«Кораблекрушение в ботинках»

«Кораблекрушение в ботинках»

 

Статья в PDF

 

Несколько лет подряд канадский цирк Элуаз привозил на Международный Чеховский фестиваль работы Даниэле Финци Паски, а сам Даниэле играл свой моноспектакль. Так начиналось знакомство московской публики с режиссером из итальянской части Швейцарии. К 150-летию Чехова Валерий Шадрин пригласил Даниэле для реализации совместного проекта. Так возникла «Донка». «Может быть однажды мы проснемся в Москве, потому что так бывает в жизни», — поют в спектакле. Девять лет спустя «Компания Финци Паска» снова «проснулась» в Москве.

Спектакль заметно вырос: значительно изменился и почти вдвое увеличился актерский состав, чуть иначе зазвучали песни, углубилась образность, усилились трюки. Финци Паска работает в жанре, который именует акробатическим театром, но уточняет: «Определять — не значит ограничивать возможности реальности». Живой процесс, где цирк и театр, рыбаки и писатели, Таганрог и Лугано сплетены в одну сплошную, но нелинейную рифму, интереснее его названий. «Жизнь надо изображать не такой, какая она есть, и не такой, какой она должна быть, а такой, как она представляется в мечтах». На гастролях по всему миру эту фразу Треплева актеры произносят по-русски, а потом переводят «специально для вас». Спектакли Даниэле рождаются из снов. В европейских языках слово dreams (sueños/ sogni/ rêves/ die Träume) означает и сны, и мечты.

«Донка» — не «по Чехову» и не «о Чехове», а «к Чехову», как будто он живет в Ялте, а в Москве играют его премьеру. «Донка» — это «весь Чехов»: писатель, драматург, доктор и страстный любитель рыбалки. Не трудитесь искать здесь героев его произведений. Их нет. Есть только его темы. Для них режиссер воссоздает атмосферу и темпоритм чеховской прозы, разделяет печаль и юмор, веру в будущее и горечь реализма.

После небольшого пролога раздается звук «лопнувшей струны». Открывается занавес, и мы видим гонг, в который летят мячики. Звук обретает форму, едва возникшая тревога сменяется предвкушением новых метаморфоз. Актеры лихо запевают «Тарарабумбию». Музыка Марии Бонзаниго занимает особое место в спектакле. Эти мелодии проникают в поры… «Сижу на тумбе я…» под аккомпанемент аккордеона Андре-Анн Женгра-Руа уходя в бешеный ритм и разгул, поглощает гонг. Звук «лопнувшей струны» (или «сорвалась бадья») не раз возникнет в спектакле, но уже, как в «Вишневом саде» — из ниоткуда.

Для Даниэле сад — это детство, начало творческих поисков. Только вместо вишни в саду его бабушки цвели абрикосы. Вообще, в «Донке» Даниэле раскрывается сам как ни в одном другом своем спектакле. «Вишневый…» как образ хрупкого, угасающего прошлого завершает первый акт. На фоне солнечно-рыжего задника висит роскошная люстра, вместо хрусталя на ней позвякивают льдинки (сценограф Уго Гаргьюло). Капли воды, сверкая в лучах софитов, падают на сцену. У нас на глазах невозвратно истаивает красота. Под завораживающую музыку актеры, все в белом, снимают ледяные колечки, разбивают их у себя над головами, бросают об пол, упоенно, с размаху! Так бьют бокалы — на счастье! Блестящие осколки разлетаются во все стороны, вызывая неистовый восторг и острую жалость.

А что же такое донка? Это удочка для ловли придонной рыбы. В название спектакля режиссер выносит специфический атрибут рыбака, а, скажем, не стетоскоп и не перо. Акцент сделан на нечто личное, непривычное в Чехове. Однако рыбак и писатель (равно как и врач) — для режиссера почти синонимы. Они непрерывно наблюдают и размышляют, чтобы добраться до глубин встревоженной души или пораженных чахоткой легких. Как Чехов-врач исследовал болезни, а Чехов-драматург писал пьесы, так Даниэле препарирует театр и ищет сценическую правду.

Встав с операционного стола, под акапельный ритм сестер милосердия Давид Менес вместе с Марко Паолетти исполняет жонглерские трюки. Мячики взлетают вверх, отскакивают от пола, катаются по телу, как намагниченные. Нет, эти парни не жонглируют — они шаманят, они вскрывают наши души, освобождают там что-то. Или еще: Беатрис Саяд и Роландо Тарквини, лежа на сцене перед видеокамерой, демонстрируют чудеса ловкости. Камера транслирует картинку вертикально, и на экране акробаты опровергают все законы физики («…такой, как она представляется в мечтах»): балансируют на мизинце на голове у партнера или зависают в воздухе, помахивая зонтиком. От нас ничего не скрывают, мы видим и лежащих актеров, и их проекцию. Где правда — выбирайте. Но она не на сцене и не на экране. Правда в том, что вы улыбаетесь.

Постановки Финци Паски сложно пересказывать. Вот Давид вращается в колесе Сира, напоминая «золотое сечение» Леонардо. Он делает это так свободно, будто родился в нем. Причем тут Чехов? Да вроде бы ни при чем… Но отчего так сжимается сердце? Да это же человек и весь мир! Только что Беатрис рассказала нам об этом: «Толстой сказал, что писателю нужно для жизни всего три аршина земли. Это не так. Трупу нужно три аршина земли. А человеку нужен весь земной шар». Трактовать подобные метафоры — дело неблагодарное. Каждый увидит свое, и прав будет каждый, кто заплачет, давая режиссерскому образу свое имя.

Беатрис Саяд — смешная, мудрая и трогательная — альтер эго режиссера. В усыпанном блестками классическом клоунском костюме, она сообщает, что помешана на анатомическом вскрытии: «Я ищу душу, ищу повсюду. Здесь, здесь… Но не нахожу. Для нас, клоунов, душа — в ботинках. Ботинки Антона были уставшие, потому что он много путешествовал. У Антона была древняя душа… Иногда мы замираем перед белым листом. Ждем, когда клюнет идея. Многие люди думают, что мы ничего не делаем. Это неправда. Мы пытаемся создать кораблекрушение в наших ботинках».

Актриса рассыпает горстями красные лепестки. Как поют актеры, «красный вкус, что ты выплевываешь — это чернила моего воображения». Это еще одно «я» Чехова. Мотив болезни, боли проходит через все действо, обостряет восприятие. В начале спектакля в теневом театре возникает фигура Чехова. Это Роландо, но он не играет Чехова, это только тень. Она ловит летящие рукописи, идет с докторским саквояжем, забрасывает удочку. На тенях появляется и детская коляска. Давид достает из нее сверток — символ новой жизни. Из коляски выпрыгивает девушка, и в этот момент сверток в руках Давида распадается в кусок ткани. Начинается жизнь.

Финал буквально вертится вокруг кровати. Кровать — один из ключевых предметов в творчестве Финци Паски. На кровати человек мечтает и видит сны, рождается и умирает. Все участники спектакля в этой пластической композиции попеременно оказываются на ней в роли пациентов — рожают, кашляют, бьются в припадке, а их окружают люди в белых халатах — врачи, медсестры, близкие, пришедшие навестить больного. Медбрат вручает Роландо сверток. Потом с него снимают халат (теперь он пациент), а сверток снова распадается в куски белой ткани. Начинается смерть. Роландо замирает на кровати последним. Медсестра подает пациенту упавшее пенсне, а санитар накрывает его уже знакомым нам клоунским костюмом, усыпанным блестками. Чехова причисляют к лику клоунов.

Есть рыба, которая плавает в глубокой воде, почти на дне, и для того чтобы поймать такую рыбу, не подходят удочки с поплавками. Для этого есть специальная удочка, она называется «донка». Есть чувства, которые спрятаны глубоко в душе, почти на дне, и для того чтобы устроить кораблекрушение в наших ботинках, есть особый спектакль. Он называется «Донка».

Фото В.Коньжьялоси


Фотогалерея


Комментарии

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская