Изабель Эберхардт: русская амазонка Сахары

Изабель Эберхардт: русская амазонка Сахары

Статья в PDF

 

Изабель Эберхардт. Это имя мало известно в России. А между тем, эта женщина — не только формально, по паспорту, была подданной Российской империи, она русская и по воспитанию, и, как мы увидим, по многим своим душевным качествам. Если она и выросла в Швейцарии, вдали от Родины, то в этом не ее вина, а ее трагедия. Об этой женщине, которую называли то «казаком на сахарских просторах», то «кочевницей с русской душой», написано множество книг на английском, французском и арабском языках. Голливуд не так давно снял о ней фильм с блестящим английским актером Питером О’Тулом в одной из главных мужских ролей.

Пришло время вернуть это имя российской истории! Тем более, что Изабель Эберхардт того заслуживает.

Судьба этой женщины — путешественницы, журналистки и писательницы, родившейся в Женеве в конце XIX века в русской семье, — столь необычна, что кажется романом. Приключенческим романом, написанным чрезвычайно талантливым писателем. И этим писателем была сама Изабель Эберхардт, которая творила свою жизнь, как другие создают произведения искусств.

Изабель — мастер провокации. С самых ранних лет умела заинтриговать, возбудить интерес, заставить говорить о себе. И это не удивительно. Ведь все в ней — исключительно! Она вызывает восхищение одних и шокирует других: мужской одеждой, независимостью, обилием любовных связей и, наконец, обращением в ислам и жизнью среди кочевников в пустыне Сахара.

Изабель Эберхардт — это человек, в трагической жизни которой пересеклись все возможные противоречия: между женским и мужским началом, между стремлением к высокой любви и диктатом плоти, между жаждой свободы и необходимостью следовать принятым нормам, между стремлением к независимости и религиозным экстазом.

В предлагаемом ниже очерке речь пойдет о детстве и юности Изабель, которые прошли в Женеве.

 

***

 

Тому, кто решает рассказать об Изабель-Вильхельмине-Марии Эберхардт (Isabelle Wilhelmine Marie Eberhardt), приходится искать ответ на такое множество вопросов, что может пропасть желание сделать это. Вот лишь некоторые из них. Кем ее считать: русской, как она записана при рождении, швейцаркой по стране, где она выросла, или француженкой, по мужу? А может быть, правы те, кто называют ее дочерью Алжира? В этой стране, которую она так любила и где была по-настоящему счастлива, Эберхардт обрела последний приют. Кто был ее отец? Было ли ее поведение проявлением свободолюбия или распущенности? Способна ли она была на любовь, или ее единственным кредо в жизни была свобода, в том числе и сексуальная? Принятие ислама вызвано интересом к Востоку или она действительно сочла эту религию истиной? Боролась ли Изабель против французских колониалистов или была их негласным осведомителем?

Определенно можно ответить на первый вопрос: русская кровь в ее венах точно имелась. Отсюда — страстность, свободолюбие, отвага. В этом месте логично звучала бы фраза: все это она всосала с молоком матери. В какой-то степени, это утверждение справедливо, поскольку ее мать Наталья Николаевна Эберхардт, как мы увидим, была женщиной весьма незаурядной для своего времени. Правда, в начале своего жизненного пути она вела себя так, как это было принято в среде, где она выросла: покорно повиновалась воле родителей. Едва Наталье исполнилось двадцать лет, как ее выдали замуж за Павла Карловича Мёрдера, генерала, героя Отечественной войны 1812 года, участника Кавказских кампаний, сенатора. Павел Карлович был вдовцом, и от первого брака у него имелось трое детей: Константин, Александра и София. Человек он был весьма достойный, обладавший лишь одним существенным недостатком: он был на сорок один год старше жены.

Когда в 1858 году Наталью Николаевну Эберхардт выдали замуж за Павла Карловича Мёрдера, жениху стукнул уже шестьдесят один год. Сразу же перед глазами возникает картина Пукирева «Неравный брак». Однако, в данном случае не все так однозначно. Свидетели их семейной жизни утверждают, что Наталья Николаевна поначалу была весьма счастлива в браке. Возраст мужа не помешал им обзавестись пятерыми детьми! Чтобы помочь жене справиться с воспитанием многочисленного семейства — учитывая потомство мужа от первого брака, на руках Натальи Николаевны оказывается восемь детей — Павел Карлович нанимает некоего Александра Трофимовского, которому в дальнейшем суждено сыграть большую роль в жизни семьи.

В 1871 году, когда молодая женщина ожидала очередного ребенка, врачи посоветовали ей поехать для поправки здоровья в Швейцарию. С этим отъездом за границу связана очередная легенда. Почти во всех книгах — а их на английском и французском языках довольно много — утверждается, что Наталья Николаевна сбежала с Трофимовским от мужа. «В один прекрасный день, вернувшись домой, генерал нашел дом опустевшим». Сначала беглецы отправились в Стамбул, потом в Неаполь и лишь позднее оказались в Швейцарии. Там к ним, якобы, и присоединился безутешный муж, который на коленях выпросил прощения у жены. Последовало кратковременное примирение, результатом которого и стала очередная беременность Натальи Николаевны и появление через некоторое время на свет еще одного сына — Августина. Однако данная гипотеза не выдерживает критики. Выехать за границу и в те далекие времена было невозможно, не получив соответствующего паспорта. К тому же представить себе, что Наталья Николаевна, прихватив детей, рванула с воспитателем за границу, не имея собственных средств, кажется верхом абсурда. Не так давно в российских архивах были найдены документы, подтверждающие, что Павел Карлович задолго начал готовить данный отъезд, и в марте 1871 года получил разрешение «покинуть службу в Государственном сенате для прохождения лечения». На самом деле, он испросил отпуск для того, чтобы сопровождать больную жену.

Было решено, что за границу отправятся не все дети, а лишь четверо: Константин — сын от первого брака, а также трое родных детей Натальи Николаевны: Николай, Наталья и Владимир. Четверо других детей остались на попечении бабушки, мадам Корф. Тот факт, что Наталья Николаевна не брала двух своих родных дочерей — Елизавету и Ольгу — с собой в поездку, еще раз подтверждает: в тот момент она еще не предполагала покинуть Россию навсегда. В путешествие за границу было решено взять и учителя детей Трофимовского.

После длительного и утомительного путешествия через всю Европу семья Мёрдер прибыла в Швейцарию и обосновалась сначала в Монтрё. Убедившись, что жена хорошо устроена, Павел Карлович в конце лета этого же года уехал на родину, где его ждали дела. Видимо, он рассчитывал вскоре вернуться, но обстоятельства так сложились, что этого не произошло, и он не присутствовал при рождении своего последнего сына — Августина. Оказавшись в Швейцарии одна, с детьми, Наталья Николаевна нашла в Александре Трофимовском надежного советчика и помощника. Постепенно отношения перешли в иную плоскость, и Трофимовский стал для все еще молодой и привлекательной женщины гораздо большим, чем просто наставник детей и друг. Нелишне уточнить, что в момент приезда в Швейцарию Наталье Николаевне было всего лишь тридцать три года, а Трофимовскому чуть больше пятидесяти.

В 1873 году Павел Карлович Мёрдер скончался в возрасте 76 лет. После смерти мужа Наталья Николаевна перестала считать нужным скрывать свою связь с Трофимовским. Она была полна решимости вернуться в Россию и начать там новую жизнь с любимым человеком. Но когда в 1874 году она приехала в Петербург с тем, чтобы организовать свое возвращение на родину, ей дали четко понять, что это невозможно. Почему? И тут Наталью Николаевну поджидал неприятный сюрприз. Корфы — ее родня по линии отчима — навели справки о Трофимовском и сообщили ей, что он женат. На Украине, в Херсоне, у Трофимовского осталась жена, некая Акулина, которая не собиралась давать ему развод. И даже если бы она вдруг согласилась это сделать, по мнению Корфов, брак с Трофимовским исключался. Повторный брак вдовы генерала Мёрдера с каким-то учителем, который не обладает ни именем, ни состоянием, ни положением, и ко всему прочему, имеет весьма сомнительную репутацию! Это скандал на весь Петербург! И он губительно сказался бы не только на репутации Натальи Николаевны и ее детей, но и на репутации Корфов. А раз этот брак невозможен, для ее блага и для блага детей ей лучше навсегда остаться за границей.

Не видя иного выхода, Наталья Николаевна решила окончательно обосноваться в Швейцарии. В этом намерении ее поддержал и Александр Трофимовский.

Надо сказать, что с первых же дней пребывания Натальи Николаевны и Трофимовского на швейцарской земле за ними пристально наблюдали. Правда, удивительного тут мало. Было бы странно, если бы эта пара, такая непохожая на чинные буржуазные протестантские семьи Женевы, не вызвала подозрения.

В первое время в Женеве семья бесконечно переезжала, сменив семь мест жительства. У полиции складывалось впечатление, что все эти переселения не случайны, семья пытается уйти от наблюдения. Результат оказался прямо противоположным: слежка за семьей Мёрдер-Трофимовского была усилена.

Слежка продолжалась больше двадцати семи лет, вплоть до окончательного отъезда Изабель Эберхардт из страны. Диву даешься, когда читаешь доклады швейцарских и французских сотрудников, призванных собирать сведения о подозрительной паре. Кто они такие? Почему уехали из России? Для чего поселились в Швейцарии? На все эти вопросы неоднократно делаются попытки дать ответ не только в донесениях сотрудников и агентов Департамента юстиции и полиции кантона Женевы, но и сотрудников Специального комиссариата по наблюдению за иностранцами французского города Аннемаса, граничащего с Женевой. На протяжении многих лет в докладных записках, из которых можно составить не один том, подробнейшим образом будет описываться то, как выглядят Наталья Мёрдер и Александр Трофимовский, как одеваются, куда ходят, с кем общаются, от кого получают письма, кому их отправляют и многое, многое другое. Не меньше внимания будет уделяться и их детям, которые, надо сказать, в дальнейшем дадут основания привлекать к себе повышенный интерес. Важно подчеркнуть, что многие фантастические версии, выдвинутые в свое время полицейскими для объяснения тех или иных ситуаций в этой семье, будут рассматриваться биографами в качестве непреложных фактов. Все это создаст почву для совершенно неверных интерпретаций тех или иных моментов биографии Изабель Эберхардт.

После многочисленных переездов семья поселились в районе ле Гротт, который находится неподалеку от железнодорожного вокзала Корнаван, и сняла там виллу «Фандт». И хотя точно неизвестно, где именно находилась та вилла, на которой родилась Изабель Эберхардт, одна из улиц этого женевского района сегодня носит ее имя.

Итак, 17 февраля 1877 года на вилле «Фандт» родилась девочка. Врач, принимавший роды, записал новорожденную вот таким, довольно странным, образом: «В субботу семнадцатого февраля тысяча восемьсот семьдесят седьмого года, в десять часов утра, в Женеве, в районе Гротт, на маленькой вилле «Фандт», родилась Изабель, Вильхельмина, Мари Эберхардт, незаконная дочь Натальи, Шарлотты, Доротеи Эберхардт, рантье, из Москвы, России, проживающей в Женеве, возраст 39 лет, вдовы Павла Мёрдера, скончавшегося в Москве двадцать третьего апреля тысяча восемьсот семьдесят третьего года».1

И вот — новая загадка. Почему девочку записали под девичьей фамилией матери? Почему Наталья Николаевна, которая не скрывала своей связи с Трофимовским, не захотела дать ей его имя? Почему сама Изабель то признавала, то отрицала отцовство Трофимовского? Существует, как я упоминала, версия отцовства Артюра Рембо. Как она возникла? Рембо бывал в 1885-1866 годах в Женеве, а Трофимовский в это время уезжал по делам в Петербург. Имя Изабель носила любимая сестра Рембо. К тому же ее второе имя — Вильхельмина — такое же, как у королевы Голландии, в ряды чьей армии вступил поэт. И наконец, для многих очевидно внешнее сходство Изабель и Артюра Рембо. Но на наш взгляд, все это не более, чем очередная легенда вокруг имени Изабель. Не вызывает сомнения, что Наталья Николаевна искренне любила Александра Трофимовского. Кроме того, трудно предположить, что связь Натальи Николаевны с кем бы то ни было, не нашла бы отражения в реестрах женевской полиции.

Как мы увидим далее, и саму Изабель уже с ранних лет отличало удивительное стремление создавать вокруг себя ореол таинственности. Так, несмотря на свою любовь к Трофимовскому, тому, кто для большинства окружавших и был ее отцом, она постоянно придумывала самые фантастические версии своего происхождения, то ли пытаясь разобраться в нем, то ли, наоборот, стремясь создать вокруг себя очередную легенду. В 1903 году в газете La Petite Gironde, выходившей в Бордо, она дала вот такую версию своего появления на свет: «Дочь русского по происхождению отца, исповедовавшего ислам, и матери христианского вероисповедания, я родилась мусульманкой и никогда не изменяла этой религии. Мой отец, живший в Женеве, умер вскоре после моего рождения, а моя мать осталась жить там с моим двоюродным дядей». Вот и разберись после этого, кто есть кто, если из этого заявления следует, что Трофимовский, который мог бы сойти за отца, исповедующего ислам, всего лишь какой-то весьма дальний родственник.

Если бы Эберхардт поменяла местами религии отца и матери и сказала, что отец был русским, а мать мусульманкой, это в большей степени соответствовало бы истине, поскольку Наталья Николаевна позднее примет ислам.

Не так давно, в 1988 году, в журнале Linternationale de limaginaire была озвучена еще одна, не менее удивительная версия происхождения Изабель. И ее автором была опять же сама девушка. Журнал опубликовал серию писем Изабель, которые до этого хранились в архивах семьи Али Абдул Вахаба, ее близкого друга, сына губернатора города Махдин, находящегося в Тунисе. В одном из них, написанном в 1898 году, вскоре после смерти матери, Изабель заявляет, что Наталья Николаевна забеременела после того, как ее изнасиловал лечивший семью врач! По ее же словам, дело замяли, поскольку вышеозначенный врач скончался вскоре после этого. Где здесь правда, а где игра богатой фантазии нашей героини теперь уже никто никогда не узнает.

Статус незаконнорожденной создавал проблемы юридические и финансовые: впоследствии Изабель не смогла получить своей доли в наследстве матери и Трофимовского. И хотя были и другие причины, в силу которых это произошло, но, безусловно, статус внебрачного ребенка сыграл не последнюю роль. Этот статус предопределил немало и психологических проблем. И не только в общении с посторонними людьми, но даже и в семье, где у нее сложились весьма непростые отношения с братьями и сестрами. Кстати, сразу же после рождения Изабель один из ее сводных братьев — Константин — покинул Женеву. Корфы, поняв, что скандальная связь вдовы генерала и учителя детей продолжается, потребовали отправить родного сына генерала Мёрдера в Петербург. Это было ударом для Натальи Николаевны: ей дали ясно понять, что родственники от нее окончательно отвернулись, и о возвращении в Россию ей нечего больше и мечтать.

 

 

ДЕТСТВО В АТМОСФЕРЕ СТРАСТЕЙ ПО ДОСТОЕВСКОМУ

 

Большая семья Мёрдер и Трофимовского через два года после рождения Изабель Эберхардт переехала на виллу «Нёв» («Новая вилла»). Здание, к сожалению, было разрушено в сороковых годах. Находилась вилла в нынешнем районе Вернье. Тогда этот район считался пригородом, неподалеку от виллы был небольшой пруд, и располагались многочисленные парники. Отсюда и прежнее название виллы — «Тропическая». Пруд «Тритонов», где так любила прогуливаться Изабель, сохранился.

Виллу купили на имя Трофимовского. Это был благородный жест со стороны Натальи Николаевны. Однако, как и во многих других отношениях, она не всегда думала о последствиях своих действий. После смерти Трофимовского это привело к долгой тяжбе вокруг прав на наследование виллы.

Александр Трофимовский был человеком, который оказал на Изабель Эберхардт огромное влияние и во многом сформировал ее личность. Он воспитывал Изабель, как свою дочь. Да и отношения у них всегда были отношениями отца и дочери. И, тем не менее, Изабель никогда не говорила про Трофимовского «отец» или «папа». Чаще всего она называла его, как и все в семье, Вава или же vieux (старик). Хотя, выражаясь языком того времени, сожитель Наталии Николаевны, как мы уже знаем, был отнюдь не стар, ему только недавно исполнилось пятьдесят.

Высокий, прекрасно сложенный, голубоглазый со светлыми волосами, постриженными на крестьянский манер «под горшок», он, как пишут все видевшие его, был очень красивым мужчиной. Несколько портила Трофимовского странная манера одеваться: он носил одежду темную, бесформенную, из грубой ткани. Это мало соответствовало представлению о том, как должен выглядеть европеец, к тому же отнюдь не бедный.

Вокруг его личности также много легенд. Одна из них гласит, что он родился в Америке. Откуда взялась эта версия — непонятно. Трофимовский родился на Украине, есть много фактов, подтверждающих это. В молодости он увлекся анархизмом, слыл другом Бакунина. Насколько это верно, мы не знаем, но в его если не революционное, то во всяком случае, бунтарское прошлое, верила швейцарская полиция. Так, в одном из первых докладов (от 13 мая 1897 года) о личности Александра Трофимовского, подготовленных для Департамента юстиции и полиции кантона Женевы неким агентом Коленберже, говорится о том, что «он (Трофимовский — прим. автора) должен был покинуть Россию для того, чтобы избежать ареста, будучи замешанным в процессе нигилистов». Коленберже — один из тех агентов, которые на протяжении многих лет будут самым внимательным образом отслеживать все перипетии жизни не только Трофимовского, но и всех членов этой подозрительной семьи.

Вторая легенда в отношении Трофимовского гласит, что он серьезно изучал религию, учился в семинарии, и даже был одно время священнослужителем. А потом, разочаровавшись в ортодоксальной вере, стал приверженцем ислама, и именно он привил Изабель интерес к этой религии. На самом деле, факты его жизни в Женеве свидетельствуют о том, что Трофимовский был чужд религии вообще. Если его и можно назвать последователем какого-либо учения, то это было учение Льва Толстого. Трофимовский всю жизнь восхищался великим писателем, его идеями и пытался им следовать. Увлекался философией и некоторыми естественными науками, изучал языки. Он был настоящим полиглотом — знал латынь, греческий, турецкий, немецкий, итальянский и арабский языки. Одним словом, это был не только незаурядный, но и высокообразованный человек.

В то же время Александр Николаевич отличался весьма сложным характером. Его поведение порой было странным, многие считали его эксцентричным. Некоторые его высказывания свидетельствуют также о том, что он если и не был, то пытался казаться человеком, лишенным каких-либо эмоций. Скорее всего, его можно охарактеризовать как некий весьма распространенный тип русского разночинца, так хорошо описанного Тургеневым в образе Базарова. Чрезвычайно талантливый человек, всем увлекавшийся, во всем разочаровавшийся, ни во что по-настоящему не веривший и ничего, по большому счету, в жизни не достигнувший. Как сказала Изабель, у него «были прекрасные намерения, которые так и остались нереализованными».

Изабель получила отличное образование, которым занимался лично Александр Николаевич. Он не пустил ее в школу, считая, что там лишь калечат, а не учат, сам преподавал девочке различные предметы: географию, историю, химию, медицину. Он привил ей любовь к языкам. Изабель выучила французский, итальянский, немецкий, греческий, латынь. Русским она владела свободно — это был язык, на котором говорили дома. Несколько позднее девушка самостоятельно изучит турецкий и арабский. В итоге, по свидетельству тех, для кого арабский был родным языком, она овладела им в совершенстве. Вава приучал девочку и к физическим упражнениям, что помогло ей в дальнейшем легче переносить долгие пешие и конные переходы по пустыне. Трофимовский стремился также закалить ее волю, научить твердости и выдержке. Все это пригодилось девушке впоследствии, когда началась ее новая жизнь на просторах Сахары.

Жизнь обитателей виллы «Нёв» вызывала много кривотолков у швейцарских соседей. Удивляли занятия ее обитателей, особенно главы семейства. Александр Николаевич почти все время проводил в своей оранжерее, где разводил кактусы. Он пытался даже продавать их: Изабель постоянно относила на почту заказанные кактусы и часто получала их обратно. Бизнесмен из Трофимовского вышел неважный, а вот внимание полиции эти постоянные отправления и получения посылок интриговали: не может быть, чтобы взрослый мужчина занимался такой глупостью как продажа кактусов. Нет, за этим что-то скрывается! И слежка усиливалась.

Семья жила чрезвычайно скромно. Сохранилось свидетельство швейцарской знакомой, посетившей дом в 1896 году. «Сама оранжерея, а также кактусы и орхидеи там произрастающие поистине восхитительны, что являет собой контраст с крайней бедностью, вернее, скудостью обстановки дома, в котором довольно большие помещения обставлены двумя, тремя предметами мебели». Еще больше поразилась она, увидев Трофимовского: мужчину «выдающейся внешности», очень напомнившего ей Толстого, одетого в «поистине отвратительную одежду». Сама того не подозревая, мадам Коссон, чей муж был дружен с Трофимовским, упомянув имя Толстого, попала в самую точку. Александр Николаевич стремился, как я уже писала, претворить в жизнь идеи Толстого. В своем доме он пытался создать нечто вроде идеальной ячейки общества. Детей он приучал к постоянным занятиям не только трудом умственным, но и физическим. Каждый должен был работать и в саду, и по дому. Жить семья должна была тоже, согласно учению Толстого, максимально просто: отсюда и та примитивная одежда, которая так шокировала их женевскую знакомую.

В принципе, жизнь на вилле «Нёв» мало отличалась от жизни небогатой мелкопоместной семьи где-нибудь в российской провинции: малый круг знакомых, однообразное течение жизни, отсутствие развлечений, постоянная нехватка денег и воздух, наполненный меланхолией и несбывшимися надеждами. Прямо чеховская картинка. Надо сказать, что вилла «Нёв», судя по сохранившейся фотографии, чем-то напоминает дома русской провинции, в которых вполне могла бы проживать семья Мёрдер-Трофимовского.

Это были, пожалуй, самые безоблачные и счастливые годы в жизни семьи. Изабель называет этот период «благословенными часами» детства. Не случайно она употребила слово «часы», а не годы, и даже дни. Ее безмятежное детство было очень коротким.

В 1883 году старший брат Николай убегает из дома, записывается в Иностранный легион и отправляется в Алжир. Именно тогда, а ей было шесть лет, Изабель впервые услышала об Алжире. Из Алжира Николай находит способ вернуться в Россию. Это было огромным ударом для Натальи Николаевны, которая очень любила Николая.

В 1887 году — новая драма. На вилле появляется молодой человек, некий Александр Перес, исповедующий социал-демократические идеи. Старшая сестра Изабель, Натали, влюбляется в него и, поскольку родители против ее столь раннего брака, убегает из дома. Это уже второе потрясение и для всей семьи, и для Изабель, которой всего десять лет. Когда Наталья Николаевна обращается в полицию с просьбой о помощи, Перес прибегает к весьма низкой системе обороны. Он заявил, что помог бежать Натали из дома, дабы избежать дальнейших домогательств ее воспитателя. Таким образом, Трофимовский из обвиняющего превратился в обвиняемого. Начинаются разбирательства, продолжавшиеся весьма долго. Перес, который возвратился с Натали в Женеву, устраивает постоянные скандалы, угрожает Наталье Николаевне и Трофимовскому, пытается вломиться в их дом. А главное — он пишет на них совершенно невероятные доносы в полицию, обвиняя Трофимовского, как я уже сказала, в посягательстве на честь воспитанницы, а также в том, что он, манипулируя Натальей Николаевной, присвоил ее деньги. Наталья Николаевна вынуждена несколько раз обращаться лично к мэру Вернье с просьбой защитить ее от нападок и оскорблений молодого человека. Когда же в сопровождении мэра Вернье Трофимовский явится на заседание гражданского суда Женевы, Александр Перес совершит и вовсе отвратительный поступок, граничащий с преступлением: он воткнет иглу, смазанную каким-то ядовитым веществом, в лавку, на которой должен сидеть Трофимовский, и тот сядет на эту иглу, что будет иметь довольно плачевные последствия для его здоровья. После этого происшествия Александра Переса, хотя и не посадили в тюрьму, но предупредили: если он не оставит в покое мадам Мёрдер и членов ее семьи, это произойдет.

В итоге Перес все-таки женился на Натали, но не переставал досаждать Наталье Николаевне и Трофимовскому, требуя выделить ему деньги на ее содержание, и еще долго продолжал писать доносы на обитателей виллы «Нёв».

Чего добивался Александр Перес, когда писал доносы? Скорее всего, таким образом он пытался выслужиться перед все той же женевской полицией, у которой до этого был на весьма плохом счету. Интересно, что ему это удалось, и впоследствии молодой человек сделал весьма неплохую карьеру, заняв довольно приличный пост в одном из крупных женевских банков.

Первой жертвой скандала, разразившегося на вилле «Нёв», становится Изабель. Соседи-швейцарцы, и без того с большим недоверием и даже подозрением относившиеся к этому странному русскому семейству, и вовсе прекращают с ним всякие отношения. Детям, с которыми дружила Изабель, запрещается отныне приходить к ней. Все эти события и изоляция, в которой оказывается семья, не могли не травмировать Изабель, а ведь у нее и без того почти нет друзей, поскольку она не ходит в школу. Жизнь на вилле становится все более замкнутой. Здоровье Натальи Николаевны, уже давно оставлявшее желать лучшего, окончательно подорвано. Все, кто видит ее в этот период, отмечают крайнюю бледность, изможденность еще достаточно молодой женщины. Наталья Николаевна почти все время проводит дома. В докладах полиции все чаще можно встретить сообщения о том, что Наталья Николаевна «никогда не выходит, постоянно болеет». Правда, чем болеет Наталья Николаевна, не очень понятно. Скорее всего, у нее проблемы с сердцем или же нервное истощение. Трофимовский выходит за пределы виллы тоже лишь в случае крайней необходимости. Про Трофимовского все тот же агент Коленберже пишет: «Почти не выходит, занимается столярным делом, строительством, ухаживает за садом и постоянно работает». Воистину странные эти русские, живущие на вилле «Нёв».

В 1888 году новое потрясение: Августин, любимый брат Изабель, исчезает из дома. Оказалось, что он задолжал приличную сумму денег некоему торговцу антиквариатом. Трофимовский оплатить долг отказался. Августин, которого антиквар грозился засадить за долги в тюрьму, решил бежать. Семья обратилась в полицию, и в скором времени беглеца отыскали и вернули в отчий дом. На сей раз вопрос с его долгом был улажен, но в очередной раз Наталье Николаевне и Трофимовскому пришлось иметь дело с полицией. Это будет не первый побег Августина из отчего дома.

Чем занималась Изабель те шесть лет, что прошли с момента первого побега Августина из дома до следующего эпизода, потрясшего семейные основы в 1894 году?

Она изучала языки и читала, читала, читала. Романы, мемуары, стихи, журнальные статьи. Трофимовский не ограничивал ее в выборе книг. Книги покупались в большом количестве, сохранилось немало квитанций, свидетельствующих о регулярных покупках в женевском книжном магазине Георг и Ко., имевшем также свое издательство. В 1874 году этот магазин получил почетное название «Книжного магазина Университета». Это было популярное место встреч студентов всех национальностей. Изабель и Августин часто бывали здесь. К сожалению, книжного магазина больше нет, хотя само издательство продолжает существовать.

Кругозор интересов Изабель поражает. Девушка методично записывала все то, что покупала для чтения и занятий: название, имя автора и стоимость заказанной книги. Если судить по записям, то скорее можно назвать авторов, которых она не читала, чем тех, кого прочитала. Романы Золя здесь соседствуют с драмами Шекспира, философские трактаты Шопенгауэра с книгой «Коран, его поэзия и законы», учебник арабской грамматики в двух томах с исследованием, посвященным сельскому хозяйству Алжира. И множество учебников, пособий, словарей. Невероятно, что все это возможно прочитать и изучить одному человеку!

Но особенно любила девушка книги, местом действия которых были неизвестные ей страны. Изабель зачитывается книгами Пьера Лоти, этого создателя жанра колониального романа, и стремится подражать героям его книг. Лидия Пашкова — вот еще одна писательница, чьи книги полюбила Изабель. Лидия Александровна Пашкова (урожденная Глинская), член Французского географического общества, была не только писательницей, но и журналисткой. Какое-то время она даже являлась корреспонденткой французского журнала Figaro в Санкт-Петербурге. Впоследствии Изабель Эберхардт и Лидия Пашкова встретятся в Париже, будут переписываться, и Пашкова сыграет значительную роль в жизни девушки. Следует добавить, что Изабель импонировала манера письма Лидии Пашковой, и она ей в определенной степени подражала, когда начала свою литературную карьеру.

В 1894 году, после шести лет относительно примерной жизни Августин вдруг вновь исчезает, в очередной раз скрываясь от проблем. Он надеется добраться до Алжира, но из-за отсутствия денег застревает в Марселе, где его отыскали и уговорили вернуться. Трофимовский в очередной раз сумел урегулировать проблемы приемного сына, но предупредил, что это в последний раз. Он просит Изабель всерьез переговорить с братом и предупредить его, что своим поведением он убивает мать, для которой этот последний из сыновей — самый любимый.

Не чает души в Августине и Изабель. Ей семнадцать лет, брат на шесть лет старше сестры, но именно она командует Августином, к которому испытывает, по ее признанию, «странную привязанность». Они и раньше были дружны, но сейчас их не разлить водой. Изабель, у которой все сильнее развивается интерес к арабскому Востоку, заражает своей страстью брата, заставляет и его выучить арабский язык.

В 1895 году — очередной, третий, побег Августина. Сначала он скрывается недалеко от Женевы, во французском городке Аннеси, затем перебирается в Марсель и записывается во французский Иностранный легион.

Иногда можно встретить утверждения, что он, якобы, попал под влияние довольно радикально настроенной русской молодежи, которая организовывала оказание помощи сосланным в Сибирь революционерам. На самом деле, Августин опять запутался в долгах, увлекшись не на шутку наркотиками. Изабель нашла в бумагах брата письмо владельца одной из женевских аптек, которое не оставляло сомнений в том, что аптекарь поставлял брату опиум или кокаин, а возможно и то, и другое. Письмо заканчивалось угрозами сообщить обо всем родным молодого человека, в случае если он не заплатит долг. А несколько позднее другой владелец аптеки прямо подтвердит то, о чем сестра уже догадалась: ее брат — наркоман.

Изабель в отчаянии: «Ты сошел с ума… Ты не понимаешь, что отныне погиб…Что ты наделал, господи, что ты наделал!» — вот лейтмотив ее писем к брату. Целый месяц она никому не рассказывает о причинах побега Августина, о его пристрастии к наркотикам. Она всячески пытается разузнать подробнее, что же произошло и где точно находится брат. Вся ее жизнь этого периода подчинена одному — спасти Августина, помочь ему всеми правдами и неправдами. Изабель удается связаться с французским моряком Эдуардом Вивикорси, который, как она выяснила, имеет сведения об Августине и может передавать ему письма. От Вивикорси она получает подтверждение того, что брат действительно вступил в ряды легионеров и находится в Алжире. Для того, чтобы войти в доверие к этому моряку, она придумывает целую легенду: ее зовут Николай Подолинский (один из любимых псевдонимов Изабель раннего периода), она также матрос русского корабля «Звезда», с борта которого она сошла во Владивостоке; получила три месяца отпуска, и теперь проводит их в Швейцарии. Она знакома с Августином и теперь хочет возобновить с ним переписку. В этом вся Изабель: придумать целую историю, чтобы получить возможность переписываться с братом!

Она забрасывает Августина письмами. Если их почитать, то невольно появятся сомнения: не так ли уж неправы те, кто не верит в простую братскую любовь между Августином и Изабель. Вот такие фразы постоянный лейтмотив писем: «Схожу с ума от отчаяния», «Бедный мой любимый, что ты наделал!», «Господи, Господи, что мне делать?» А вот концовка лишь одного из ее писем того периода: «Прощай, прощай, прощай, мой любимый брат, мой милый, мой обожаемый, прощай, мой брат, мое сокровище, прощай навсегда. О боже мой, о, сердце мое. Прощай милый, милый, милый…». Интересно, что письма к брату она часто подписывает Мириам. Впоследствии это имя также станет ее псевдонимом.

Что это, экзальтация, до сих пор несвойственная Изабель, или все же нечто большее? Не надо забывать, что Изабель и Августин были не родными братом и сестрой, а сводными. Ведь Августин был сыном генерала Мёрдера, мужа Натальи Николаевны. В любом случае, не опасаясь за свою репутацию, не оглядываясь на то, что могут сказать или подумать другие, Изабель все время отсутствия Августина продолжает писать ему письма, полные любви и тоски. А ведь она отдавала себе отчет в том, что ее письма проходят не только через руки друзей. У нее было уже достаточно примеров, подтверждавших, что женевская полиция не гнушается перлюстрацией чужих писем. Но таковой была Изабель уже в свои семнадцать лет — пылкой, откровенной, независимой! Такой она и останется на всю жизнь. Ничто — ни препятствия, ни осуждение света, ни порицание родных, ни, тем более, мнение чуждых ей людей не будут иметь значения при принятии решений, касающихся того, какой должна быть ее жизнь. И очень рано она поймет, что хочет строить ее отнюдь не в городе на берегах Лемана, где она чувствовала себя чужой.

 

 

«И БУДУ ДО СМЕРТИ ОДИНОКИМ СТРАННИКОМ»

 

1895 год знаменовался не только очередным побегом Августина, но и первой публикацией Изабель. В сентябре Журнал la Nouvelle Revue parisienne печатает под мужским псевдонимом Николай Подолинский рассказ «Infernalia», что, возможно, следует перевести как «Силы ада». В этом весьма странном рассказе, написанном вместе с Августином, молодой человек, находящийся в одном из оазисов Алжира, занимается любовью… с трупом (!). Как удивились бы издатели журнала, узнав, что одним из авторов этого произведения является девушка восемнадцати лет, которая даже никогда не была в Алжире. Чуть позже, в декабре, также в Париже в журнале Nouvelle Revue moderne в нескольких номерах публикуется ее повесть «Видение Магриба». Она, еще не выезжавшая за пределы Швейцарии, рассказывает о приключениях своих героев в Северной Африке. И делает это настолько убедительно и захватывающе, что весьма солидное издание, каким был этот журнал, не задумываясь публикует произведение совершенно никому не известного автора, скрывавшегося под псевдонимом все того же Николая Подолинского.

Интересно отметить, что большинство героев ее повести — отверженные. Не отожествляла ли себя Изабель с ними? Ведь с самого начала жизни клеймо незаконнорожденной превращало ее в отверженную. Девушка не до конца уверена в том, кто ее отец, но она и не знает другого, не менее важного: где ее корни?

Не случайно в письмах она часто мешает языки. Так, например, одно из писем этого периода к Августину начинается на русском, потом появляются французские фразы, затем греческие, а заканчивается письмо опять по-русски: «Спасайся же, возлюбленный ты мой во веки!» И это свидетельство еще одного качества, которое будет характеризовать Изабель в дальнейшем. Эберхардт отказывается ограничивать себя одной письменностью, одним языком. Она будто бы демонстрирует, что принадлежит не одной культуре, а нескольким. Она как дерево баньян: хочет иметь не один корень, а несколько. По сути у нее и нет одного корня: русский — остался где-то там, в далеком Петербурге, о котором она всегда мечтала, но куда так и не выбралась, швейцарский она невзлюбила и вскоре постарается его отторгнуть; приобретенные в будущем французские корни окажутся весьма ненадежными, не смогут помочь ей укрепиться на земле. Останется только уповать на Восток, который, как она всегда верила, подарит ей то, чего не смог дать Запад: возможность быть свободной, независимой и иногда счастливой. И главное, позволит посвятить себя тому делу, которое она уже выбрала для себя.

Дальнейшая жизнь Изабель навсегда будет связана с литературным и журналистским трудом. Она пишет постоянно, повсюду, иногда у нее уходят годы на написание произведения, как это было, например, с романом «Тримардер», рукопись которого она повсюду возила с собой. Кстати, главный герой — русский по фамилии Оршанов. И этот Оршанов удивительно напоминает саму Изабель. Его устами она выразит свою мечту того времени: оказаться там, где «женщина равна мужчине, где к ней относятся, как к товарищу, и уважают, как друга». Дописать роман она не успеет. Именно его листы найдут рядом с телом девушки под развалинами снесенного грязевым потоком дома. Всю жизнь Изабель будет также вести записи, дневники, которые и позволят впоследствии по кусочкам составить биографию этой удивительной женщины.

1895-1896 годы — это время окончательного становления Изабель как личности. Кто она, эта восемнадцатилетняя девушка? Она не красива, но обладает внешностью, которая привлекает внимание своей неординарностью. Ее образование не регулярно, но столь обширно, что редко встретишь ее сверстника, обладающего столь разнообразными знаниями в различных областях человеческой жизни. Ее взгляды, безусловно, предопределены атмосферой виллы «Нёв», царящими там идеями и настроениями: странной смесью славянофильства и западничества, приверженностью традициям и отрицанием их. К этому надо еще добавить господствовавшее в доме уважение к учению Толстого о необходимости вести полезную жизнь, о постоянном стремлении к нравственному самосовершенствованию, об отказе от светской суеты и модных увлечений. Изабель уже в этом возрасте подчеркивала, что ненавидит женщин, занятых лишь собой, своей внешностью, достижением личного благополучия, этих женщин-эгоисток, «... уверенных в своей красоте» и занятых тем, что она определила вот так: «женские делишки, женская подпольная работенка».

И еще одно поражает в этой девушке: неуемное любопытство ко всему, происходящему в этом мире, и огромное желание всему научиться.

Именно стремление все познать и заставило ее, несмотря на сопротивление Натальи Николаевны и Вавы, выйти за пределы виллы «Нёв». Этому, безусловно, способствовало и отсутствие брата. Стало ясно, что так быстро выбраться из объятий Иностранного легиона ему не удастся, надо было искать новых друзей.

Вернье, где жила семья Мёрдер, был по тем временам районом довольно отдаленным и необжитым, но Изабель и раньше часто выходила в город. Сначала в сопровождении бонны, потом вместе с братом. Теперь все чаще она отправлялась в город одна. Неизвестно, когда у Изабель появилась привычка одеваться «под мальчика». Многие полагают, что это было условие, выдвинутое Трофимовским: он считал, что такая одежда избавит ее от многих опасностей. Надо сказать, что и в силу своего телосложения Изабель вполне могла сойти за юношу: она была небольшого роста, худощавая, без ярко выраженных женских форм. К тому же девушка стриглась очень коротко. В анкетах женевской полиции на вопросы о внешности Изабель даются следующие ответы: роста — среднего, волосы — светлые, коротко стриженые, комплекция — худощавая, походка — мужская.

Хотя мужская одежда поначалу и была ей навязана, очень скоро Изабель полюбила ее и всегда с большой неохотой переодевалась в женское платье. Безусловно, мужской костюм — это и определенный вызов консервативной женевской публике, но, прежде всего, он удобен, дает ей гораздо большую свободу, чем женские наряды. Пристрастие к мужской одежде очень пригодится ей в годы странствий.

В 1895-1896 годах на улицах Женевы можно было встретить странную девушку, больше похожую на юношу. Сначала любимый образ Изабель — моряк. Надо сказать, что это было время увлечения фотографированием, и оно не миновало Изабель. В 1896 году в ателье — скорее всего в женевской студии друга семьи, Давида — и была сделана знаменитая фотография Изабель в матросской форме. Кстати, это не какой-то костюм, что называется «на тему», нет, это настоящая форма французского матроса, которую Изабель раздобыла через уже упоминавшегося выше Эдуарда Вивикорси. Эта фотография стала ее своеобразной визитной карточкой. Она рассылает ее своим друзьям, поклонникам и тем, с кем хочет завязать знакомство. Потом страсть к фотографированию пройдет, и в последние годы жизни Изабель не будет позволять снимать себя, а того, кто ослушается, ожидает взрыв негодования.

Если сначала Изабель чаще всего ходила в одежде матроса, позже, когда в ее жизни Восток начнет играть все более значительную роль, она будет появляться на улицах Женевы в странной смеси из различных элементов арабского костюма и в феске вместо шляпки. При этом Изабель вовсе не лишена женского кокетства, у нее есть поклонники, и она вовсе не отказывает себе в удовольствии кружить им голову. Девушка постоянно с кем-то переписывается, интригует влюбленных в нее молодых людей: назначает свидание и не приходит на него, обещает серьезные отношения, а потом переводит все это в разряд шутки. Ей скучно, она ищет развлечений, и иногда эти развлечения находятся уже за гранью того, что позволило бы себе большинство девушек из ее окружения. Так, однажды, находясь у своего друга, Изабель выпила шесть кружек пива и была настолько пьяна, что на спор поцеловала приятеля, который утверждал, что она этого не сделает. После чего продолжала пить и поздно ночью с трудом добралась до железнодорожного вокзала. Обо всем этом она пишет Августину и в конце добавляет: «Мне повезло, что на мне был матросский костюм!» А я добавлю, что ей еще повезло и в другом. Ее знакомый повел себя в отношении Изабель весьма благородно. У кого-то другого мог вполне появиться соблазн заставить Изабель не просто целоваться с ним.

Изабель Эберхардт все более утверждается в своем намерении вырваться из этого дома, из этой страны туда, где ее ждет совсем другая жизнь. «Грустный зов Неведомого и Иного всегда манил меня», — напишет она позднее в дневнике. И ради этой жизни она готова пожертвовать всем, даже самой жизнью. Об этом говорит ее девиз: Ibo singulariter donec transeam, который можно перевести так: «И буду до смерти одиноким странником».

Восьмидесятые, девяностые годы девятнадцатого столетия — это период увлечения европейцев Азией, Востоком в широком смысле этого слова. Изабель читает книги путешественников, посетивших азиатские и арабские страны, их рассказы завораживают ее. Она начинает переписываться с некой весьма экзотической фигурой — полуслепым египтянином с еврейскими корнями, жившим в изгнании в Париже. Этот египтянин, известный под именем Абу Наддара или «человек в очках», был вынужден в свое время покинуть Египет в силу его оппозиции режиму Исмаил-Паше, ставленнику Османской империи. В Париже он преподает арабский язык, основывает журнал и быстро приобретает репутацию большого знатока Востока. Изабель сначала обращается к Абу Наддару с просьбой посоветовать, какой лучше использовать словарь турецкого языка — она как раз начала изучать и этот язык! Она пишет письмо на весьма специфическом арабском языке — смеси классического письменного языка и разговорного. Но Абу Наддара поражает не ее арабский язык, а то искреннее восхищение, которым пропитана буквально каждая строчка ее письма. Она преклоняется перед ним и не скрывает этого. Ее подкупающая искренность трогает «человека в очках», он отвечает девушке и между ними завязывается переписка. Характерна подпись, стоявшая под письмом: Н. Подолинский, а в скобках - И. де Мёрдер. Абу Наддар уверен, что к нему обратился мужчина, и в своем ответе он соответственно и обращается к нему: «Monsieur». Лишь в следующем письме Изабель решает все-таки уточнить, с кем же ее корреспондент имеет дело. Свое письмо она подписывает так: Н. Подолинский, а ниже мадмуазель И. де Мёрдер. И еще долго бедный Абу Наддар будет недоумевать: а кто же такой этот Н. Подолинский и причем здесь какая-то мадмуазель?

Сначала в письмах Изабель к Абу Наддару содержатся просьбы помочь в совершенствовании языка. Так, она просит посмотреть один из ее переводов. И что же она предлагает ему отредактировать? Ни много, ни мало как гимн Российской империи, который она перевела на арабский язык.

Позже Изабель в переписке с Абу Наддаром будет изливать ему душу. Абу Наддар становится поверенным ее проблем, ее влюбленностей, ее драм и надежд. Он станет одним из самых близких ей людей, и переписка с ним будет продолжаться многие годы.

Изабель явно пытается компенсировать недостаток родственных душ в семье. С бесконечными исчезновениями Августина вокруг нее образовалась пустота. Единственный человек, с которым она близка и может поговорить по душам, — мать, но у Натальи Николаевны много хлопот и, помимо этого, она почти все время больна.

Французский моряк Эдуард Вивикорси, арабист Абу Наддар, французский студент Евгений Летор, женевский студент Вениамин Бернштейн, чуть позже тунисец Али Абдул Вахаб — все это корреспонденты одной и той же девушки, подписывающейся Надя, Николай Подолинский, Изабель де Мёрдер, и совершенно непонятно откуда взявшимся именем Мириам. Сколько жизней проживет она лишь только в письмах? Однажды в переписке с неким русским студентом, изучающим фармацевтику в Женеве, Изабель назовется Елизаветой Павловной, тем самым заявив о себе как о дочери Павла Мёрдера. Девушка явно страдает от своей незаконнорожденности, ее мучает непризнание, воспринимаемое ею как отверженность. Отверженность отцом и матерью, отверженность Родиной, отверженность русской семьей, братьями и сестрами. И в ответ на это непризнание она ищет все новых друзей, а также нового и нового признания в разных ипостасях.

Осенью 1896 года в Женеву, наконец, возвращается Августин. Ему каким-то образом удалось прервать свою службу во французском Иностранном легионе. Но радость Натальи Николаевны, Трофимовского и, конечно, Изабель, была недолгой. Пробыв всего несколько месяцев дома, в декабре того же года он исчезает из Женевы в четвертый раз. Сначала он сообщает сестре, что бежал к невесте в Марсель, но потом выясняется, что он опять вступил в ряды легионеров! Наталья Николаевна в отчаянии. А Изабель уже не знает: стоит ли огорчаться его очередному побегу. Те недолгие месяцы, что Августин находился дома, брат постоянно пил, жаловался на свою судьбу, и она опасалась, как бы он не наложил на себя руки.

К тому же Изабель в это время живет уже совсем иной жизнью, за время отсутствия брата она приобрела много знакомых. Несмотря на запрет Трофимовского, она стала регулярно бывать на Каружке, районе, который в Женеве называли еще и «Маленькой Россией», поскольку именно в этом районе селились русские студенты и эмигранты.

 

 

ИЗАБЕЛЬ УМУДРЯЕТСЯ НЕ СТАТЬ РЕВОЛЮЦИОНЕРКОЙ В ЖЕНЕВЕ.

 

И вот в 1895-1897 годах район Каружки все чаще видит молодую девушку, одетую в мужскую одежду. Нарушив запрет Александра Трофимовского, Изабель не просто бывает здесь, но и посещает кафе, где собираются ее соотечественники. Отправляется она туда со своими новыми русскими друзьями. Среди них было немало и тех, кого полиция относила к разряду опасных анархистов. В те годы для женевской службы безопасности понятие «анархист» было равнозначно понятию «революционер».

Начиная с 1895 года, на вилле «Нёв» стали регулярно бывать русские юноши и девушки. Как ни странно, в желании общаться с русскими сверстниками, даже весьма радикально настроенными, Изабель поддержал не Трофимовский, которого полиция почитала за нигилиста, а Наталья Николаевна. Казалось бы, у нее не было ничего общего с молодежью с Каружки, чаще всего выходцами из совсем другой социальной среды и получивших совершенно иное воспитание, но именно она тепло принимала друзей своей дочери на вилле «Нёв». Более того, именно у нее просила денег Изабель, когда та или иная из ее знакомых русских студенток оказывалась не в состоянии оплатить квартиру или нуждалась в деньгах, чтобы оплатить дальнейшую учебу.

1895-1897 годы — «русский» период в жизни Изабель Эберхардт. Своеобразная попытка девушки обрести корни. Именно русские корни. Изабель постоянно проводит время на Каружке. Она усиленно читает политическую литературу, которую ей дают новые друзья. Изабель искренне пытается заинтересоваться политикой, она даже посещает некоторые политические собрания.

Изабель Эберхардт с самых ранних лет пыталась обрести цель жизни. И поскольку ее новые подруги были увлечены революционными идеями, Изабель также попыталась заинтересоваться политикой и обрести смысл существования, как и они, в борьбе.

Более того, Изабель, до этого оторванная от каких-либо корней, и, казалось, не страдавшая от этого, вдруг возымела желание обзавестись ими. И не швейцарскими корнями, а русскими.

Полицию, в этот период особенно внимательно следившую за Изабель Эберхардт, озадачивало то, что среди друзей Изабель вдруг оказалось множество русских студентов и студенток. К тому же весьма и весьма сомнительных. Швейцарские агенты, следящие за русской колонией, так же, как и их французские коллеги из Аннемаса, неоднократно ставят вопрос о необходимости более тщательного наблюдения за членами семьи мадам Мёрдер и месье Трофимовского, проживающих на вилле «Нёв».

Имя Изабель Эберхардт также все чаще мелькает в докладах полицейских чинов, занятых наблюдением за русскими эмигрантами. Полиция еще беспокоится о политической благонадежности мадмуазель Изабель Эберхардт, в то время как ей самой очень быстро становится понятно, что политика ее оставляет равнодушной.

Изабель не может и не хочет сочувствовать абстрактным политическим идеям. Она человек конкретного сопереживания. Вот когда надо помочь кому-то, кого она знает, она отдаст последнее из того, что имеет, и поможет страдающему. Но переживать за какой-то абстрактный рабочий класс в целом — это не ее, ей это непонятно. В одном из первых ее незаконченных произведений «Докторская степень» есть персонаж, характер которого, как мне кажется, дает ключ к тому, что произошло с самой Изабель в те годы. Это типично для нее: почти все ее персонажи смотрят на мир глазами Изабель Эберхардт и чувствуют, как она. Действие происходит в Женеве, вот как описывается среда, в которой вращается герой: «В этом замкнутом маленьком мире русских студентов, захваченных мечтой о социализме или о чем-то не менее грандиозном — об анархизме, царила искренняя вера». Я думаю, что именно эта «искренняя вера» сначала и увлекла Изабель — человека исключительно искреннего и как раз занятого поиском веры. Но потом ей стали неинтересны эти абстрактные мечты о социализме, о благе для всех. Она так же, как и герой этого произведения, могла сопереживать лишь конкретному горю, страданию. И эту мысль она вложила в уста своего персонажа: «всякое страдание меня глубоко трогает, я страдаю, … видя, как страдают».

Изабель все реже бывает на Каружке, перестает ходить на собрания и несколько охладевает к большинству своих русских друзей за исключением Веры Поповой, с которой будет поддерживать отношения даже после отъезда из Женевы.

Но зато русская литература и поэзия захватывают больше, чем раньше. Изабель начинает работать над составлением русско-французского словаря и занимается этим со свойственным ей упорством.

Параллельно продолжает изучать арабский. Изабель перевела прозой на арабский язык несколько стихотворений Пушкина, а также отрывки из его поэмы «Бахчисарайский фонтан» и через знакомых Трофимовского ей удалось переправить свои переводы в Петербург. Она надеялась получить от Розена, который был не просто профессором арабской словесности, но членом Российской Академии наук ни много, ни мало как письменный отзыв о своем переводе. Мало кто надеялся, что ее демарш увенчается успехом. Но в итоге Изабель не только получила ответ от Розена, но профессор счел возможным, подкорректировав перевод Эберхардт, опубликовать его в одном из научных сборников.

Изабель — воистину человек всесторонне одаренный. У нее не только большие способности к языкам, явный литературный талант, она еще и очень неплохо рисует.

Увлечение рисованием, возможно, возникло под влиянием Лидии Пашковой. Я уже говорила о том, что для девушки эта русская писательница и журналистка была во многом образцом для подражания. Пашкову во время ее путешествий иногда сопровождал фотограф, но она и сама иллюстрировала репортажи своими карандашными и акварельными зарисовками.

Изабель увлеклась живописью и, как это было ей свойственно, всерьез принялась за ее изучение. Она брала уроки в Женеве, постоянно рисовала окрестности виллы «Нёв», заставляла позировать домашних и гостей. У нее было явное дарование: один из магазинов в Женеве согласился выставлять ее акварели на продажу.

Впоследствии, во время странствий по странам Магриба, Изабель Эберхардт вела дневниковые записи Les Journaliers. Я долго думала, как лучше перевести это название. Мои дневники? Но по-французски есть другое слово для обозначения дневника — «Journal». Во французском слове «journaliers» есть нечто немного старомодное. И я вспомнила старое слово, которое и употребляли раньше для обозначения дневников. Ежедневники. Мода их вести пришла из Италии в середине семнадцатого века. Мне эта идея показалась больше соответствующей характеру моей героини, и я решила перевести ее Les Journaliers, как «Ежедневники». Правда, в ходе повествования я позволю себе цитируя «Ежедневники», говорить о них как о дневниках.

У Изабель был и отдельный блокнот, озаглавленный Notes, pensées et impressions«Записи, мысли и впечатления». В этом блокноте было немало зарисовок. Рисунки были и на страницах «Моих ежедневников». Через девятнадцать лет после гибели Изабель «Мои ежедневники» были опубликованы. Но потом все оригиналы были утеряны. Как это произошло, я расскажу позднее. Сейчас лишь добавлю: зарисовки сцен, пейзажи, лица людей — все, что иллюстрирует записки путешественницы, — свидетельствует о безусловном таланте Эберхардт и как рисовальщицы.

1895-1897 годы — это годы интенсивной учебы, поиска приложения сил и талантов, которыми бог с лихвой наградил Изабель Эберхардт. Она занимается живописью, продолжает изучать арабский язык, составляет франко-русский словарь, читает политическую литературу, поставляемую русскими друзьями, продолжает писать недавно начатый роман «Тримадер». Но было и еще одно занятие, которому Изабель уделяла время. Она увлеклась поэзией Семена Надсона и решила перевести его стихотворения на французский язык. Поэт Надсон прожил очень короткую жизнь, он умер в 1887 году от чахотки, когда ему было всего двадцать пять лет. Его полные особой меланхолической грусти стихи сделали его известным в России еще при жизни, но за границей он был известен лишь среди русских. И вот Эберхардт решила восполнить этот пробел. Если Изабель что-то решала, она это делала. Девушка перевела несколько стихотворений Надсона, опять же прозой, и послала свою работу в парижский журнал lAthénée, который регулярно читала. И в январе 1897 года к ее великой радости журнал опубликовал переводы. Было также опубликовано письмо, которое сопровождало перевод стихов Надсона. Письмо, за подписью Николая Подолинского, было довольно странным: автор, несколько кокетничая, заявлял, что перевел эти стихотворения всего за двадцать четыре часа и что им руководило желание познакомить французов с русским поэтом. И далее в письме шла фраза о том, что Надсон был «…для нас, женщин Святой Руси, гениальным мучеником», который сумел «…воспеть нашу печаль, наши потайные чаяния…», а также все то, против чего восстают наши души и к чему устремляются наши горячие помыслы.

Редакция журнала была в замешательстве. Кто же он, автор переводов, человек, как было отмечено в предисловии, обладавший «благородным сердцем»? Подпись мужская — Николай Подолинский, а в письме речь идет о «тоске женщин» и их «погубленных надеждах».

В итоге в журнале решили, что стихи, скорее всего, перевела женщина, поскольку именно женщин было больше всего среди поклонниц таланта Надсона, а письмо написано мужчиной, тем более, что и заканчивалось оно весьма по-мужски: «крепко жму вашу руку, ваш Николай Подолинский».

В 1897 году закончился очень важный период в жизни Изабель Эберхардт. Окончился не так, как она надеялась. Надеялась же она обрести, как мы уже знаем, русские корни и смысл жизни.

И что же? Обе попытки закончились провалом. Русской Изабель себя не почувствовала. Политикой не увлеклась. По своей сути Изабель человек, не принадлежащий ни к одной нации, ни к одной вере или убеждению. Она должна быть везде и нигде, принадлежать всем и никому. К тому же Изабель — индивидуалистка. Да разве она могла ею не стать при том воспитании, которое дал Трофимовский? Она росла в изоляции от какого-либо общества. Стоит ли удивляться, что ей вовсе не хочется теперь становится частью коллектива?

Изабель вернулась в определенной степени к тому, с чего начался этот период поиска себя. У нее по-прежнему нет четкого понимания, кто она, где ее корни, к чему ей надо стремиться. Отсюда и возврат к мистификации, вновь бесконечная смена имен в общении с поклонниками и псевдонимов в творчестве, все новые и новые «придумывания» своего образа и своей биографии.

Тем не менее, русский период, период Каружки оставит глубокий след в душе Изабель Эберхардт. А Вера Попова навсегда стала подругой, о которой она будет вспоминать не просто с теплом, но с бесконечным восхищением, говоря, что «она любит ее всем своим сердцем и что трудно встретить другое существо, обладающее такими исключительными человеческими качествами».

В июле 1900 года, покидая, как она думает, Женеву окончательно, единственное, о чем сожалеет Изабель, — это о своих русских друзьях. Вот запись в ее дневнике: «Несмотря на всю беспорядочность и отвратительность прошедших дней в Женеве, этот последний месяц русской жизни — без сомнения, последний в моей жизни — останется одним из самых дорогих для меня воспоминаний».

А вот, что напишет она еще раз чуть позже о своих друзьях с Каружки. Запись в дневнике от 1901 года, сделанная в Марселе, накануне того дня, когда она покинет Европу, чтобы уже больше сюда никогда не вернуться:

«Вы, те, кто сумел разглядеть в сумраке и в беспорядке, царившем в то время в моей душе, то, что там еще тлел свет, вы, сумевшие разжечь в моей душе священный огонь. Спасибо вам, дорогие и незабвенные. Спасибо!

В болезненный миг страдания, в момент расставания, дорогие мне воспоминания о вас возникают в моей душе из сумрака прошлого. Сведет ли нас еще судьба?» «Марсель, 23 июня 1901 года, девять часов вечера. Я одна… Где вы, мои дорогие?»

 

 

ПЕРВАЯ ВЛЮБЛЕННОСТЬ И ПЕРВАЯ

ВСТРЕЧА С ВОСТОКОМ

 

Изабель натура страстная. В этом мы имели возможность убедиться. Она уже давно ведет переписку сразу с несколькими мужчинами, мистифицирует их, выдавая себя то за молодого человека, то за девушку из аристократической семьи. Я уже писала о том, что и среди женевских знакомых есть несколько молодых людей, ухаживающих за ней. Она кружит им голову, делает вид, что влюблена, но дальше, что называется, прогулок под луной, дело не идет. Изабель никем по-настоящему не увлечена. Но вот в 1895 году она встречает молодого армянского студента Аршавира Гаспаряна, который ей действительно понравился. По поводу этого увлечения Изабель, растянувшегося на много лет, также существуют легенды.

Во многих книгах о ее избраннике пишут как о человеке, занимавшем высокий дипломатический пост, и выходце чуть ли не из аристократической семьи. Другие расписывают страстные любовные встречи между Аршавиром и Изабель, которые происходили сразу после начала знакомства.

На самом деле, когда Изабель встретила Аршавира, он был всего лишь бедным армянским студентом, сыном священнослужителя, правда, получившим неплохое образование. Никаких отношений, помимо чисто приятельских, между ними в это время не было. Гаспаряна поначалу совершенно не заинтересовала эта странная диковатая девушка. У него была любовница-армянка. К тому же в это время у Гаспаряна было еще одно увлечение — то, которого так трудно было избежать в Женеве, — он всерьез занимался политикой, стал активным участником группы, поддерживавшей движение младотурков. Надо сказать, в это время в Женеве находилось много политических эмигрантов не только из России, но и из Турции. Это были представители движения младотурков, выступавших за либеральные реформы в Османской империи и боровшихся с правящим режимом султана Абдул Хамида II.

Однако увлечение Аршавира политикой не продлилось долго. Гаспарян был намерен сделать карьеру, и он ее сделал. Немаловажная деталь: для этого ему пришлось не только отказаться от своих политических убеждений, но и перейти из одной веры в другую. Более того, он стал гражданином страны, периодически устраивавшей резню народа, к которому он принадлежал. Аршавир Гаспарян принял турецкое подданство. Интересно, что имя Аршавир символизирует нелюбовь к стабильности, склонность к перемене мест. Хотя, конечно, это не извиняет того, что он сделал, ведь по сути, он стал предателем! В первый, но не в последний раз избранник Изабель окажется не тем человеком, который достоин любви. Переход в турецкое подданство позволит Гаспаряну сделать блестящую карьеру, он действительно будет направлен послом в одну из европейских стран. Но это будет позднее.

А пока события развивались следующим образом: влюбленная Изабель, не добившись взаимности, вновь сосредоточилась на своем главном возлюбленном — Востоке, любовь к которому будет всю жизнь превалировать над ее любовью к мужчинам.

Изабель не просто мечтает о Востоке, она продолжает изучать его, совершенствует свой арабский. И вот, наконец, появляется возможность отправиться туда, куда ее влечет.

В 1897 году, когда Августин убегает из дома в четвертый раз и опять оказывается в Алжире, Изабель удается уговорить мать поехать навестить его. Правда, и уговаривать особенно не пришлось. К этому моменту Наталья Николаевна настолько измучилась от бесконечных проблем, одолевавших ее в Женеве, что хотела уехать из Швейцарии. Она и Трофимовский мечтали о стране, где жизнь была бы и дешевле, и дышалось бы легче. Они оба устали от постоянного пристального внимания полиции, а также надеялись, что в другом месте их дети будут не столь подвержены влиянию той весьма радикально настроенной молодежи, в среде которой последние годы вращались и Августин, и Изабель.

Было решено, что сначала в Алжир отправятся Наталья Николаевна и Изабель, Трофимовский же продаст виллу «Нёв», а потом присоединиться к ним.

Интересно, как судьба постоянно играет Изабель. Именно в тот момент, когда она собирается навсегда распрощаться со Швейцарией, человек, в которого она была безответно влюблена, понимает, что он любит именно ее. Аршавир уезжал на некоторое время по делам из Женевы, и вот в мае 1897 года, в день своего возвращения, он случайно встречает на улице Изабель. Молодой человек полон решимости назавтра прийти к ним домой и просить ее руки. Но… То самое «но», которое так часто знаменует вмешательство то ли злого рока, то ли счастливой судьбы: Изабель сообщает ему, что завтра она покидает Швейцарию!

Сначала мать и дочь отправляются в Марсель, а уже оттуда в Алжир и поселяются в городе — Бон. Так до 1963 года называлась Аннаба, ныне крупнейший город северо-востока Алжира, столица провинции Аннаба. Город, расположенный на берегу Бонского залива, в те времена был относительно крупным портом. Поскольку в дневниковых записях и в «Моих ежедневниках» Изабель город фигурирует под названием Бон, мы тоже будем называть его так.

Почему выбран именно этот город? Дело в том, что там жила семья женевского фотографа Давида, с которым были знакомы Наталья Николаевна и Трофимовский. Именно в его фотоателье был сделан знаменитый снимок Изабель в матросской форме. Семья Давида предложила Наталье Николаевне и ее дочери поселиться в их доме и помогала организовать их отъезд из Женевы, а также устройство на алжирской земле. Все это делалось, безусловно, не бескорыстно, расчеты были на то, что Наталья Николаевна сможет платить приличную арендную плату.

Поначалу Изабель была несколько разочарована, оказавшись в Алжире. Вернее, даже не столько разочарована, сколько удивлена, озадачена, обеспокоена. Через несколько лет в рассказе «Майор», описывая ощущения своего героя, впервые оказавшегося в Алжире, она попытается передать то, что почувствовала тогда в Боне. «Все здесь в Алжире было для него откровением… вызывало беспокойство — почти тревогу. Слишком нежный цвет неба, слишком яркое солнце, воздух, дуновение которого навеивало томление, призывало к праздности и обволакивало негой, суровость людей, одетых в белое, в чью душу он не мог проникнуть, слишком яркая зелень растений, контрастирующая с каменистой почвой, серой или красноватой, иссохшей и явно бесплодной, и было еще что-то неуловимое, неизвестно откуда бравшееся, но вызывавшее беспокойство и в то же время упоение, все это его тревожило и пробуждало в нем эмоции, о существовании которых он до этого не подозревал».

И жизнь в Боне была не такой, какой представляла ее себе Изабель в Женеве. Дом, где они жили, находился в европейском квартале, и контакты с местным населением вовсе не поощрялись семейством Давидов. К тому же, ее поджидало еще одно разочарование. Она рассчитывала, наконец, встретиться с Евгением Летором, одним из тех молодых людей, с которым с 1896 года она активно переписывалась. Лейтенант Евгений Летор служил в Алжире: узнав, что она сюда приезжает, он обещал отпроситься со службы и познакомиться, наконец, с со своей таинственной Надей — именно под таким именем ему была известна Изабель. Но начальство его не отпустило, а место службы находилось далеко от Бона, и в этот раз он так и не увидит своей незнакомки.

Разочарование от первых дней в Алжире быстро прошло. Земля Магриба берет в плен не только Изабель — это было неудивительно, ведь она столько грезила о Востоке — но и Наталью Николаевну. Надо отметить, что не мать, а двадцатилетняя дочь верховодит в этой паре. Изабель с ее сильным, страстным, волевым характером нетрудно заставлять Наталью Николаевну делать то, чего хочется ей. Так, она уговаривает мать переехать. Ее, впрочем, как и Наталью Николаевну, раздражает та постоянная опека, которой они окружены в доме семьи Давидов. Да и Давиды не очень возражают: они ожидали, что мадам Мёрдер располагает гораздо большими финансовыми возможностями, явно рассчитывали на большие доходы, предлагая свои услуги на новом месте. Их шокирует и то, что «эти русские» общаются с арабами. Когда же Наталья Николаевна с дочерью снимают жилье в самом центре арабского квартала, тут уж шокирована не только семья Давидов, но и все европейское население Бона. Но и это еще не все: вскоре и мать, и дочь принимают ислам. Наталья Николаевна получает имя Фатма Маннубия (Fatma Mannoubia), а Изабель берет имя Махмуд.

Фатма Маннубия и Махмуд счастливы на новой земле. Изабель счастлива прежде всего потому, что обрела религию. Среди легенд, окутывающих имя Изабель, есть и такая: Трофимовский исповедовал ислам и приобщил к этой религии Изабель. На самом деле Трофимовский был, как мы уже говорили, атеистом. После публикации корреспонденции Изабель не остается сомнений в том, что обрела она религию не в семье. Вот что говорится в одном из писем этого периода: «…я, не исповедующая никакой религии, дите случая, воспитанная в среде людей все отрицающих и несчастных, в глубине души я знаю, что если мне и выпало немного счастья на этой земле, то лишь благодаря милости Бога Всевышнего и Всемилостивого…».

Мы уверены в том, что именно в Боне произошло приобщение к исламу еще и потому, что позднее, в своих несколько романизированных записках о днях, проведенных в этом городе — «Силуэты Африки», которые были опубликованы в нескольких номерах журнала lAthénée, Изабель поведает о деталях этого события. Героиня записок, войдя в мечеть, где она уже не раз бывала, испытает некое озарение: «И вдруг, на меня как будто снизошла благодать Божья… я почувствовала необъяснимый восторг, и мою душу охватил экстаз, до сих пор не испытанный мною… Впервые в моей жизни, пересекая столь знакомый порог, я прошептала, испытывая истинную веру: Аллах и Акбар!»

В Боне Изабель работает, у нее много литературных планов. В одном из первых писем из Бона она попытается дать объяснение того, почему, по ее мнению, литература — это ее призвание: «Я пишу, потому что мне нравится «процесс» литературного творчества, я пишу, так же как я и люблю, таково, вероятно, мое предназначение. И это мое единственное истинное утешение». Интересно, что свое предназначение она видит не только в том, чтобы писать, но и в том, чтобы любить.

Возможно, написано это не случайно: в Боне Изабель не только возлюбит Аллаха, но и полюбит простого смертного. И не так как Аршавира, скорее придуманной себе любовью, а страстно, пылко.

В их доме бывают два молодых человека, с которыми Изабель и проводит время. Оба, правда, женаты, но это не мешает им ухаживать за девушкой. Один — тунисец Али Абдул Вахаб, его имя я уже неоднократно упоминала. Поскольку этот молодой человек будет отныне постоянно возникать не только в жизни Изабель, я позволю себе впредь называть его просто Али.

Едва приехав в Бон, Изабель написала ему в Тунис, но не под тем именем, под которым он ее знал по переписке — Николай Подолинский. Нет, она назвалась русским писателем, подписалась крайне странно — Махмуд и пригласила его приехать в Бон, сообщив, что пробудет там некоторое время, жаждет лично познакомиться и завязать дружбу. Каково же было удивление Али Абдулы Вахаба, когда в Боне, как он пишет, вместо Махмуда «оказался в обществе молодой очень элегантно одетой девушки». По его признанию, он чрезвычайно поразился тому, что молодая девушка «могла решиться на такие авантюры, на которые не рискнули бы пойти многие дерзкие мужчины».

Было бы логично, если бы избранником Изабель стал Али: он из прекрасной семьи и получил европейское образование; они уже достаточно узнали друг друга и поняли, что многое их роднит. Но нет, это было бы слишком просто для Изабель. Она влюбилась в некоего Куджу бен Абдаллу, алжирца, сироту, выходца из простой семьи. Куджа бен Абдалла был адвокатом, специализировавшимся в области арабского права, видимо, он оказывал юридические услуги двум иностранкам, оказавшимся в Боне. Именно в него она и влюбляется безоглядно.

И кому же влюбленная поверяет свои сердечные тайны? Не кому иному, как Али, который, поняв, что не он ее избранник, возвратился в Тунис. Этот верный друг Изабель во время их встречи в Боне, судя по всему, сделал попытку перевести отношения с приятельницей в несколько иное русло. И вот к нему летят одно за другим послания, подписанные то Махмудов, то Николай Подолинский, в которых Изабель пишет о том, что «безумно любит» Куджу бен Абдаллу! Более того, она заставляет своего возлюбленного сфотографироваться и посылает его фотографию Вахабу! Что это — наивность? Бездушие? Скорее первое. Изабель не была жестокой. Более того, вся ее дальнейшая жизнь даст множество примеров ее удивительной способности сострадать обездоленным и оскорбленным.

Изабель понимает, что у нее мало общего с ее новым возлюбленным, которого она сама называет «самцом» и «опасным соблазнителем». Она прямо пишет о том, что у нее гораздо больше общего с Али, и признает, что ценит в нем его «интеллектуализм», которого и в помине нет у Куджи. Но это не мешает ей любить именно этого человека.

Она отдает себе отчет в том, что эта любовная история «моральное кораблекрушение»! Но в то же время признает, что даже если бы он был безграмотным простолюдином, она не могла бы устоять перед ним. Эта молодая двадцатилетняя девушка не стыдиться признаться по сути малознакомому мужчине, что «Бог меня создал чувственной». И не только чувственной, добавим мы, но и не знающей, что такое осторожность и не желающей сдерживать свои порывы! И тем не менее, она может обуздать свою чувственность, если речь идет о сохранении свободы. Обсуждая все с тем же Али историю своих отношений с Куджу бен Абдаллой, она напишет следующее: «… этот человек был моим любовником, он был создан для того, чтобы дать мне то, что я искала, — чувственные наслаждения», но тут же добавляет: «…я не хочу пожертвовать ради него единственным своим богатством на земле: своей независимостью!»

Правда, напишет так Изабель чуть позднее, а в тот момент ею руководит страсть и еще неизвестно, как бы закончилась эта непростая история, но происходит трагедия. В ноябре 1897 года, Наталья Николаевна умирает от плеврита, ей всего 59 лет. С момента приезда Натальи Николаевны и Изабель в Алжир прошло чуть более полугода.

Изабель безутешна. Когда читаешь ее биографии, то часто фигура матери там присутствует в гораздо меньшей степени, чем фигура Трофимовского. Создается впечатление, что дочь и мать не были особенно близкими людьми. Но если знакомишься с дневниками Изабель, то открывается совершенно иная картина. Трофимовский — это характер, долг, обязанности. А мать — чистота, свет, радость. Не случайно, когда после смерти Натальи Николаевны, Изабель будет писать о матери, то она станет для нее «Esprit blanc». Это можно перевести как «Светлый дух» или «Чистая душа». Когда мать умирает, с ней исчезает тот, кто помогает мятежной душе дочери обретать покой, душевное равновесие. Изабель остается один на один со всеми страстями, терзаниями, метаниями, которые так мучат ее с самых молодых лет. Со смертью Натальи Николаевны она потеряет не только мать, но и подругу, человека, которому она могла рассказать все, доверить все свои печали и радости, рассказать о тех вещах, которыми она никогда не делилась с Трофимовским. На страницах дневников и много лет спустя Изабель будет сокрушаться о том, что рядом с ней нет ее матери, этого «Светлого духа», умевшего утихомирить мятежную душу дочери.

И еще один немаловажный момент. Изабель переживала за мать. Она знала, что Наталья Николаевна всю жизнь страдала от того, что стала изгоем, от нее отвернулись родственники и ей не суждено было вернуться на Родину, по которой она всегда тосковала. И дочь хотела отомстить за мать. Но как? Стать известной, обрести имя и тем самым не оправдать мать, нет, в этом, по мнению Изабель, она не нуждалась. Она хотела придать смысл всем тем жертвам, на которые была обречена Наталья Николаевна. Это было мощным стимулом для девушки в ее стремлении совершить что-то значительное, не разменять свою жизнь по пустякам, добиться успеха!

Трофимовский, сумевший приехать на похороны своей подруги жизни, уговорил Изабель вернуться с ним в Женеву.

И вот в декабре 1898 года Эберхардт вновь в городе, откуда она уезжала. Изабель на грани самоубийства, о чем она прямо пишет Али. Важный момент: говоря о своем состоянии, она уточняет: «если бы не исламская вера», которой она успела проникнуться, то ее ждало бы «самоубийство или безумие».

 

КАК ПОДЕЛИТЬ НАСЛЕДСТВО МАТЕРИ?

 

В Женеве Изабель глубоко несчастна. Она никогда не любила этот город, а теперь, после потери матери, нет ничего и никого, удерживающего ее здесь. Она вспоминает жизнь в Боне и обретение там истинной веры, истинных корней. «Мне было двадцать лет. Я любила в жизни то, что на самом деле лишь обманчивый блеск... Я любила умом, а не душой, это была грустная любовь, пришедшая ко мне из огромной северной страны, где родилась моя любимая мать… Славянская земля, которую мне не дано было узнать. А здесь, в Дар-эль-Ислам, я нашла родину, о которой так мечтала. И я ее полюбила».

Она мечтает о возвращении в Алжир или в Тунис, но вынуждена будет оставаться в Женеве еще полтора года. Причин несколько. Главная — это все ухудшающееся состояние Трофимовского. Его здоровье сильно пошатнулось после смерти Натальи Николаевны. Но теперь становится ясно, что он не просто сломлен горем, а еще и тяжело болен. Подозревают рак горла.

Вторая причина также немаловажная. Наталья Николаевна завещала все свое имущество Изабель, Августину и другому сыну, который жил с ней в Женеве, Владимиру. Так что Изабель должна остаться в Женеве в силу необходимости урегулировать дела, связанные с наследством. Если бы все произошло согласно завещанию, она смогла бы безбедно жить там, где и мечтала обосноваться.

Изабель несколько воспряла духом и вновь начинает строить планы возвращения в одну из стран Магриба. Еще точно не решено, куда она поедет. У нее множество идей: то она мечтает создать женскую школу в одной из стран Магриба, то решает сама поступить в университет в Тунисе. И пишет, пишет — литературное творчество стало для нее необходимым элементом жизни, особенно в трудные минуты. «Литература — моя путеводная звезда», — признается она своему верному Али.

Изабель пытается закончить роман, который начала писать еще в Боне. Роман называется сначала «Рахиль», потом «Рашель», позже она назовет его «Эль Мукадира». Роман никогда не будет опубликован: после ее смерти найдут три тетради, а четвертая безвозвратно исчезнет. В этом романе цыганка предскажет героине будущее. Рассматривая руку Рашель, цыганка говорит: «…Тебе осталось жить, возможно, четыре года… Скорее меньше… Ты погибнешь трагической смертью». Читая это предсказание, которое будет написано уже позже, когда до смерти самой Изабель останется три года, невольно задаешь себе вопрос: Изабель обладала даром предвидения? Она знала, что ее ожидает?

В конце 1897 года произошло событие, которое кардинально поменяло всю ситуацию. В декабре Владимир, сын Натальи Николаевны, который также являлся ее наследником, был вызван в Генеральное консульство России в Женеве. В этой просьбе не нашли ничего странного: наверняка надо уточнить какие-то административные детали. Когда же Владимир вошел в здание генконсульства, там разыгралась настоящая драма. Навстречу ему вышел его брат Николай, давно покинувший Женеву, живший в Петербурге и все эти годы не поддерживавший никаких связей с матерью.

Поведение Николая с самого начала было чрезвычайно агрессивным: он обвинял младшего брата в махинациях, в незаконном стремлении присвоить наследство матери, а закончил требованием отправиться с ним в Петербург для разбирательства. Он, как и другие дети Натальи Николаевны, лишенные наследства, не сомневался, что завещание было подложным, написано не их матерью, а Трофимовским, которого они обвиняли во всех смертных грехах. Владимир никогда не отличался хорошим здоровьем — ни физическим, ни психическим — на это и делалась ставка. Было решено захватить его врасплох в Женеве и увезти в Петербург. Там его уж точно заставили бы подписать все, что угодно, а затем оспорить завещание.

Однако, вернемся к встрече двух братьев. Николай все больше расходился: набросился на Владимира с руганью, обзывая его «идиотом», «обезьяной», «подлецом» и угрожая ему расправой, если он откажется отправиться в Петербург. Владимиру стало плохо, это его и спасло. Чиновник генконсульства испугался: еще чего доброго Владимира хватит удар прямо в официальном помещении Российской империи, он перестал загораживать дверь, как делал это до сих пор, и Владимир, совладав с собой, выбежал на улицу.

Николай бросился за ним, на центральных улицах Женевы разыгралась настоящая драматическая сцена с погоней, угрозами, побоями. Но в итоге все закончилось благополучно, Владимиру удалось спастись с помощью друзей, симпатизировавших семье. К вилле «Нёв» были направлены жандармы, которые в течение нескольких дней охраняли ее обитателей от возможных попыток со стороны Николая незаконно проникнуть в дом столь ненавистного Трофимовского.

 

СУДЬБА ПРЕДУПРЕЖДАЕТ ИЗАБЕЛЬ: «ВОСТОК — ЭТО СМЕРТЬ!»

 

Николай, которому на сей раз не удалось добиться своего, остался в городе и продолжал угрожать Трофимовскому, Владимиру и Изабель. Его поддерживала находившаяся в Швейцарии и также лишенная наследства Наталья, вышедшая к тому времени замуж за того самого Переса, доставившего столько проблем Трофимовскому еще при жизни Натальи Николаевны. Теперь они пытались предъявить свои права на виллу «Нёв», доказать, что вилла не являлась собственностью Трофимовского, была куплена на деньги Натальи Николаевны (а это и на самом деле было так). Если бы они это доказали с помощью документов, то затем уже легче было бы утверждать, что и во всем другом Трофимовский манипулировал Натальей Николаевной и, таким образом, ее завещание не имело силы. С целью найти документы, подтверждающие их версию, все тот же Перес вместе с Николаем неоднократно пытались проникнуть на виллу «Нёв».

Трофимовский обратился к женевским властям с требованием оградить его и его семью от посягательств Николая Мёрдера и Натальи Перес. Началось длительное разбирательство. Изабель была в отчаянии: впервые в жизни она была действительно напугана происходившим. К ним постоянно являлись представители власти и происходили допросы то ее, то Трофимовского, то Владимира. В одном из писем к Али она пишет, что даже сегодня утром к нам приходили «… допрашивали меня и требовали предъявить мои документы без малейшего на то повода или основания». Полиция уделяла особо пристальное внимание Изабель под предлогом ее несовершеннолетия. Визит полиции, о котором идет речь, произошел 10 февраля, полиция явно торопилась, поскольку через семь дней Изабель исполнялся двадцать один год, она приобретала полную гражданскую дееспособность, и у полиции больше не было бы оснований «заботиться» о ней.

Свое совершеннолетние Изабель встречает в состоянии крайней неуверенности относительно того, что уготовило ей будущее.

«Сегодня это свершилось, мне исполнился двадцать один год. Двадцать один год! Двадцать один год странной жизни, вдали от людей и условностей, вдали от всего, что им дорого, но и вдали от покоя…».

В это время возникли новые препятствия. Для вступления в права наследства Изабель должна была обладать российским паспортом. Она подала заявление на его получение, и, хотя ранее ей обещали его выдать, тут вдруг неожиданно заявили, что для его оформления она должна отправиться в Россию.

Изабель опасается насильственной депортации в Россию, не исключает и похищения, которое может организовать Николай. Она решает, что единственным выходом из положения является побег из Женевы в Тунис. В письмах к Али она всерьез обсуждает такие перспективы.

Не исключает она в этот момент своей жизни и другого выхода из положения: замужества. Кто же является перспективным женихом? Не кто иной как Аршавир Гаспарян, вновь появившийся в ее жизни. Только теперь он уже не какой-то там армянин Гаспарян, а подданный оттоманской империи Решид Бей. И к тому же не бедный студент, а перспективный дипломат, которому обещают хороший пост в одном из европейских посольств. Он по-прежнему влюблен в Изабель и всерьез намерен на ней жениться.

В это время в ходе дела о наследстве происходит драматический поворот. Женевские власти принимают решение о высылке Николая. Основание? Они сочтут жалобы Трофимовского и Владимира Мёрдера совершенно справедливыми, а поведение Николая Мёрдера противозаконным. Правда, Изабель не получает того большого наследства, на которое она рассчитывала. Основная часть завещания по-прежнему оспаривается. Но Наталья Николаевна имела вклады в России, которые приносили ежегодную ренту. Вот эту ренту она и завещала исключительно Изабель. Сумма небольшая, но она позволит Изабель сводить концы с концами, если она будет жить не в Европе, а, как она и хочет, в одной из стран Магриба. Изабель в восторге! Наконец-то! Она может уехать из этой опостылевшей Швейцарии!

Сказано, сделано. В начале апреля 1898 года она отправилась в Марсель, а оттуда в Тунис. Там она, наконец, встретилась с Августином, которому после множества приключений удалось окончательно разделаться со службой во французском Иностранном Легионе. Из Туниса вместе с братом они поехали в Алжир, где и провели некоторое время, путешествуя по стране. Позднее Изабель описала эти очень насыщенные приключениями дни в незаконченной и нигде не опубликованной повести под названием «Ла Зауайа» (La Zaouiya). Если судить по этой повести, Августин приобщил свою сестру к ночной жизни арабских городов. Не только интригующей, экзотичной, но и крайне опасной. Брат не стесняясь делился с сестрой опытом своих развлечений французского легионера и водил ее по весьма сомнительным притонам. Как напишет Изабель в этой повести, она «повстречала бесконечное количество полоумных и подозрительных личностей», которые были для нее, прежде всего, «объектом для наблюдения и психологического анализа». Из этой же повести следует, что в путешествиях Изабель сопровождал не только брат. Не исключено, что и Аршавир, он же Решид Бей, сумел вырваться из Парижа, где он находился на службе в посольстве Турции, и встретился здесь с Изабель. Героиня повести переживает любовную историю с неким Ахмедом, о котором она говорит следующее: «В любви он был чувственен и утончен, как будто любой грубый физический контакт доставлял ему боль. Для него чувственные удовольствия не были высшим проявлением любви. Ему необходимо было также интеллектуальное наслаждение, оно было для него гораздо важнее».

Как видим, тема чувственных наслаждений вновь возникает в творчестве Изабель. Очевидно, что эта тема чрезвычайно волновала ее, она будет возвращаться к ней постоянно. В отношениях с Аршавиром ей принадлежала та роль, которая обычно достается мужчинам. У нее была более острая потребность в плотской, физической любви, которой не было у ее партнера. Изабель стыдилась своей чувственности, но не считала нужным скрывать ее. Во всем она была честна не только с собой, но и со своим будущем читателем. Парадоксально: если в отношении своей биографии она любила создавать легенды, то в своем творчестве Изабель была предельно откровенна. Только выворачивая душу наизнанку можно вызвать интерес читателя к твоему творчеству. Как бы больно тебе не было это делать. И молодая девушка, лишь только вставшая на писательский путь, очень четко понимала это.

Скорее всего, любовную идиллию в Алжире Изабель пережила с Аршавиром. Правда, идиллия эта длилась очень недолго.

13 апреля 1898 года в Женеве покончил с собой Владимир. Он так и не оправился после той полной драматизма истории, когда родной брат гонялся за ним по всей Женеве. С тех пор он впал в депрессию, результатом которой и стало самоубийство. Найдя тело Владимира около газовой плиты (полиция констатирует отравление газом), Трофимовский позвал на помощь соседа, швейцарца, месье Коссона. Именно тогда и была написана знаменитая записка, которая дала повод впоследствии обвинять Трофимовского в бесчувственности: «Мой любитель кактусов мертв! Приходите!» На самом деле, на мой взгляд, написанное Трофимовским свидетельствует не о чем ином, как о смятении.

То, что Трофимовский не был бесчувственным и жестоким человеком, доказывает вся его жизнь, та любовь, и забота, которой он окружал и Наталью Николаевну, и ее детей, в том числе Володю.

Смерть Владимира вынуждает Изабель опять вернуться в Швейцарию. Складывается впечатление, что каждый раз, когда она собирается начать новую жизнь на Востоке, с кем-то из близких случается трагедия. Так было, когда умерла мать, повторилось теперь со смертью брата. Судьба как будто посылает ей предупреждение: «Восток — это смерть!»

Итак, в середине 1898 года семья, вернее то, что от нее осталось, вновь вместе на вилле «Нёв». Правда, и вилла, как и семья, уже не та, что раньше. Все пришло в запустение. Александр Николаевич не в силах ухаживать за садом и огородом, участок зарастает, и кажется, что вот-вот и сам дом рухнет под натиском все наступающей растительности.

Становится очевидно: Александр Трофимовский очень серьезно болен. Во всяком случае, Изабель пишет брату о том, что Ваве все труднее говорить, и все чаще он общается с ней посредством записок. Августин, которого она буквально заставляет, наконец, приехать в Женеву, увидев Трофимовского, не может скрыть своего потрясения: перед ним, как он скажет, не человека, а его тень.

Все свое время, все свои силы умирающий отдает тому, чтобы обеспечить будущее дорогих ему Изабель и Августина. Изабель, наконец, получает русский паспорт. Это внушает ей и Трофимовскому определенный оптимизм, они надеются, что и в остальном российские власти будут впредь оказывать им поддержку в делах, связанных с наследством. И, тем не менее, Трофимовский не спокоен. Он открывает в банке, который все эти годы вел дела Натальи Николаевны, два счета: на имя Изабель и на имя Августина. На эти счета он переводит все деньги, которые у него оставались. Потом он пишет длинное письмо дирекции банка. Содержание этого письма удивительно. Оно свидетельствует о том, что Александр Николаевич, которого так часто изображают человеком без принципов, нигилистом, анархистом и еще бог знает кем, до конца жизни, несмотря на все удары судьбы сохранил удивительную веру в человеческую порядочность. В этом очень длинном письме дирекции банка он подробнейшим образом рассказывает о всех драмах, которые пришлось пережить детям Натальи Николаевны, и умоляет чиновников банка защитить их интересы. Когда он получает письмо из банка, он воспринимает вежливый и формальный ответ как подтверждение того, что его услышали и все будет сделано, чтобы помочь детям Натальи Николаевны.

28 декабря 1898 года Трофимовский составляет подробнейшее завещание, по которому виллу «Нёв» и все остальное имущество оставляет Изабель и Августину. Завещание подписывается при свидетелях. Но и этого Александру Николаевичу кажется недостаточным. Он знает, что вокруг завещания Натальи Николаевны по-прежнему идет борьба, и совершенно непонятно, когда и чем она окончится. Трофимовский завершает оформление своей последней воли весьма странным образом. Он обязывает Изабель и Августина сразу после его смерти отправить копию завещания «Ее Императорскому Высочеству Великой княгине Елизавете Федоровне в Москву». Речь идет о жене великого князя Сергея Александровича, который в то время был генерал-губернатором Москвы.

Никому до конца не понятны мотивы этого решения. Видимо, он полагал, что Наталья Николаевна знала в годы молодости Великую княгиню, и рассчитывал, что она защитит ее детей, которых незаконно пытаются лишить всего того, на что они имеют право. Возможно и другое объяснение. Зная репутацию Елизаветы Федоровны как защитницы обиженных и обделенных судьбой, он надеялся, что драматическая судьба Изабель и Августина не оставит ее равнодушной.

И еще деталь, дополняющая портрет этого человека. Он не хочет, чтобы на его похороны тратили большие деньги, более того, он требует этого: «… я обязываю их (наследников — прим. автора) истратить как можно меньше денег» и просит перевезти его на кладбище в катафалке «четвертого класса». Если учесть, что в качестве катафалков тогда использовались отнюдь не автомобили, что же за телега могла служить катафалком четвертого класса?

Изабель в отчаянии. Как будет она жить дальше? Что с ней станет после смерти Трофимовского. Возможно, именно все эти мысли заставили ее внимательнее присмотреться к Аршавиру. К этому времени он уже превратился в турецкого поданного Решида Бея. Но поскольку Изабель до конца жизни продолжала называть его Аршавиром, будем делать так и мы.

После возвращения Изабель в Женеву, в июле 1898 года Аршавир делает ей предложение, которое она принимает. Девушка видит в этом браке способ, во-первых, покинуть Женеву, а во-вторых, обрести, наконец, определенное положение: перестать быть неизвестно чьей дочерью, а стать женой человека, занимающего высокое положение в обществе. Пусть и в Оттоманской, а не в Российской империи. Изабель вовсе не дорожит своими русскими корнями. Она не знает России, и кроме проблем ничего не ожидает от этой страны. Особый энтузиазм вызывает у нее и тот факт, что Аршавир скоро получит назначение в одну из ближневосточных стран, и Изабель радует перспектива опять оказаться на столь любимом ею Востоке.

Она соглашается на предложение турецкого дипломата, но с одним условием: Аршавир должен прибыть в Женеву и получить согласие Трофимовского на их брак. Что это? Способ скрыть свои колебания? Способ потянуть время? Изабель не могла не понимать, что Трофимовский, сломленный и больной, не тот человек, который может препятствовать ее счастью, если она сама считает, что обрела его. Дальнейшие события подтверждают: именно Изабель не готова променять свободу на семейные узы. Она явно тянет время. Аршавир забрасывает свою, как он ее называет, «Душеньку» письмами, он, видимо, не без оснований, ревнует ее.

В письме к своему другу Али уже в августе, то есть через месяц после возвращения в Женеву, Изабель пишет о том, что некие обстоятельства, о которых она не хочет говорить в письме «… заставляют нас отложить наш союз на неопределенное время…». В этом же письме она признает, что Аршавир в отчаянии и близок к «полной депрессии». Заканчивает же она письмо достаточно двусмысленно: «Я вас люблю, Али, и никогда не говорите мне больше ни о забвении, ни о безразличии». Не удивительно, что Али вновь воспрянул духом и с еще большим пылом начал убеждать Изабель осуществить свое решение и покинуть навсегда Женеву.

Верность никогда не была и не будет тем качеством, которое отличало Изабель. Она сама не раз устами своих героев будет признаваться в этом. Изабель всегда будет любить глубоко и искренне, но не терпящая никакого принуждения, она отказывается и в области чувств следовать принятым нормам. И в любовных отношениях она хочет следовать лишь своим страстям и не терпит запретов. Но это не распущенность, она так создана — исключительно чувственной. И в этом ее проблема. Изабель это осознает. Так, в романе «Тримадер», его герой, Дмитрий, с которым автор явно себя ассоциирует, признается, что он оказался в плену у «очередного приступа чувственности», свойственных ему. Изабель всю жизнь страдает от этих «приступов» и пытается бороться с ними. Иногда ей это удается, и тогда в ее жизни наступают периоды аскетизма, полного не только отрешения от мирских радостей, но и некоторого мистицизма. В другие моменты жизни она не отказывает себе в плотских утехах, находя их в объятиях мужчин на одну ночь. Изабель Эберхардт в любви — человек страстный, противоречивый, бросающийся из одной крайности в другую. Впрочем, не только в любви.

Когда Аршавир, наконец, приезжает из Парижа в Женеву, она просит его сначала встретиться с ней, а потом уже отправиться к Трофимовскому. И потом, прекрасно зная, что у ее возлюбленного всего три дня отпуска со службы, под разными предлогами уклоняется от встреч с ним. В итоге, так и не повидавшись ни со своей, как он считает, невестой, ни с Трофимовским, Аршавир возвращается в Париж. Вскоре его назначают на еще более ответственный пост в Гааге. Но это почетное назначение вовсе не радует Изабель, а огорчает. Она же мечтала о назначении куда-то на Восток, как изначально предполагалось, а вовсе не в Европу, оставаться в которой не входит в ее планы. Аршавир предлагает различные планы их воссоединения, но Изабель отвечает весьма уклончиво, тянет время. Вскоре именно по ее вине перспективы женитьбы сходят на нет, хотя окончательно этот человек исчезнет из жизни Изабель гораздо позже.

 

 

«… ВСЕ ОБРУШИЛОСЬ, ИСЧЕЗЛО СЕГОДНЯ И НАВСЕГДА!»

 

Изабель раздумала выходить замуж за Аршавира не только потому, что его направляли в Гаагу, а не на Восток. Нет, у нее у нее появились новые планы. Тоже матримониальные, на сей раз их инициировал Августин. Частые отлучки Августина в последние годы, его поездки в Марсель во многом объяснялись его связью с девушкой из этого города. Августин почему-то решил, что брат этой девушки, некий Анри Лонг — идеальный вариант мужа для Изабель. То, что Изабель всерьез задумалась над предложением брата, доказывает две вещи: она была в отчаянии, и совершенно не знала, как ей жить дальше, и она по-прежнему слепо доверяла Августину. Августина не смущал тот факт, что этот простой рабочий паренек и его сестра не имеют ровным образом ничего общего. Он был вот уже столько лет в связи с сестрой этого молодого человека и находил ее настолько по своему вкусу, что подумывал о женитьбе. Почему же сестре не полюбить этого француза, который со своей практической смекалкой сможет помочь ей обустроиться, наконец, на этой земле, а не витать в облаках? К тому же он рассчитывал, что Анри — парень из простой рабочей семьи — сможет взять на себя хлопоты по устройству их дел в Женеве после смерти отца. Сомнения в том, что дни Александра Трофимовского сочтены, ни у кого не было.

Получив согласие сестры и потенциального жениха, Августин спешно начал готовить свадьбу. Вся эта история его явно забавляла. Для начала надо было познакомить будущих супругов. Между Марселем и Женевой завязалась активная переписка. Результатом явился приезд Анри Лонга в город на Женевском озере. И если Аршавиру не удалось даже нанести визит на виллу «Нёв», то Анри Лонг поселяется в доме будущих родственников. Дело дошло до помолвки! По Женеве поползли слухи… Друзья с Каружки не поверили в намерение Изабель выйти замуж, они знали о ее любви к мистификациям. Но слухи о помолвке дошли до Аршавира в Гааге. В Женеву полетели возмущенные письма.

На самом деле матримониальные планы Изабель расстроились не по ее воле, а по вине того, кто все и затеял. В последний момент Августин просто-напросто опять сбежал. Куда? Почему? Пожалуй, имелся ответ лишь на последний вопрос: ему невыносимо было наблюдать агонию Трофимовского.

Но Изабель, естественно, впала в отчаяние, что случалось с ней каждый раз, когда брат исчезал. И ее гнев пал на Анри Лонга. Она почему-то решила, что он был заодно с братом и помог тому скрыться. Изабель заявила об исчезновении Августина в полицию. Уже известному нам агенту Коленберже в очередной раз пришлось заняться виллой «Нёв». Что там опять произошло у этих невыносимых русских? Очередная драма? Сколько можно?

Коленберже, человек обстоятельный, весьма профессионально относится к своему делу. Несмотря на то, что он уже значительно продвинулся по служебной лестнице и получил звание бригадира, он лично продолжает заниматься делом об очередном исчезновении Августина. Возможно, он проникся какой-то симпатией к Изабель, девушке, которую судьба как будто нарочно за что-то наказывает с самого рождения? Не знаю, это лишь мои домыслы, но во всяком случае он проводит дотошное расследование. Ясно также, что он хорошо знает привычки молодого человека. В докладе, написанном Коленберже 28 апреля 1899 года, он сообщает, что «… произвел дознание в домах терпимости «Курзал Эсперанс» и «Аламбра», но безрезультатно. По-видимому, он (Августин — прим. автора) покинул Женеву, что случалось с ним уже неоднократно».

Коленберже оказался прав. Августин нашелся в Боне, в Алжире. И сообщил Изабель об этом не кто иной, как бывший возлюбленный Изабель Куджа бен Абдалла, который и уговорил блудного сына вернуться к постели умирающего отца.

Августин возвращается в Женеву буквально за несколько дней до кончины Трофимовского.

15 мая 1899 года Александр Николаевич умирает. Почти ровно через год после смерти Владимира.

В некоторых книгах об Изабель можно найти следующую версию событий: она и Августин «помогли» Александру Николаевичу окончить свои дни, дав ему на ночь слишком большую дозу лекарства, облегчавшего страдания Трофимовского, после чего он и не проснулся. Причем, одни говорят, что это было просто ошибкой в дозировке, другие о том, что таким образом брат и сестра хотели прекратить страдания близкого им человека, то есть речь шла об акте эвтаназии. И, якобы, испугавшись содеянного, они после этого бежали из Женевы.

Не так давно была опубликована запись о смерти Трофимовского, сделанная в регистре коммуны Вернье, где находилась вилла «Нёв». Благодаря ей стало возможно опровергнуть эту легенду, связанную со смертью Трофимовского. Запись свидетельствует о том, что смерть была зарегистрирована в соответствии с заявлением «…месье Августина де Мёрдера, проживающего у месье Трофимовского, сына Павла де Мёрдера и Натальи, урожденной Эберхардт».

Изабель потеряла человека, который, даже если абстрагироваться от факта отцовства, сформировал ее как личность. Он привил ей любовь к чтению, к изучению языков, научил ее не бояться быть не такой, как все, следовать своим принципам, а не идти на поводу идей, проповедуемых другими. Я полагаю, что Изабель, которая никогда не хотела публично признать Трофимовского своим отцом, в глубине души понимала, что это именно так. Уход из жизни Александра Николаевича стал для нее огромной трагедией.

Пройдет несколько лет, но боль от его ухода не утихнет, так же, как и боль после смерти матери. Потеря этих двух людей означала для нее конец той жизни, которая, если и не была нормальной, то могла такой казаться стороннему наблюдателю.

«Как можно сохранять хоть какие-то иллюзии после того, как белая голубка, которая была светом и теплом моей жизни, вот уже как два года спит там, в земле, на кладбище «Croyants» («Верующих» - прим. автора) Бона…», — так пишет Изабель о смерти Натальи Николаевны. И добавляет, что с уходом Вавы окончательно разрушился старый мир, «казавшийся незыблемым», и после этого ничего не осталось, на что можно опереться, «… все обрушилось, исчезло сегодня и навсегда!»

Александра Николаевича похоронили на кладбище в Вернье, там же, где находилась и могила Владимира. Упоминание о кладбище будет часто возникать на страницах дневников Эберхардт. Незадолго до своего отъезда из Женевы, когда она придет поклониться двум могилам, ее поразит надпись на одном из надгробий. Надпись гласит: «Gia non si deve, a te, doglie ne pianto.Chi si muore nel mondo, nel ciel rinasce». Наверное, это можно перевести вот так: «Ты уже далек от плача и боли. Кто уходит из мира сего, обретает жизнь на небесах». Ничего необычного в такой эпитафии на могильном камне нет. Удивительно другое: двадцатилетняя девушка не просто обращает внимание на эту надпись, она запоминает ее на всю жизнь и помещает на заглавной странице одной из тетрадей «Les Journaliers». Если вспомнить ее увлечение поэзией Надсона, невольно напрашивается вывод: Изабель Эберхардт постоянно посещают мысли о смерти, она не ждет от жизни на этой бренной земле ничего, кроме боли. Есть лишь слабая надежда на другой мир… И это не просто отражение накатившейся откуда-то тоски, которая быстро пройдет. Кто не знал необъяснимые приступы грусти в молодости? Нет, у Изабель это отражение внутреннего состояния, практически не покидающего ее. Даже при беглом просмотре ее дневниковых записей, поражает как часто на страницах тетрадей встречается слово «грусть». Да и в произведениях Эберхардт это слово постоянно сопровождает ее героев. Грусть, тоска постоянно, с самой ранней юности сопровождают девушку. Это не болезненное состояние, не депрессия, нет. Она полна интереса к жизни, к людям, к странам, к событиям. Но ее не покидает ощущение того, что все хорошее, светлое в этой жизни — не для нее. В отличие от своих сверстников, которым свойственны иллюзии, свойственно строить воздушные замки — она никогда не надеется на легкую жизнь, на то, что с ней что-то произойдет по воле благоприятного случая. Возможно, виной опыт ее жизни, жизни ее матери, Трофимовского, Владимира… Но она уверена, что ее удел — боль, страдание, испытания и преодоление.

Смерть Владимира и смерть отца окончательно освобождают Эберхардт, больше ничто не держит ее в Женеве. Обосноваться в Тунисе, вновь побывать в Боне, посетить могилу матери, увидеться в Евгением Летором, путешествовать с ним по странам Магриба — вот о чем она мечтает в эти дни. Она морально готова окончательно разорвать с Женевой и со Швейцарией, да и со всей цивилизацией Запада.

К этому времени относятся наиболее нелицеприятные отзывы Изабель не только о Швейцарии, но и о Европе, о западноевропейском обществе, которое для нее ассоциируется с «банальной серостью чиновничьей среды и светской публики, занятых лишь пустопорожней болтовней». Ей окончательно опостылели все те, кто «доволен собой, своей судьбой, своим умом и своим сердцем». «Я ненавижу тупоголовых буржуа, глухих, немых и слепых и тех, кто никогда не сомневается в своих решениях…».

В это время происходят события, которые все более подталкивают ее к тому, чтобы покинуть Женеву. Не прошло и нескольких недель после смерти Трофимовского, как виллу «Нёв» опечатали. Изабель и Августин вынуждены искать приюта у подруги Изабель Веры Поповой. В чем дело? Оказалось, вице-консул России некий барон Цур Гозен направил президенту Государственного совета города Женевы, являвшемуся одновременно и главой Департамента юстиции и полиции письмо, в котором говорилось, что генконсульству «в соответствии с российским законами вменяется в обязанности защищать права отсутствующих законных наследников». Выяснилось, что отныне ряды тех, кто вел борьбу за наследство, расширились: их пополнила та самая Акулина, жена Трофимовского, и ее дети. Вот когда благородный жест Натальи Николаевны, записавший виллу на имя Трофимовского, обернулся настоящей проблемой для ее любимых детей!

Однако, чем больше российская сторона настаивала на том, чтобы Швейцария признала Акулину и ее детей законными наследниками Трофимовского, тем меньший отклик это находило у женевских властей. Это был тот самый случай, когда давление привело к противоположному результату. Изабель и Августин были признаны в качестве законных наследников Трофимовского. Изабель на седьмом небе от счастья! Вот оно, свершилось! Справедливость восторжествовала. А скоро она получит и наследство матери — доступ к тем деньгам, которые Наталья Николаевна оставила на ее имя в Московском банке. Виллу «Нёв» решено продать. Но Изабель не хочет больше ждать, она стремится как можно скорее уехать из Женевы. А дела? А продажа виллы? Делами должен заняться Августин.

Эберхадт по-прежнему доверяет Августину и, покидая Женеву, оставляет дела на него. Августин обещает ей как можно лучше продать дом. Ведь это пока все, на что они реально могут рассчитывать. Но ему тоже не хочется самому заниматься делами. Он нанимает некоего жителя Женевы по имени Самюэль, который обещает уладить все в лучшем виде. Изабель соглашается с доводами брата и тем самым совершает роковую ошибку. Но поймет она это гораздо позднее.

В тот момент у Изабель было лишь одно желание: побыстрее завершить все дела в Женеве и начать новую жизнь, ту, к которой она так стремилась. И вот, наконец, ее мечта осуществляется. 4 июня 1899 года в шесть часов тридцать минут вечера Изабель, наконец, покидает Женеву.

Заканчивается женевский период в жизни Изабель Эберхардт. Она еще вернется в этот город, но ненадолго.

Верхом на своем любимом арабском скакуне Суф, часто в одиночестве, она путешествует по Магрибу, забираясь в самые отдаленные уголки. Передвижения по странам Магриба сопряжены с постоянными столкновениями с колониальной администрацией. И местных чиновников можно понять: что прикажете делать с этой девушкой, называющей себя Махмудом Эссади, и при этом предъявляющей российский паспорт на имя Изабель Эберхардт?

Изабель умудряется даже стать членом тайного общества Кадирийа, одного из крупнейших и уважаемых суфийских братств. Суфизм — это особая форма ислама, распространенная и по сей день в Алжире и некоторых других странах Северной Африки. Это мистическое братство, адепты которого проповедуют аскетизм и воздержание.

Как совместить бунтарский, независимый характер Изабель с вступлением в суфийское братство, отличавшееся, как и большинство религиозных сект, жестким регламентированием жизни своих членов. Но этот же вопрос можно было бы задать и в отношении принятия ею ислама — религии, где женщине заведомо отводится второстепенная роль. Ответить можно так: Изабель берет в свою жизнь из ислама и суфизма лишь то, что ей по вкусу, что отвечает ее духовным запросам. Остальное как бы выносится за скобки и объявляется необязательным или даже неприемлемым. Понятно, что такое отношение не может не вызывать, мягко говоря, неодобрения как среди ортодоксальных мусульман, так и среди консервативно настроенных братьев суфитов. Что и приводит не только к конфликтам, но и к покушению, едва не стоившему ей жизни.

Еще в детстве Изабель почувствовала, что судьбой ей уготованы странствия: «Совсем маленькой, глядя на простиравшиеся передо мной дороги, я мечтала о путешествиях; влюбленная в сменяющие друг друга горизонты, в еще не изведанные дали, я останусь кочевницей навсегда».

Оказавшись в странах Магриба, она не устоит «перед грустным великолепием Сахары», поселится здесь, будет, как и мечтала, кочевать и одновременно, занимаясь журналистикой и литературным трудом, пытаться заставить людей, никогда здесь не бывавших, полюбить эти багровые при закате и белоснежные под луной песчаные просторы, наполнявшие ее саму «меланхолией и очарованием».

Путешественница, журналистка, военный корреспондент, писательница — она так много успела сделать за те недолгие годы, что она провела на этой земле!

Гибель Изабель, когда ей исполнилось лишь 27 лет, столь же необычна, как и вся ее судьба, полная драматизма. Утонуть в пустыне! Но об этой невероятной смерти, а также о полной приключений и драм жизни Изабель в странах Магриба мы расскажем в следующем очерке.

1


Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская