Оставаясь самим собой... / Ион Друцэ

Оставаясь самим собой... / Ион Друцэ

 

Статья в PDF

 

Когда-то давным-давно за стеной моей детской комнаты раздалась удивительной красоты музыка. Я замерла. Дыхание сбилось. Только бы не кончалась, только бы звучала еще! Долго-долго!

Была ночь — время затворничества и напряженной работы режиссера Бориса Ивановича Равенских, моего отца. Там, в ночном уединении кабинета, рождались его новые спектакли. Однажды он сделал странное признание: «Сначала я слышу будущий спектакль, потом начинаю его видеть». Его режиссерские ходы и мизансценические решения всегда были связаны с музыкой. Равенских как-то сказал: «Если меня спросят, кому я доверил бы рассказать о себе, я отвечу: “Музыке“».

Той памятной ночью впервые в жизни мне довелось услышать молдавскую «дойну» — лирическую народную песню, которая и не песня вовсе, а сама душа человеческая, обернувшаяся музыкой. Равенских готовился к постановке в Малом театре пьесы Иона Друцэ «Птицы нашей молодости». Когда замолкли последние звуки, несмотря на строжайший запрет входить во время работы, я ворвалась к папе с криком: «Еще, еще! Не выключай! Что это?!» Он остолбенел: «Тебе так понравилось? А какое место?» Мы слушали до утра. Множество разных молдавских мелодий. С тех пор я запомнила навсегда имя композитора — Евгений Дога. Иногда я просила: «Вот эту… Поставь еще раз, пожалуйста!» Папа смеялся, радуясь, когда наши пристрастия совпадали. Прошло уже столько лет, а я до сих пор могу напеть многие из них.

Спектакль «Птицы нашей молодости» был перенасыщен музыкой. Без этого нельзя было рассказать зрителям о Молдавии Иона Друцэ — песенной, перекликающейся звонкими голосами жителей ее холмов и долин, голосами ее аистов и жаворонков. Вспомнилась ремарка автора пьесы: «Музыка, то удаляясь, то приближаясь, остается на протяжении всей картины».

Я счастлива, что однажды папа познакомил меня с Ионом Друцэ. Как-то я спросила Иона Пантелеевича:

— А что для вас дойна?

Он ответил:

— Дойна — это не просто песня, это целая серия песен, целый мир, целый конгломерат песенных размышлений народа о своей судьбе, о своей жизни, о своих печалях и надеждах. В России были знаменитые цыганские песни. Нельзя сказать, что романс — это песня. Романс — это целый материк песен. Так же и дойна является одной из опор жизни человека. Я помню одну из древних песен: «Дойну я пою, я ее пою, я о ней пою, я вместе с ней пою, она моя опора, и вместе с ней вдвоем мы бьемся, чтобы выжить и всё пережить». Поэтому образ дойны — это самое ценное, что есть у человека, его духовный стержень.

В пьесе Друцэ, которая так и называется «Дойна», героиня сеет то ли снег, то ли белые лепестки, доставая их из-за ворота. Это, конечно, символ. Я спросила автора, что это значит, но Друцэ не захотел говорить об этом, заметив только:

— Это долгий разговор… Это чистота весны, когда всё расцветает. Помнишь, у Исаковского песня про Катюшу: «Расцветали яблони и груши…» Они цветут вместе, и все сады в белом цвету. И запах… Ощущение чистоты и свежести, вечного обновления жизни.

Шли годы, но красивая лирическая мелодия, звучащая во мне всякий раз при воспоминании о Друцэ, настаивала: «Позвони, узнай, здоров ли, послушай распевную кантилену его речи, и на душе станет светло и ясно, как в юности». Однажды я написала об Ионе Пантелеевиче, назвав свои размышления «Свирель пастыря»: «Созданное большим художником трудно осмыслить сразу. Но душа живет по своим законам, реагируя стремительно и сохраняя в памяти самое сокровенное». Сокровенными для меня бывают моменты, когда я пересматриваю в записи любимые сцены из спектаклей Равенских по пьесе Друцэ «Птицы нашей молодости» — с Виталием Дорониным и Руфиной Нифонтовой в главных ролях. Актерские шедевры, глубокие, пронзительные работы. Это был спектакль о прощании с жизнью и о невозможности с ней проститься — с землей, с домом, с людьми, с песнями родины, с птицами нашей молодости. Приступая к работе над пьесой, Равенских допытывался у драматурга: «Ион, ты мне сначала расскажи, что ты хочешь от нас этой своей сумасшедшей старухой?» Это он спрашивал о героине пьесы — тетушке Руце. Режиссер чуял, что какие-то глубочайшие смыслы таятся в ее неспешности, размеренности ритмов, характере, да и в самой ее судьбе.

У высоко ценившего драматурга критика Веры Максимовой есть точное и важное наблюдение: «Через всё творчество Друцэ проходит тема “старшего“ и “сильного“, того, кто берет на себя чужую заботу и боль. Павел Русу (смертельно больной председатель молдавского колхоза) перед самым концом хочет знать, кто же его “черт возьми, назначил старшим“? И пригрезившийся ему молодой солдат из дальней военной жизни, подорвавшийся на мине, отвечает: “Да младший лейтенант… Когда мы вернулись из разведки, его уже не было в живых и некому было снять с тебя назначение. Так ты на всю жизнь и остался за старшего“. Так же и гениальный Толстой (герой пьесы Друцэ “Возвращение на круги своя“) покинет свой дом, изнемогая от преступного порядка вещей в мире. Секрет этих людей в повышенной совестливости. Здесь источник их нравственной неутомимости».

Я знаю, что из этой породы «сильных» и «старших» был и мой отец. Может быть, поэтому он так полюбил и понял философию Друцэ — художника, который, по утверждению Веры Максимовой, верит «в силу, целостность и красоту народной жизни, сознает бесценность преданий и традиций».

Еще задолго до начала работы над спектаклем о Толстом Равенских скажет Друцэ: «Ион, ты очень талантлив, ты мой, даже если я не твой. Напиши нам еще пьесу!» В литературных и сценических созданиях этих очень разных и одновременно похожих художников поэтически воплотились и переплелись человек, природа и мироздание. Об этом размышляли многие театральные критики советской эпохи. Одна из них, талантливейшая Нина Александровна Велехова, назвала Иона Пантелеевича «неутомимым искателем истины, под пером которого играет не просто человек, а весь живой, прекрасный, нами ощутимый мир… В современную пьесу Друцэ, как открыватель, ввел незримый образ мира, природы — этой основной категории жизни». За это же Велехова страстно любила и выделяла режиссуру Равенских.

Бориса Ивановича нет с нами почти сорок лет, а Иону Пантелеевичу недавно исполнилось девяносто. Я позвонила ему, и он сказал:

— Два основных события определяют сейчас мою жизнь: я овдовел и перешел в разряд сильно постаревших людей. Это довольно невеселая картина.

А дальше это был простой неспешный телефонный разговор обо всем на свете, но его хранит моя память.

— Мой кот, Степа, очень помогает мне, — признался Друцэ, — это совершенное очарование. Он не дает мне подолгу работать, чувствует, когда устаю, и ложится прямо на клавиатуру компьютера. Хватит, мол! Он обладает чуткостью, которую редко встретишь у живых людей. Иногда по ночам меня мучит аритмия. Я просыпаюсь и иду на кухню пить лекарство. Вдруг мой Степа вскакивает на стул и начинает головой тереться о мою руку, тем самым показывая, насколько он меня любит. Что он знает про аритмию? Что ему до этого? Ведь он только что крепко спал. Когда кот чувствует, что я куда-нибудь собираюсь, он весь в тревоге. Но если я, не дай бог, беру еще и тележку для продуктов, он убегает в другую комнату, забивается в угол и отворачивается, чтобы глаза его не видели эту чудовищную сцену. Я быстро ухожу, потому что наблюдать это невозможно. Я где-то читал, что домашние животные очень боятся, что мы не вернемся и они погибнут. Одна читательница рассказывала мне, что расставание больше чем на один час наносит животному очень большую травму.

— А мне говорили, — перебила я Друцэ, — что собаки не понимают, на какое время ушел хозяин, они просто ждут и всё. Но, может быть, это и не так.

— Нет, — возразил Ион Пантелеевич, — если собаки ждут, естественно, чувствуют и время, но не в тех единицах измерения, в которых мы привыкли его исчислять. Если собака несколько лет ходит на вокзал встречать хозяина, стало быть, она понимает время.

Потом я рассказала Друцэ, что побывала в Италии, в Эмилии Романье, на родине сценариста и поэта Тонино Гуэрры. И чем больше узнавала о знаменитом итальянце, тем больше вспоминала молдаванина Друцэ: очень много совпадений — и в мышлении, и в отношении к родной земле.

— Я хорошо знал его. Особенно мне понравилось, как он рассказал, что там, в своем городке, он устроил на месте городской свалки Сад забытых деревьев. Люди их разлюбили, отвергли. А почему, например, лопух должен быть отвергнут, чем он плох? Еще и прозвище выдумали «Ох ты лопух!» Да, такие люди, как Гуэрра, почти вывелись. А раньше была такая категория. Тонино как теплая печка. Начинаешь с ним общаться и согреваешься. Он что-то рассказывает, заплетает одно за другое, и само течение жизни какими-то волнами накатывает на тебя. Гуэрра был замечательный.

Я сказала Иону Пантелеевичу, что скоро уезжаю на гастроли и, если возможно, навещу его по приезде. Долго думала, о чем расспросить Друцэ, и вспоминала, как однажды уже была в его доме, как мы гуляли во дворе и как он рассказывал о встречах с моим отцом, об их совместной работе над спектаклем об уходе Толстого из Ясной Поляны. Равенских впервые вывел на сцену живого Толстого. Его сыграл великий русский актер Игорь Владимирович Ильинский. Спектакль стал событием и для зрителей, и для его создателей. Это был конец 1970-х. Ион Пантелеевич считает, что тогда была другая жизнь, другой зритель и другой театр.

— А что для вас было главным в творчестве моего отца? — спросила я тогда.

И Друцэ ответил:

— Борис Иванович ушел из жизни на срезе эпохи. Его характерная черта — это постоянное напряжение, постоянный внутренний поиск. А главной чертой режиссера Равенских было отношение к слову. У него слово писалось с большой буквы. При этом в его дневнике только две строки: «Я жил, трудился и помер. Остальное пусть мои дочери напишут». Это удивительно! Он часто повторял мысль, высказанную Осипом Мандельштамом в статье о МХАТе: «Слово само по себе уже содержит режиссуру. Она есть внутри слова. Проблема в том, чтобы ее угадать». Равенских угадывал. Я думаю, этим и объясняются огромные успехи двух самых значительных его спектаклей: «Власть тьмы» и «Возвращение на круги своя». Он искал внутри слова ту режиссуру, которая должна быть на сцене. Слово — это чудо человеческой жизни. И зрители слушали Толстого-Ильинского и впитывали каждую паузу. А паузу нельзя разрушать, потому что пауза — это то поле, в котором слово прорастает корнями.

Толстой — это гигантский ум, необыкновенный по охвату вещей. Я думаю, что наш мир и человечество в целом может спасти только ум. Надо найти тот единственный разумный выход, который поможет нам сохраниться как жителям этой планеты.

Этот гигант из Ясной Поляны был очень близок Борису Ивановичу всеми постулатами, всеми поисками. Равенских — художник-бунтовщик, возмутитель спокойствия по самой сути своего дарования. Он был фанатиком театра, для него реплика, конфликт, напряжение истинно Божии дары. Но особое место отводилось все-таки слову как главной движущей силе театрального действия. Думается, в этом была суть его яркого, неповторимого таланта.

 

Вернувшись с гастролей, я испекла яблочный пирог и отправилась в гости к Друцэ. Открыв дверь, он внезапно как-то легко взмахнул руками, как в народном молдавском танце «хора», выражая так искреннюю радость встречи. Боже мой, как же это важно, когда прямо с порога ты видишь и чувствуешь, что тебе рады. И ведь понимаешь, что перед тобой глыба — человек, написавший романы «Бремя нашей доброты», «Белая церковь», повесть «Запах спелой айвы», балладу «Восхождение пахаря на небо», рассказы «Самаритянка», «Назарет», поразительные пьесы «Святая святых», «Апостол Павел» и многое другое. А человек просто и тепло говорит тебе: «Пойдемте на кухню, Шурочка, будем пить чай». И становится совсем не страшно задавать ему любые вопросы. Ответы будут подробные, серьезные и образные. Я спросила:

— Ион Пантелеевич, а когда и почему вы стали писать пьесы?

— Река собирается из нескольких родничков. С одной стороны, я очень люблю реплику, в прозе это особое искусство — реплика. Не каждый писатель может точно найти и сформулировать ее. Мне рассказывал один из наших лучших молдавских переводчиков о девушке, которая спросила его, какие учебники почитать, чтобы стать переводчиком художественной литературы. Он дал ей две короткие реплики из Горького для перевода на молдавский. Один из героев говорит: «Ты что?» Второй отвечает: «Я — ничего». Она записала, ушла. Через несколько дней позвонила и сказала: «Спасибо, я всё поняла, я буду искать другую профессию». Как рассказать, что содержат эти две реплики, что в них? Так просто не объяснишь.

Чем отличается поэзия от прозы? Тем, что поэзия на один квадратный сантиметр может расположить огромное количество информации и эмоционального заряда. Больше, чем любая проза. То же самое относится к реплике. Поэтому я всё время любил реплику, я даже где-то написал, что я по репликам учил русский язык.

Когда мне было лет пятнадцать у нас в деревне во время войны стояли войска. У солдат были маленькие книжечки из серии «Библиотека красноармейца». Там были рассказы Чехова, Горького и т.д. И когда ночью солдат подняли по тревоге, они оставили эти книжки. Я еще плохо знал русский язык, но до сих пор помню, какое впечатление произвел на меня рассказ Чехова «Злоумышленник». Помните, диалог? «Для чего ты отвинчивал гайку?» — «Чаво?» — «Ты это свое “чаво“ брось, а отвечай на вопрос…» Реплика — это большое искусство. Это одна сторона дела. А во-вторых, в Кишиневе в те годы был очень слабый театр. Он вмещал в себя музыкальную драму, оперу и балет. Представляете, что это было. А когда я приехал учиться на высшие курсы в Москву, я увидел очень много спектаклей. Я ходил в театр каждый день, особенно любил Вахтанговский и Малый. И вот тогда у меня зародилась мысль писать пьесы.

Спустя много лет, когда открывали памятную доску Игорю Ильинскому, Вера Максимова сказала: «Ион Пантелеевич, а ведь было время, когда вы были первым драматургом страны».

— А сейчас вам не хочется писать пьесы?

— Нет, совершенно. И даже если бы мою пьесу поставил какой-нибудь театр, я не уверен, что пошел бы смотреть, совсем не уверен. Как поется в знаменитом романсе: «Утомленное солнце нежно с морем прощалось…» Нет любви…

Я иногда общаюсь с Сергеем Юрьевичем Юрским. Большая умница и великий актер. Он говорит о том, что театр, которому мы служили, умер. Его больше нет. Помните, у Хемингуэя о корриде: «Бык был уже мертв, но еще не знал об этом». Знаете, в чем была тайна нашего театрального искусства и той нашей театральной жизни? Вот появляется новый спектакль. Например, в Малом театре. Равенских поставил «Власть тьмы». И сразу же появляется некая группа людей, которые любят Толстого, любят Малый и Равенских. Они идут именно на эту «Власть тьмы». Потом эта группа разрастается, и это те дрожжи, та среда, которой живет театр. И сцена, и актеры, и режиссеры это чувствуют. А сейчас это всё распалось. Приходит случайный человек в театр, не имеющий понятия, что там играют. Понимаете, распалась связь времен. В этом вся штука. То было одно время, сейчас совершенно другое. Между ними нет никакой связи. Ангел вдохновения улетел. Нет его больше. Когда он летал над сценой, иногда думалось: «Господи, откуда всё это берется?» Что творил «Современник»? Что творила «Таганка»? И даже разнесчастный Театр Советской армии — эта кондовая железная звезда — вдруг выдавал прекрасные спектакли. Было вдохновение творчества. Оно исчезло. И даже художники той поры, живущие в наше время, ничего не могут сделать. Весь инструментарий распался. Что-то произошло… Понимаете, есть вещи, которые движутся по Провидению, и это остановить невозможно. Это такой процесс.

На Чехова очень многие кидались за то, что он придумал вишневый сад. Ведь вишневых садов не бывает, вишни погибают, если их посадить вместе, они не дают урожая. Вишневых садов в принципе не бывает. Чехов сказал: «А у меня бывает». Раневская — это продукт среды. Ветреная, богатая, умная женщина. Предположим, она могла бы остаться в России, пока ее не взяли бы за шкирку революционеры и не закопали бы вместе с садом. Суть не в ней. Не она главное действующее лицо этой пьесы, а природа, вишневый сад, которому не суждено расти. Его вырубят. Придет время — и вырубят. И с этим надо смириться. Это, с моей точки зрения, главное в этой пьесе.

Я читал недавно у Бунина воспоминание о Чехове. Антон Павлович признался ему, что его поражает Лермонтов: «Как этот несчастный мальчишка написал эту повестушку «Тамань»? Если бы я смог такую повестушку написать и еще какой-нибудь водевильчик — больше мне ничего не надо». «Тамань» действительно шедевр внутри «Героя нашего времени». Там слово имеет какую-то тайну в себе. Иногда не важен объем, а важно слово или фраза. Сколько же я и Равенских дрались с чиновниками за одну только реплику Толстого из «Возвращения на круги своя»: «России нужна религия. Без нее на сотню лет вперед наступит царство денег, водки и разврата». Нас вызывали во все инстанции, мутузили как могли…

— Ион Пантелеевич, Нина Велехова написала в 2000 году: «Сейчас рождается общество, которое не получило еще своего наименования». А как бы вы назвали сейчас наше общество?

— А ты думаешь, у него есть наименование?

— Нет? До сих пор?

— До сих пор. Весь вопрос заключается в том, во что мы упремся. Разные могут быть сценарии. Может быть, что до утра мы все и сгорим. Это один сценарий. Может быть, эта тягомотина будет тянуться еще лет пятьсот. По-разному может быть. Сейчас над миром витает ощущение катастрофы, и очень трудно что-то предвидеть.

На меня произвела огромное впечатление одна женщина из Испании. Она написала: «У меня благополучная семья. Дети учатся, хороший муж, мы обеспечены, но я просыпаюсь среди ночи в ужасе. И не раз, и не два. Что происходит?» Шкура ей говорит, что что-то нехорошее, тревожное витает в воздухе, что-то грядет.

— Ион Пантелеевич, в своей пьесе вы написали, что, когда боги покидают город, происходит нечто страшнее нашествия — самоопустошение. Это самое страшное из того, что может случиться, ибо духовная пустота влечет за собой пустоту тотальную. Скажите, мир, каков он есть сегодня, не заслуживает покровительства богов?

— Трудно сказать. Трагедия заключается в том, что за последние сто пятьдесят лет траву человеческую так долго и так упорно косили… так мучили людей. Они погибали на войне. Сколько крови проливалось! Я помню этих солдат 1944 года. Как сказал мой большой друг и великий писатель Астафьев: «Сталин вместе с Жуковым спалили русский народ в огне войны и погубили саму Россию». Эти слова ему никто не хочет прощать, а это великая истина. Сейчас многое открывается. Мы узнаем, сколько тысяч людей летело на Берлин только для того, чтобы мы освободили его раньше, чем американцы. А на кой хрен нам нужно было их опережать? Но вот такая амбиция. Господи, сколько там погубили людей. А соки народные уходили, уходили. А ведь была еще Первая мировая война.

Я вспоминаю актрису Театра Советской армии Любовь Добржанскую, которая играла в моей пьесе «Каса маре». Она прекрасная, я ее очень любил. Оказывается, она была дворянкой. Ее отец, полковник царской армии, кавалер Георгиевских крестов, в Первую мировую участвовал в Брусиловском прорыве, был одним из лучших воинов, а когда случилась революция, он, переодевшись, бежал. В конце концов наткнулся на одного из своих ординарцев, который стал уже директором конного завода. Он взял его к себе сторожем у ворот. И полковник, золотая голова, простоял в будке у этих ворот год или полтора. Однажды бывший ординарец пришел, дал ему денег и сказал: «Уезжай, они начали тебя разыскивать и меня уже расспрашивали. Исчезай куда-нибудь». Полковник мотался, мотался по земле и в конце концов оказался в Казахстане. Стал пастухом, пас отары овец. Во время Второй мировой он очень страдал, что он, военный человек, который воевал против немцев, не может ничем помочь людям, погибавшим на фронте и своей родине. Бедный! Он умер от разрыва сердца, и где-то там в степях его похоронили.

Когда Театр Советской армии был на гастролях в Алма-Ате, актриса Добржанская собрала все деньги, какие у нее были, взяла такси и объездила пол-Казахстана — она искала могилу своего отца. Так и не нашла. Вот еще одна история, куда девались русские люди.

 

И еще один рассказ Иона Пантелеевича о его друге, докторе Александре Ивановиче Цэцулеску, прошедшем и войну, и Лубянку, и лагеря, поразил меня. Один эпизод эпоса его жизни Ион Пантелеевич рассказал мне так ярко, словно видел своими глазами.

— Доктор был меломаном, знатоком опер и певцов. В лагере Заполярья вместе с другими политзаключенными он копал уголь в 40-градусный мороз. К концу дня колонна строем возвращалась в бараки после изнурительной работы, и каждый раз она проходила мимо столба с громкоговорителем, из которого неслись информационные сводки. Но однажды доктор услышал классическую музыку! Он вышел из строя и обнял этот столб, за что полагался расстрел. И тогда вся колонна встала на его защиту. Фантастическая история.

Друцэ еще долго говорил об этом «чудном мужике», но только потом я поняла, что его судьба легла в основу нового потрясающего рассказа «Катюша». Фрагмент из него вынесен на обложку подаренной мне книги. Он как молитва за тех, кто только пришел в этот мир, кто еще придет в него. Дай им бог когда-нибудь открыть хоть одну страницу, написанную автором этих строк: «В минуту глубокой растерянности… внутренний голос… прошептал: “Прими эти невинные души под свое крыло“. — “У меня нету крыльев, — ответил доктор, — на мне бушлат политзаключенного“. — “Прими их под свой бушлат“.»

Прочитав две последние книги Друцэ «Одиночество духа» и «Внутренний голос», испытываешь потрясение. С его героями невозможно расстаться. И, словно наяву, настойчиво звучит в твоем сердце свирель пастыря, которая «обладала таинственным даром будоражить души, вытаскивать их из трясины будней, омывать от суеты, вводить в храм мечтаний, увлекать непостижимыми замыслами». Читаешь о пастыре, а думаешь о самом авторе: «Изгой, играющий на свирели, знай себе пасет невидимое стадо, оставаясь самим собой». Согласитесь, этот образ выражает суть самого Друцэ, в ком живет «та древняя, та изначальная наша печаль… извечная, неизлечимая печаль души человеческой».

 

 


Фотогалерея


Комментарии

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская