в спекуляциях.

Ирина Алексеевна считала по-другому. После той долгой беседы мы общались еще пару раз по телефону, а спустя два месяца она скончалась. Я пытался смотреть на мир ее глазами, представлял, как бы она и отцы-иезуиты отнеслись к одной ситуации, другой. Вспоминал их слова, жесты, мимику, мысли, дела. Стал понимать, как и зачем жить дальше. Зерна, посеянные Ириной Алексеевной, проросли. Я уверен, что ее душа находится среди других праведников, и неважно, попав туда через католическое чистилище или по-православному напрямую.


Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская
24 октября 2012

Дорогие друзья!

Приносим свои извинения в связи с задержкой публикаций на сайте в связи с техническим сбоем.

Мы делаем всё возможное!

15 марта 2010

15 марта пришла весть горькая и страшная — не стало Татьяны Владимировны Загорской, изумительного художника-дизайнера, отличавшегося безукоризненным вкусом, любовью к своему делу, высоким профессионализмом.

На протяжении долгих лет Татьяна Владимировна делала журнал «Страстной бульвар, 10» и делала его с таким пониманием, с таким тонким знанием специфики этого издания, с такой щедрой изобретательностью, что номер от номера становился все более строгим, изящным, привлекательным.

В сентябре 2009 года Татьяна Владимировна перенесла тяжелую операцию и вынуждена была отказаться от работы над «Страстным бульваром», но у нее оставалось еще ее любимое детище — журнал «Иные берега», который она придумала от первой до последней страницы и наполнила его своей высокой культурой, своим щедрым и светлым даром. Каждый читатель журнала отмечал его неповторимое художественное содержание, его стиль и изысканность.

Без Татьяны Владимировны очень трудно представить себе нашу работу, она навсегда останется не только в наших сердцах, но и на страницах журнала, который Татьяна Загорская делала до последнего дня с любовью и надеждой на то, что впереди у нас общее и большое будущее...

Вечная ей память и наша любовь!

25 декабря 2009

Дорогие друзья!
С наступающим Новым Годом и Рождеством!
Позвольте пожелать вам, мои дорогие коллеги, здоровья и благополучия! Радости, которое всегда приносит вдохновенное творчество!
Мы сильны, потому что мы вместе, потому что наше театральное товарищество основано на вере друг в друга. Давайте никогда не терять этой веры, веры в себя и в свое будущее.
Для всех нас наступающий 2010 год — это год особенный, это год А. П. Чехова. И, как говорила чеховская героиня, мы будем жить, будем много трудиться, и мы будем счастливы в своем служении Театру, нашему прекрасному Союзу.
Будьте счастливы, мои родные, с Новым Годом!
Искренне Ваш, Александр Калягин

***
Праздничный бонус:
Новый год в картинке
Главные проекты-2010 в картинке
Сборник Юбилеи-2010 в формате PDF

27 октября 2008

Дорогие друзья, теперь на нашем сайте опубликованы все номера журнала!
К сожалению, архивные выпуски доступны только в формате PDF. Но мы
надеемся, что этот факт не умалит в ваших глазах ценности самих
текстов. Ссылку на PDF-файл вы найдете в Слове редактора, предваряющем
каждый номер. Приятного и полезного вам чтения!