Чеховский камертон в судьбе Рахманинова

Чеховский камертон в судьбе Рахманинова

К 135-летию С.В.Рахманинова

«Что такое музыка?!
Это тихая лунная ночь;
Это шелест живых листьев;
Это отдаленный вечерний звон;
Это то, что родится от сердца и идет к сердцу;
Это любовь!
Сестра музыки это поэзия, а мать ее — грусть!»
С. В. Рахманинов

За сценой играют меланхолический вальс.
П о л и н а А н д р е е в н а. Костя играет. Тоскует, бедный.
А. П. Чехов «Чайка». IV действие

«У меня ощущение — никто так не тосковал по родным местам, так не стремился домой, как Сергей Рахманинов, обреченный на старость в чуждом ему мире. Послушайте его Третью симфонию, написанную много лет спустя по?сле Второй, и согласитесь, что это не просто мое ощущение. <...> В ней мука немолодого уже человека, сознаю?щего, что ему никогда не суждено вернуться домой. <...> Так явственно и зримо предстают в ней оглушительная боль и глухое отчаяние человека, мучимого, как мучилось столько людей других, тоской по родине».
Дж. Б. Пристли

Одним из достоверных источников биографии Сергея Васильевича Рахманинова стала книга «Воспоминания Рахманинова, записанные Оскаром фон Риземаном», получившая благодарственное одобрение самого композитора «за чуткое понимание», с которым Риземан передал их «задушевные беседы в Клерфонтене». Написанная на английском языке и изданная в Лондоне в 1934 году, эта книга впервые была переведена и опубликована в России в 1992-м. Сам же Риземан свободно владел русским, происходил из русских немцев и до 1917 года жил в России. А с Рахманиновым он, будучи музыкантом, лично познакомился еще в Москве. За границей их общение стало более тесным. Так что на собственном опыте Риземан мог в полной мере проникнуться болью композитора, вырванного из родной почвы. Недаром он не раз в своих записях обращается к одному из драматичнейших моментов в судьбе Рахманинова: «Когда, измученный горестями и разочарованием, с Россией окончательно расставался Михаил Глинка, он остановил свой возок на границе и плюнул. Рахманинов, несмотря на жестокость и безжалостность большевистской власти, предпочел в подобных обстоятельствах опуститься на колени и поцеловать землю Родины, дороже которой ничего в его жизни так и не было». И при несомненной убежденности в том, что имя Рахманинова «записано в анналах музыкальной истории несмываемыми буквами», Риземан однако же ясно осознавал реальность настоящего: «Он эмигрант. Он лишен публики, которой в первую очередь предназначены его произведения. <...> Рахманинов лишен самого ценного из резонаторов для его творческой деятельности, потому что везде, кроме России, он чужой».

Но, лишившись, по определению Риземана, «самого ценного из резонаторов», Рахманинов в эмиграции лишь пронзительнее ощутил пульс духовного камертона в наследии своих великих соотечественников. Одна из безусловных величин ему раскрылась в личности Чехова, с которым судьба ему подарила встречу осенью 1898 года. Но только спустя многие годы эмигрантской тоски Рахманинов постигает его истинную глубину и обаяние. В 1933 году он пишет своей двоюродной сестре Софье Александровне Сатиной: «Кончаю чтением второй том писем Чехова. Что за прелесть! Не оторвешься! Что за умный, очаровательный человек! Шармер! И как жалко, что узнал его по-настоящему только после его смерти! Впрочем, это не исключение. Со многими покойниками так случается! Ценим, понимаем, — только потерявши! Происходит это еще потому, что хорошие люди себя скрывают! Одни дураки и подлецы наружу!»

Жаль, что встрече этих художников не суждено было продлиться обширной перепиской. Из эпистолярных документов, непосредственно удостоверяющих факт общения Чехова и Рахманинова, до нас дошли только три. К тому же, один из них не носит индивидуального характера. Это ялтинская записка от 20 сентября 1898 года, подписанная Шаляпиным, Рахманиновым и Мировым, которые, не застав Чехова дома, уведомляют его: «Сейчас же как придете домой, дорогой Антон Павлович, и прочтете эту писульку, идите в городской сад, мы там обедаем и Вас ждем». Чехов, по всей видимости, принял это приглашение, и уже 23 сентября того же года он пишет своей сестре: «Милая Маша, возьми 1 экз. „Мужики и Моя жизнь“, заверни в пакет и в Москве, при случае, занеси в музыкальный магазин Юргенсона или Гутхейля для передачи „Сергею Васильевичу Рахманинову“. Или поручи кому-нибудь занести». В ответ на этот подарок Чехов получил от Рахманинова экземпляр его оркестровой фантазии «Утес» с дарственной надписью: «Дорогому и глубокоуважаемому Антону Павловичу Чехову, автору рассказа „На пути“, содержание которого, с тем же эпиграфом, служило программой этому музыкальному сочинению. - С.Рахманинов. 9-е ноября 1898 г.».

Тогда же, в сентябре 1898 года, и произошло знакомство Чехова с Рахманиновым, приехавшим в Крым на гастроли с артистами Мамонтовского оперного театра. Вот как передан этот эпизод в воспоминаниях Рахманинова, записанных О. фон Риземаном : «<.> Мы давали концерт в Ялте. Нам сказали, что Чехов, с которым в ту пору я еще не был знаком, выразил желание прийти на наш концерт. Мы послали ему билет в директорскую ложу рядом со сценой. Сидя за роялем, я видел его. Я старался вовсю, но поскольку мне принадлежала скромная роль аккомпаниатора, при всем желании не мог себя показать. Когда после концерта Чехов вошел в артистическую, он обратился ко мне с такими словами: „У вас, молодой человек, огромное будущее.

— Почему вы так решили?

— Это написано на вашем лице“.

Этот же эпизод биографии Рахманинова запечатлен в воспоминаниях В. Н. Муромцевой-Буниной: <«...> В Жу?ан ле Пен, за завтраком у Марка Александровича Алданова, Сергей Васильевич <.> рассказал, как Чехов однажды после концерта заметил ему:

— Из вас выйдет большой музыкант.

— Почему вы так думаете? — спросил Сергей Васильевич.

— Я смотрел все время на ваше лицо за роялем».

А вот как передан тот же диалог в воспоминаниях близкого друга семьи Рахманиновых Е. К. Сомовой: «Сергей Васильевич, вообще не любивший говорить о себе, <.> как-то рассказал мне в одну из своих откровенных минут, как об одном из своих самых драгоценных воспоминаний.

— Умирать буду — вспомню об этом с гордой радостью, — сказал он. <...> Он аккомпанировал Шаляпину в Ялте. После концерта в артистической восторженная толпа поклонников окружила Шаляпина; никто не обращал внимания на молодого пианиста. А. П. Чехов, сидевший во время концерта в директорской ложе, войдя в артистическую, прямо направился к Сергею Васильевичу, со словами:

— Я все время смотрел на вас, молодой человек, у вас замечательное лицо - вы будете большим человеком».

Позволим себе полагать, что именно эта версия — «вы будете большим человеком» — наиболее верно передает возникший у Чехова отклик. Все-таки он не был профессионалом в музыке, чтобы заявлять о профессиональных достоинствах молодого Рахманинова с той убежденностью, с какой мог оценить его человеческие качества, будучи прекрасным психологом. Да и наблюдал ведь Чехов не за руками Рахманинова (которые стоят отдельной поэмы), а за его лицом. Но только ли значительность лица этого музыканта явилась той притягательной силой, которая привлекла к нему Чехова? Видимо, в самом облике Рахманинова было еще нечто такое, что заставило Чехова, пришедшего слушать Шаляпина, «все время» смотреть на его аккомпаниатора. (Недаром же сам Федор Иванович с восхищением признавал, что «когда Рахманинов сидит за фортепьяно и аккомпанирует, то приходится говорить: «Не я пою, а мы поем».) Не был ли этот шаг навстречу продиктован творческой интуицией писателя, столкнувшегося с воплощением в реальности одного из своих героев? Ведь в Рахманинове тех лет легко угадывается тот тип творческой личности, который изображен в чеховском Треплеве. Мы отнюдь не беремся предполагать, что у Чехова могла возникнуть такого рода ассоциация. Но очевидно то, что он сразу очень многое понял про этого 25-летнего музыканта, как будто бы уже давно и хорошо его знал. И именно это пророчество Чехова имел в виду Рахманинов, когда уже в зрелом возрасте признавался Риземану: «Самый большой комплимент из всех полученных мною слетел с его уст».

Для Рахманинова, считавшего, что артисту для его успеха необходима «похвала и еще раз похвала», поддержка, исходящая от человека, пред которым он преклонялся, оказалась как нельзя лучше вовремя. Ведь эта встреча была ему уготована в тяжкий период затяжной депрессии, ставшей последствием провала его Первой симфонии 15 марта 1897 года в Петербурге. Знаменательно, что симфония эта, созданная в год написания «Чайки» (1895), во многом разделила ее судьбу. На факт этой поразительной близости обратила внимание в своих воспоминаниях ученица и друг Рахманинова  Е. Ю. Жуковская: «Припоминаю подробности провала Симфонии, и невольно напрашивается сравнение ее судьбы с судьбой, постигшей 17 октября 1896 года на первом представлении в Александринском театре „Чайку“ Чехова, одного из любимейших писателей Рахманинова. Всего пять месяцев разделяло эти два события, вызвавшие озлобленную критику в прессе и в публике. Как в Чехове, так и в Рахманинове катастрофа вызвала бурную реакцию: обоим авторам захотелось немедленно бежать из Петербурга. Чехов, как известно, не простясь ни с кем, уехал прямо в Мелихово, а Рахманинов — к бабушке Софии Александровне Бутаковой в ее имение под Новгородом. Чехов долгое время не писал пьес для театра, а Рахманинов почти на два года совершенно отошел от творчества». Продолжим этот перечень совпадений тем, что в обоих случаях причина провала коренилась в отсутствии достойного интерпретатора, способного оценить новшество форм, а не втискивать их в рамки традиций. Совпадает у них и география падения и взлета: Петербург — Москва. Но если «Чайку» Московский Художественный театр возродил к жизни уже в декабре 1898 года, то симфония, от которой автор не отказался, но наложил «запрет на смотрины», была реанимирована по оркестровым голосам лишь после его смерти и обрела второе рождение у дирижера А. В. Гаука 17 октября 1945 года в Большом зале Московской консерватории.

Спустя два года после их знакомства Чехову еще раз невольно довелось быть в роли утешителя Рахманинова после того, как с этой ролью «не справился» Лев Толстой. Об этом одно из воспоминаний Рахманинова, относящееся к 1933 году, передано в записи А. Дж. и Е. Сванов:» Это было как раз после провала моей Первой симфонии. <...> Княгиня Ливен написала Толстому: «Будьте добры, примите его, Лев Николаевич, <.> молодой человек может погибнуть. Он утратил веру в свои силы, постарайтесь помочь ему». <...> Когда я шел к нему, у меня дрожали колени. Он посадил меня рядом и погладил мои колени, — он видел, как я нервничаю. А потом за столом сказал мне: «Вы должны работать. Вы думаете, что я доволен собой? Работайте. Я работаю каждый день» — и тому подобные избитые фразы. Следующий раз я пришел с Шаляпиным. <...> Мы исполняли мою песню «Судьба». Когда мы кончили, чувствовалось, что все восхищены. Начали с увлечением аплодировать, но вдруг все замерли, все замолчали. Толстой сидел немного поодаль от других. Он казался мрачным и недо?вольным. В течение часа я его избегал, но потом он вдруг подошел ко мне и возбужденно сказал: «Я должен поговорить с вами. Я должен сказать вам, как мне все это не нравится <...>. Это было ужасно. Я рассказал все это Антону Павловичу Чехову. <.> Он мне сказал: „Если это произошло в тот день, когда Толстой страдал от желудочной боли, — он не мог работать и по-этому должен был быть в очень нервном состоянии. В такие дни он склонен говорить глупости. Но не надо обращать на это внимания. Это не важно“. Что за Человек был Чехов! Теперь я читаю его письма. Их шесть томов, я прочел четыре и думаю: Как ужасно, что осталось только два! Когда они будут прочтены, он умрет, и мое общение с ним кончится. Какой человек! Совсем больной и такой бедный, а думал только о других. Он построил три школы, открыл в Таганроге библиотеку. Он помогал направо и налево, но больше всего был озабочен тем, чтобы держать это в тайне». Столь восхищавшая Рахманинова в Чехове бескорыстная помощь нуждающимся в огромной мере была свойственна ему самому. И если он никогда не шел на денежные компромиссы, назначая устроителям своих концертов сумму оплаты за них, то в этом сказывалось не только ярко выраженное чувство собственного достоинства, а и реальный учет того, что большая часть гонорара расходовалась на благотворительные нужды — главным образом для соотечественников как в России, так и за ее пределами.

Вообще говоря, в сложившейся личности зрелого композитора так же ощутимо проявляется чеховское, как треплевское в молодые годы «знаменитого психопата» (так сам себя окрестил 18-летний Рахманинов). Представьте себе фигуру: высокую, худую, чуть сутуловатую, говорящую баском, но, впрочем, скупую на слова и не любящую быть в центре внимания, а больше слушающую и при всей строгости своего облика поражающую неожиданным заразительным смехом — вот основные внешние приметы Рахманинова. Прибавьте к ним пенсне и бородку — и безошибочно возникнет образ Чехова. При этом совершенно в чеховском духе звучат сформировавшиеся с опытом творческие постулаты Рахманинова о том, что «художник не может быть моралистом» и что «самая трудная проблема, стоящая <...> перед каждым творцом,- это быть кратким и ясным». Не случайно в тридцатые годы он подверг сокращению и переработке некоторые свои ранние сочинения, видя теперь, «как много там лишнего». В своем убеждении о «необходимости сокращаться, суживаться и не быть многословным» он ориентировался конкретно на чеховские принципы. Отвечая однажды на вопрос о своем отношении к современной музыке, он заметил: «Чехов утверждал, что писать, - это значит больше вычеркивать. Писатель всегда должен иметь под рукой резинку. Мне кажется, что у современных композиторов резинки нет». Наряду с длиннотами, к понятию «лишнее» Рахманинов, судя по его интерпретациям собственных произведений, относил и чрезмерную открытость эмоций. «Ту боль и скорбь, которую он выражал в своей музыке, — передает личные впечатления от рахманиновской игры виолончелист М. Е. Букиник, — он исполнением как бы скрывал, не желая обнажать перед людьми душу. Он исполнял свои сочинения без надрыва, я бы сказал даже, он избегал обнаженности чувств, и те романтически-страстные места, которыми так полна его музыка, он как исполнитель не подчеркивал и подносил, как посторонний наблюдатель».

Не так ли и Чехов, мастер тонкого психологизма, называл свои глубокодраматические пьесы комедиями, провоцируя тем самым исполнителей избегать «надрыва» и «обнаженности чувств» и ориентируя их на некий отстраненный подход, подпитанный спасительной нотой юмора. Без юмора Чехов немыслим. «Острое чувство юмора» как одно из главных качеств Рахманинова выделял английский пианист Артур Херст, которому довелось быть с ним в течение двадцати лет в тесном общении. Англичане, как водится, особо утонченные ценители юмора. Так вот, Херст пишет о Рахманинове: «<.> Я бы сказал, что основной чертой его произведений является мужественный подъем, проникнутый истинной радостью творчества и связанный с живейшим чувством юмора <.>. В действительности чувство юмора и любовь к шутке были яркими чертами и в самом характере этого композитора, и в его произведениях». Неудивительно, что Рахманинов при столь явном родстве жизненных и творческих позиций с Чеховым испытывал к нему постоянную тягу, и все, что было связано с этим именем, вызывало у него непременный отклик. «Ничто не доставляло ему большего удовольствия, — отмечала его биограф С. А. Сатина, — чем воспоминания или очерки о любимом им А.П.Чехове. <.> В связи с этим преклонением перед Чеховым, произведения которого он так хорошо знал и постоянно перечитывал, можно указать еще, что Сергей Васильевич, узнав из газет летом 1940, не то 1941 года о предстоящей лекцииоктора И. Н. Альтшулера об А.П.Чехове, несмотря на жару и на то, что жил на даче, далеко от Нью-Йорка, поехал специально в Нью-Йорк, чтобы услышать о Чехове, повидаться и поговорить с человеком, так близко и хорошо знавшим Чехова».

Также красноречивое свидетельство рахманиновского отношения к Чехову представляет собой реакция композитора на пошлую и мелкую о нем статью, опубликованную в 1930 году в парижском эмигрантском журнале «Современные записки». Не желая, так сказать, метать бисер перед свиньями, но желая оградить от общения с ними своих знакомых, он писал одной из них: «Дорогая Софья Михайловна, среди Ваших многочисленных друзей имеется также И. И. Бунаков, один из издателей „Современных записок“. Не одобряю Вашего выбора! Не имея чести знать его, обращаюсь к Вам. Прочел в последнем номере журнала статью Цетлина о Чехове, помещенную там, вероятно, по случаю 25-летия его смерти. Статья эта мне очень не понравилась. А тон ее совершенно неприличный по отношению к одному из крупных русских писателей. Очевидно, Чехов сейчас „не в моде“. Некоторые же критики за ней следят не хуже дам и не посмеют „одеться не по моде“. <...> Г-н Цетлин занялся определением размера ума Чехова и нашел, что он у него „не очень обширный“. <.> Как жалко, что Чехов не сможет написать статью по поводу 25-летия смерти г-на Цетлина!»

Как видим, защищая достоинство своего любимого писателя, Рахманинов был способен дойти до непримиримого сарказма. Его забота о продлении и приумножении интереса к Чехову выразилась, между прочим, и в том, что в 30-е годы он настоятельно побуждал Бунина «непременно написать книгу о Чехове». И кто знает, может быть, именно этой рахманиновской настойчивости в какой-то мере обязано существование бунинской книги о Чехове. Кстати, одно из восклицаний Бунина о чеховском существе гласит: «Очень зоркие глаза дал ему Бог!» При этом, не исключено, что он мог иметь в виду и услышанные от Рахманинова подробности памятной для него ялтинской встречи сентября 1898г. Сам же композитор, своей судьбой подтвердивший истину прозвучавшего тогда предсказания, не раз поминал зоркость Чехова, соотнося с его сюжетами свои собственные жизненные ситуации. К примеру, будучи в 1915 году с концертами в Ростове-на-Дону, общаясь там с М.Шагинян, он с восхищением признавался ей: «Удивительный глаз у Чехова, — ведь он своих „красавиц“ нашел именно в этих краях, — кажется, где-то в Донской области, помните его рассказ? И ведь это верно, я все время в Ростове оглядываюсь на девушек». Что ж, даже в отношении типа женской красоты вкусы этих художников совпали. При этом своеобразен взгляд Рахманинова на вдохновительницу: «Красивая женщина, — конечно, источник вечного вдохновения. Но вы должны бежать прочь от нее и искать уединения, иначе вы ничего не сочините, ничего не доведете до конца. Носите вдохновение в вашем сердце и сознании, думайте о вдохновительнице, но для творческой работы оставайтесь всегда наедине с самим собой». Пожалуй, под этой стоической сентенцией мог бы подписаться и Чехов.

Невозможно обойти вниманием еще одну общую для них привязанность, переросшую и у Чехова и у Рахманинова в жизненную необходимость. Это - сад. Сущность Рахманинова-садовника проявляется в его письмах зрелых лет и в воспоминаниях о нем, не уступая в этом смысле Чехову. Даже незадолго до смерти, неспособный вставать с постели, Рахманинов заботливо интересовался своим садом, «спрашивая, где и какие цветы начали цвести. Спрашивал о вновь посаженных деревьях, просил достать прейскурант цветов и мечтал о том, что, как только поправится, с удовольствием займется работой в своем любимом саду». Но встать ему уже было не суждено. Символично и то, что зловещее дыхание смерти впервые его коснулось симптомом чеховской болезни, когда он, отплевывая мокроту «по Чехову» (выражение Рахманинова) в бумажные фунтики, увидел кровь. Спустя месяц, в марте 1943 года, его не стало.

Кстати, существует версия, что Чеховым были предложены Рахманинову для оперного воплощения «Черный монах» и лермонтовская «Бэла». Причиной неосуществления этих идей в записях О. фон Риземана названо то, что «чеховские либретто не ложились на музыку». Но данное умозаключение опровергается самим Рахманиновым, избравшим текст монолога чеховской героини из «Дяди Вани» для вокального произведения «Мы отдохнем». А выдающийся советский музыковед Б. В. Асафьев в свое время писал: «Если бы „Чайка“ и „Три сестры“ родились в сознании наичуткого их мастера, как чтение русской женской Психеи в цикле мелодий, подобных шубертовским родникам европейского лиризма XIX века, эти мелодии и были бы насыщены тем тоном, что звучит как несомненно неизбывно русское (именно русское, а не „российское“) в мелосе Рахманинова как роднящий стимул его напевности, вклинивающийся в душу». Сегодня же можно припомнить массу примеров «озвучивания» Рахманиновым чеховских спектаклей. Один из недавних образцов — осуществленное Борисом Эйфманом балетное воплощение «Чайки» на музыку Рахманинова.

Оглядываясь на жизненный путь Рахманинова, постепенно приходишь к пониманию постоянного незримого присутствия в нем Чехова. А сам-то писатель полагал, что через семь лет после его смерти о нем забудут. Так и Рахманинов не питал радужных представлений о своей будущности, считая, что про него «все забудут и его перестанут исполнять». Но, впрочем, оба они относились беззаботно к посмертной судьбе своего творчества. Главное, что их волновало, это ощущение достойного прижизненного в нем пребывания. «Я хотел бы быть свободным художником и — только», — писал Чехов. И о музыканте, в котором он разглядел «большого человека» на фоне поющего Шаляпина, сын этого великого артиста спустя почти полвека скажет, что он «был „свободным художником“ в буквальном смысле этих двух слов».


Фотогалерея


Комментарии

Stolzing, 16 октября 2010

Только забыли добавить, что вспоминая о встрече с Толстым, Рахманинов сожалел о том, что больше не пошел к нему - "А сейчас бы побежал!"

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская