Швейцарские альпы учат: революции — это зло

Швейцарские альпы учат: революции — это зло

 

Статья в PDF

Часть I. В Швейцарии умеют «жить с собою»

 

Основоположник русского романтизма Василий Андреевич Жуковский интересовался Швейцарией, хорошо знал ее историю, культуру и науку. Впервые поэт обратился к швейцарской тематике еще в 1802, сделав прозаический перевод французской повести Ж.П.К. Флориана «Вильгельм Телль, или Освобожденная Швейцария». В свою бытность редактором «Вестника Европы» рассказывал читателям о таких выдающихся представителях швейцарской науки как физиогномист И.К. Лафатер, писатель Р. Тепфер, педагог И.Г. Песталоцци и о многих других.

Но вклад Жуковского в открытие русскому читателю Швейцарии этим отнюдь не ограничивается. Василий Андреевич дважды приезжал в Швейцарию, сначала в 1821 году, а затем в 1832–1833 годах. Во время этих поездок у поэта зародились идеи, которые внесли несколько новых и очень важных элементов в «швейцарский миф».

Надо сказать, что к этому времени в России в целом уже сложилось определенное представление о Швейцарии. Вот как пишет об этом известный российский писатель и историк Р.Ю. Данилевский: «Русский образ Швейцарии оформился довольно быстро в так называемый «швейцарский миф» — представление о горной стране миролюбивых пастухов, которые, тем не менее, настроены патриотически и — что было в этом мифе особенно важным — не терпят над собой никакого насилия ни со стороны внешних врагов, ни со стороны имперской власти, управляясь у себя сами».

Первый раз Жуковский пробыл в Швейцарии с июля по сентябрь 1821 года. Василий Андреевич сопровождал в поездке по Германии великую княгиню, а впоследствии императрицу Александру Федоровну, которой он преподавал русский язык. Получив ее согласие, он отправился на несколько месяцев в Швейцарию.

В этой связи хочется упомянуть об истории одной дружбы в жизни поэта, о которой не столь часто пишут. В свите Александры Федоровны была фрейлина Мария Маргарета (Цецилия Александровна) Вильдермет, родом из Швейцарии, приехавшая в Россию вместе с прусской принцессой в 1817 году. С Жуковским их связывали самые теплые отношения. Поэт ценил в Вильдермет ум и ее нелюбовь к придворным интригам. Он оставил вот такое суждение о фрейлине: «У ней много ума и при нем есть какое-то детское простосердечие. <…> ...она более, нежели кто-нибудь, удалена от интриги». Интересно, что Вильдермет ценила Жуковского за то же простодушие и неспособность к интриге. Об этом в своих воспоминаниях пишет А.О. Смирнова-Россет. По ее словам, Жуковский «всегда очень любил и уважал фрейлину Вильдермет, бывшую гувернантку императрицы Александры Федоровны, через которую он часто выпрашивал деньги и разные милости своим protégés, которых у него была всегда куча. М-lle Вильдермет была точно так же не сведуща в придворных хитростях, как и он; она часто мне говорила: «Joukoffsky fait souvent des bévues; il est naif, comme un enfant» (Жуковский часто попадает впросак; он наивен, как дитя) и Жуковский точно таким же образом отзывался об ней».

И вот именно эта швейцарская приятельница оказала Василию Андреевичу большую помощь в подготовке его первого путешествия по Швейцарии. Сохранилось немало ее писем поэту, в них она дает ему очень подробные советы относительно наиболее интересных маршрутов, предпочтительных способов передвижения и инструктирует относительно различных деталей быта, которые могли бы пригодиться в поездке.

Приведем лишь один отрывок из такого письма, написанного в преддверии поездки Жуковского: «… пройдя пешком в Симплон, наконец, можно приехать на экипаже через Вале и Лозанну до Берна. В экипаже до Туна, по воде в Унтерзеен, на шарабане до Гринденвальда. Верхом на вершину Шайдека и спуститься пешком […], спуститься по Гримселю и льду Роны пешком. Верхом через Вале, если будет достаточно времени. Было бы лучше пойти пешком до Бриенца (так как дороги отвратительны) и взять там экипаж, подняться на Гемми и спуститься пешком, поехать на шарабане из Кандерштега до озера Бриенца, верхом в Сарнен, затем пешком. […] До Риги Кюсснахта пешком. Из Швица до Бруннена можно поехать на шарабане. Подняться верхом на Святой Готтхард. Итак, до Глариса пешком. И затем в экипаже вернуться в Цюрих».

Думается, что многие эти практические советы весьма пригодились Василию Андреевичу во время его путешествия. Когда Жуковский отправится в поездку по Швейцарии во второй раз, Вильдермет уже покинет Россию, будет жить в своем родном городе Бомон, недалеко от Берна, где Жуковский и посетит ее в октябре 1832 года. Они не только увидятся, но будут продолжать постоянно переписываться, и в письмах Жуковского к Вильдермет он будет обсуждать с ней очень многое из того, что станет частью его «горной философии». Но это произойдет позднее, а пока вернемся к первому путешествию поэта в Швейцарию в 1821 году.

На протяжении поездки Жуковский вел подробный дневник, фиксируя события, встречи, впечатления. Швейцарию он воспринимает в тот период в русле своих романтических настроений. Нельзя не согласиться с А.С. Янушкевичем, известным литературоведом, исследователем творчества Жуковского, когда он пишет, что эти дневники-письма «стали путешествием по горам и озерам Романтизма». Тон его описаний задан уже на границе со Швейцарией, когда в Констанце (Констанц в тот момент входил в состав Великого герцогства Баден, исторического государства на юго-западе Германии, существовавшего в период с 1806 по 1918 годы — Н.Б.) он катается по Боденскому озеру: «… нельзя изобразить словами тех бесчисленных оттенков, в которых является его поверхность, изменяющаяся при всяком колыхании, при всяком ветерке, при всяком налетающем на солнце облаке; когда озеро спокойно, видишь жидкую тихо-трепещущую бирюзу, кое-где фиолетовые полосы, а на самом отдалении яркий, светло-зеленый отлив; когда волны наморщатся, то глубина этих морщин кажется изумрудно-зеленою, а по ребрам их голубая пена, с яркими искрами и звездами; когда же облако закроет солнце, то воды, смотря по цвету облака, или бледнеют, или синеют, или кажутся дымными».

Вскоре поэт оказывается на перевале Сен-Готард и буквально не находит слов, чтобы передать впечатление от увиденного: «Неописанное зрелище природы, которой здесь нет имени; здесь она ни с чем знакомым не сходствует! Кажется, что стоишь на таком месте, где кончится земля и начинается небо…»

Жуковский, конечно, не случайно стремился в эти места. Осенью 1799 года армия Суворова, пройдя с боями именно через перевал Сен-Готард и перейдя Чёртов мост, спустилась через заснеженный перевал Кинциг в долину Муотаталь, в Швейцарии. Находясь на Чёртовом мосту, Жуковский вспоминает о знаменательных событиях российской истории: «взглянул я на вершину Кинцигкульма, доступную только горным пастухам, чрез которую наш Аннибал перевел свое войско, томимое голодом, но не побежденное».

Во время путешествия 1821 г. Жуковский, естественно, стремится также посетить места, связанные с легендой о Вильгельме Телле, ведь он делал перевод книги о нем: «... я ходил в Бюрглен, место рождения Телля»; «Мы поплыли к Теллевой часовне (Tellsplatte)»; «Я возвратился тою же дорогою, и из Веггиса поплыл в Кюснахт, чтоб видеть die hohle Gasse (ущелье — Н.Б.), где Вильгельм Телль застрелил Геслера».

За те несколько месяцев, которые Жуковский находился в Швейцарии в 1821 году, он сумел посетить и другие места, которые стали уже обязательными в маршрутах приезжающих в Швейцарию. Среди них были, конечно, и города на побережье Женевского озера, которые произвели на путешественника сильное впечатление: «Сердце радуется, как скоро, покинув Савою, въедешь в Женевский кантон: картина деятельности, довольства и порядка представляется глазам во всей своей красоте».

Оказавшись на озере Леман (французское название Женевского озера — Н.Б.), поэт посещает Веве, Монтре и, конечно, Шильонский замок. Именно тогда возникает желание перевести поэму Байрона «Шильонский узник» на русский язык.

На острове Шильон поэт побывал осенью 1821 года. Темница, в которой держали Франсуа Боннивара, произвела на него сильнейшее впечатление. Вот как он описал ее: «Темница, в которой страдал несчастный Боннивар, выдолблена в гранитном утесе: своды ее, поддерживаемые семью колоннами, опираются на дикую, необтесанную скалу. На одной из колонн висит еще то кольцо, к которому была прикреплена цепь Бонниварова. А на полу, у подошвы той же колонны, заметна впадина, вытоптанная ногами несчастного, который столько времени вынужден был ходить на цепи своей все по одному месту».

Жуковский перевел поэму вскоре после возвращения из Швейцарии, и его перевод был встречен современниками с энтузиазмом. «Перевод Жуковского est un tour de force (являет собою чудо мастерства), — писал Пушкин. — <…> Дóлжно быть Байроном, чтоб выразить со столь страшной истиной первые признаки сумасшествия, а Жуковским — чтоб это перевыразить. Мне кажется, что слог Жуковского в последнее время ужасно возмужал, хотя утратил первоначальную прелесть…» Именно после публикации поэмы «Шильонский узник» в русском переводе посещение замка стало обязательным пунктом программы любого русского путешественника в Швейцарии — и остается им до сегодняшнего дня.

Василий Андреевич Жуковский открыл Шильонский замок и его окрестности для широкой публики в России Так, например, в 1836 году в Шильонском замке побывал Гоголь. Он провел здесь осень 1836 года и не преминул сообщить об этом Жуковскому: «Сначала было мне несколько скучно, потом я привык и сделался совершенно Вашим наследником: завладел местами Ваших прогулок; мерил расстояние по назначенным Вами верстам, колотя палкою бегавших по стенам ящериц; нацарапал даже свое имя русскими буквами в Шильонском подземелье, не посмел подписать его под двумя славными именами творца и переводчика „Шиль<онского> узник<а>“; впрочем, даже не было и места». Гоголя так вдохновили здешние места, что в Вевé он возобновил работу над «Мертвыми душами».

В самой Женеве Жуковский провел всего три дня, но успел немало. Он мечтал лично познакомиться со знаменитым швейцарским педагогом Песталоцци. Как мы знаем, проблемы воспитания издавна интересовали Жуковского, и он был прекрасно знаком с педагогической системой Иоганна Генриха Песталоцци. Как известно, Василий Андреевич был преподавателем русского языка великой княгини Александры Федоровны, а через несколько лет станет и наставником великого князя Александра Николаевича, будущего императора Александра II.

Однако выбраться в Ивердон, где жил Песталоцци, Василию Андреевичу не удалось. Но он сумел повидаться с двумя другими известными швейцарскими педагогами — К.В. Бонштеттеном и Ф.Э. Фелленбергом. С обоими у него состоялись, как пишет Жуковский, «приятные» беседы, во время которых говорили, конечно, и о Песталоцци, и о мадам де Сталь, в чьем родовом поместье — Коппе — успел побывать Жуковский, и о проблемах воспитания.

Итогом этих встреч и размышлений поэта не только о воспитании, но и о смысле жизни, о том, что же такое счастье и как его понимают в Швейцарии и России, стала вот эта дневниковая запись: «Грусть от прелести природы и от одиночества. Здешние домики пленительны от того, что в них заметно уменье жить с собою; у нас всё это один убор. М-е Staël многое угадала: воспитание; мечтание на счет лучшего; разговор не раздел, гостеприимство не общелюбие; всё вне себя — следствие воспитания, а этого следствие поверхностность и непостоянство; в провинциях грубое скотство, в больших городах грубая пышность».

Эта дневниковая запись относится к 28 августа, но размышления на эту тему не оставляют Василия Андреевича, и он опять возвращается к ним несколько дней спустя, 5 сентября. «В Швейцарии понял я, что поэтические описания блаженной сельской жизни имеют смысл прозаически справедливый. В этих хижинах обитает независимость, огражденная отеческим правительством: там живут не для того единственно, чтобы тяжким трудом поддерживать физическое бытие свое; но имеют и счастие, правда, простое, неразнообразное, но всё счастие, то есть, свободное наслаждение самим собою».

Жуковский приходит к выводу, что швейцарцы умеют «жить с собой», то есть жить независимо, довольствуясь малым и только тем, что нужно именно тебе. И, возможно, такой образ жизни позволяет обрести счастье. И еще интересная мысль — «гостеприимство не общелюбие». Жуковского отмечает здесь то отличие швейцарцев и русских, которое потом будет всегда мешать русским любить не только швейцарскую природу, но и образ жизни швейцарцев. Жители этой страны не хотят любить всех, заботиться обо всех, пытаться сделать счастливыми всех. Они строят свой маленький мир, в котором и пытаются достигнуть счастья. Жизненный подход, когда люди живут «единственно, чтобы тяжким трудом поддерживать бытие свое», неприемлем для русских. Таким образом, уже во время первого путешествия в Швейцарию Жуковский закладывает два новых кирпичика в фундамент «швейцарской легенды»: швейцарцы — люди, знающие, что такое счастье и как его можно обрести. И это не только простая жизнь на лоне природы, но и умение довольствоваться малым, жить в мире с самим собой. И что немаловажно, они не стремятся при этом осчастливить все человечество.

Покинув берега Женевского озера, вдохновившие его на философские размышления, Жуковский, прежде чем окончательно покинуть Швейцарию, еще раз отправляется в Бернские Альпы, решив поближе взглянуть на знаменитую красавицу Юнгфрау. «Наконец я в Оберленде! И эта последняя часть моего путешествия была самая счастливая, самая богатая живыми, чистыми наслаждениями природы», — напишет Василий Андреевич великой княгине. А в его дневнике можно найти очень отрывочные, но несмотря на это чрезвычайно емкие и удивительно красочные описания увиденного: «Посинелые горы; на них золотые облака; солнечный свет мешал; облака синие и озеро синее; но просветы полосами; по всем горам облака как кудри; Юнгфрау изредка из облаков. Удивительное действие облаков: в Тунском озере солнце, а по горам легкие золотистые струи; озеро Бриенцское темно, и Лиматт, и горы все открыты, только по краям облака амфитеатром, как взбитая пена (или и как вата по высоте их). Небо разорванное, осеннее. Над Тунским озером оссиановская картина: точно группы туманных воинов с дымящимися головами».

Важный момент. Наблюдая беспрестанное изменение освещения на Юнгфрау, переход от одного состояния природы к другому, Жуковский проводит параллели с жизнью человека: «Душа и несчастие, душа и счастие. Революция и порядок». Возможно уже тогда у него зародились те мысли, которые и приведут позднее к появлению его философской и богословской системы под названием «горная философия». Но о ней мы будем говорить позднее, рассказывая о втором пребывании Жуковского в Швейцарии.

Поэту даже удается увидеть настоящий ледник. «Путешествие на глетшер. (Перемена плана от дождя.) Ужасная лавина с дымящегося Веттергорна: как растопленная медь, только белая. <> «Всход на глетшер: несколько отверстий голубых пирамиды; журчание; прекрасный вид внутри: туманное жилище между льдистыми скалами; прелестный вид оттуда на долину зеленую».

Потом он поднимается на гору Риги, которая расположена в невероятно живописном месте в окружении трех озер. С ее вершины — Риги-Кульм, находящейся на высоте 1797 метров над уровнем моря, — открывается 360-градусный панорамный вид. Жуковский совершает восхождение на Риги-Кульм и проводит там ночь в уже построенном к тому времени отеле. Его восхищает заход солнца: «Когда солнце зашло, была чудесная минута: запад пылал и Луцернское озеро вместе с ним; в нем отражались томные башни Луцерна, и на всем противуположном небе, под снежными и мертвыми горами, розовые и фиолетовые облака, и ветер в развалинах».

Когда Жуковский оказывается на Рейнском водопаде, его поэтический талант опять дает знать о себе: «… стоишь в хаосе пены, грома и волн, не имеющих никакого образа; и это зрелище без солнца еще величественнее, нежели при солнце: лучи, освещая волны, дают им некоторую видимую, знакомую форму; но без лучей всё теряет образ; мимо тебя летают с громом, свистом и ревом какие-то необъятные призраки, которые бросаются вперед, клубятся, вьются, подымаются облаком дыма, взлетают снопом шипящих водяных ракет, один другому пересекают дорогу и, встречаясь, расшибаются вдребезги; словом, картина неописанная». Полюбовавшись на Рейнский водопад, в Шаффхаузене Василий Андреевич, как он пишет, «простился с Швейцарией». Но это не было прощание, хотя поэт об этом еще не подозревал.

На основе дневниковых записей Жуковский подготовил очень подробное письмо, адресованное великой княгине. В 1825 году под названием «Отрывки из письма о Швейцарии» оно было опубликовано в «Полярной звезде» и на долгие годы стало эстетическим манифестом русского романтизма.

Из путешествия поэт привез не только дневниковые записи, но и множество рисунков. В письме великой княгине Василий Андреевич признается, что «… со вступления моего в Швейцарию открылась во мне болезнь рисованья; я рисовал везде, где только мог присесть на свободе, и у меня теперь в кармане почти все озера Швейцарии, несколько долин и полдюжины высоких гор».

Поэт кривил душой, на самом деле он начал рисовать, еще учась в Благородном пансионе при Московском университете, то есть тогда, когда начал писать стихи. Но серьезно увлекся рисованием именно после поездки в Швейцарию. Более того, Василий Андреевич освоил и искусство гравюры. На основе многих своих рисунков он сделал офорты. «Путешествие сделало меня рисовальщиком, я нарисовал au trait (карандашом — Н.Б.) около 80 видов, которые сам выгравировал также au trait», — сообщал поэт в январе 1823 года родственнице и другу, детской писательнице и белевской помещице Анне Зонтаг.

Со времени своего первого путешествия в Швейцарию поэт не расставался с карандашом и признавался, что «живопись и поэзия для него родные сестры». Как мы видим, Швейцария дает толчок развитию не только поэтических, философских, но и художественных дарований. В этом мы еще раз убедимся, когда будем говорить о вкладе художников в формирование «швейцарской легенды».

 

 

Часть II. «Горная философия» Жуковского — правила жизни, которыми нужно руководствоваться

Второй раз Василий Андреевич Жуковский оказался в Швейцарии, можно сказать, по воле случая, а точнее, по воле врачей. Это произошло в 1832 году. Жуковский направлялся в Италию на лечение, но решил заехать в Женеву посоветоваться со здешними эскулапами. Выяснилось, что состояние его здоровья весьма неудовлетворительное, длительное путешествие ему противопоказано, и Василий Андреевич остался в Швейцарии. Здесь в мае 1833 года ему сделают операцию, она пройдет успешно, и поэт сможет вернуться в Россию.

Приехав в Швейцарию, Жуковский снял дом в Верне, неподалеку от Веве. Образ жизни Василия Андреевича, естественно, соответствовал состоянию его здоровья: «Между тем живу спокойно. И делаю всё, что от меня зависит, чтобы дойти до своей цели — до выздоровления. Живу так уединенно, что в течение пятидесяти дней был только раз в обществе», — записывает он в своем дневнике в январе 1833 года.

Несмотря на неважное самочувствие, поэт не отказывает себе в удовольствии совершать небольшие прогулки по окрестным местам. Тем более, что он их хорошо знает, благо, изучил еще во время своего первого приезда в Швейцарию.

«Мой дом в поэтическом месте, на самом берегу Женевского озера, на краю Симплонской дороги; впереди Савойские горы и Мельерские утесы, слева Монтрё на высоте и Шильон на водах, справа Кларан и Веве. Эти имена напоминают тебе и Руссо, и Юлию, и Бейрона», — пишет он в письме своему другу И.И. Козлову.

Жуковский, в отличие от Карамзина, находит, что Жан-Жак Руссо в его «Юлии, или Новой Элоизе» не сумел передать всю прелесть этих мест. В том же письме к И.И. Козлову он так передает свое впечатление о романе Руссо: «И не во гнев тебе будет сказано, нет ничего скучнее «Новой Элоизы», я не мог дочитать ее и в молодости, когда воображению нужны более мечты, нежели истина. Попытался прочитать ее здесь и еще более уверился, что не ошибся в своем отвращении. Для великой здешней природы и для страстей человеческих Руссо не имел ничего, кроме блестящей декламации: он был в свое время лучезарный метеор, но этот метеор лопнул и исчез».

Природа берегов озера Леман не только не разочаровала Жуковского, но и произвела на него еще более сильное впечатление, чем в первый приезд. Во всяком случае в его дневниковых записях и в письмах к друзьям содержатся удивительно поэтичные и живописные описания озера. Позволю себе привести одну достаточно длинную цитату, поскольку это описание Женевского озера поистине достойно пера великого романтического поэта!

«Теперь 4-е января (старого стиля), а на дворе почти весна; солнце светит с прекрасного голубого неба; перед глазами моими расстилается лазоревая равнина Женевского озера; нет ни одной волны; не видишь движения, а только его чувствуешь: озеро дышит. Сквозь голубой пар подымаются голубые горы с снежными, сияющими от солнца вершинами; по озеру плывут лодки, за которыми тянутся серебряные струи, и над ними вертятся освещенные солнцем рыболовы, которых крылья блещут как яркие искры; на горах, между синевою лесов, блестят деревни, хижины, замки; с домов, белыми змеями, вьются полосы дыма; иногда в тишине, между огромными горами, которых громады приводят невольно в трепет, вдруг раздается звон часового колокола с башни церковной: этот звон, как гармоника, промчавшись по воздуху, умолкает, и всё опять удивительно тихо в солнечном свете; он ярко лежит на дороге, на которой там и здесь идет пешеход и за ним его тень. В разных местах слышатся звуки, не нарушающие общей тишины, но еще более оживляющие чувство спокойствия: там далекий лай собаки, там скрип огромного воза, там человеческий голос. Между тем в воздухе удивительная свежесть, есть какой-то запах не весенний, не осенний, а зимний; есть какое-то легкое, горное благоухание, которого не чувствуешь на равнинах. Вот вам картина одного утра на берегах моего озера!»

Жуковский сначала сделал эту запись в дневнике, а позднее включил в чрезвычайно подробное письмо, написанное наследнику престола великому князю Александру Николаевичу — будущему императору Александру II, воспитателем которого он являлся с 1825 года. Великому князю в тот год исполнилось пятнадцать лет, и Василий Андреевич полагал, что это возраст, когда молодой человек, как он писал, расстается с «ребячеством и юношеством» и вступает во взрослую жизнь, где слова о «высоком знаменовании его будущего» уже становятся не просто чем-то абстрактным, а приобретают реальные очертания. И Жуковский считал своим долгом подготовить воспитанника к этому столь ответственному моменту.

Именно об этом письме, написанном Жуковским великому князю, мы и будем говорить подробно, поскольку в нем Василий Андреевич сформулировал понятие «горная философия», которое, будучи важным для русской философской мысли, внесло и нечто новое и весьма необычное в становление «швейцарской легенды». Эта философия — квинтэссенция размышлений поэта о природе и связи процессов, там протекающих, с жизнью человека; о нравственном смысле истории и о границах дозволенного и недозволенного в осуществлении той роли, которую играет человек в исторических процессах. Поскольку Жуковский был глубоко верующим человеком, это еще и рассуждения о Божьей воле и о Предопределении в жизни человека и общества.

Надо сказать, что Жуковский всегда любил писать о горах, они постоянно присутствовали в его стихотворениях и поэмах и раньше. Во время первого путешествия Жуковского по Швейцарии горы владели его воображением больше, чем что-либо другое. Он, как мы знаем, совершал восхождение на перевалы, названия почти всех самых известных швейцарских вершин встречаются в его дневниках. В описаниях картин швейцарской природы постоянно присутствуют такие слова как «скалы», «утесы», «вершины», «высота», «вверх». Горы у Жуковского — это не просто часть пейзажа, а символическое олицетворение некоего духовного мира, где, как и в мире людей, происходит постоянная борьба темных и светлых сил. В результате, горы, как феномен природы, превращаются по словам замечательного литературоведа Ю.М. Лотмана в один из способов «пространственного конструирования мира в сознании человека».

Теперь, когда Василий Андреевич второй раз приехал в Швейцарию, горы вновь занимают его мысли. Описывая виды, открывающиеся ему из Верне, он вновь и вновь говорит о горных пейзажах. Со стороны Женевы — протянулась «голубая, однообразная стена Юры», созерцание которой умиротворяет душу. В природе, в широком смысле слова, поэт ценит то, что она дает для души человека. Жуковский постоянно пишет об этом: «Природа, окружавшая меня, была прелестна, но главная прелесть окружающего есть наша душа, есть то чувство, которое она приносит к святилищу природы»; «Красоты природы в нашей душе; надобно быть в ладу с собою, чтоб ими наслаждаться».

А вот на другой стороне озера перед ним открывается картина скорее драматичная. «На противной, Савойской стороне, подымаются горы более огромные, и представляют ужасный хаос утесов, разорванных, растреснутых, разделенных глубокими долинами, в которых теперь белеет снег, тогда как самые утесы, синеющие от еловых лесов, покрывающих бока их, имеют вид необъятного, оцепенелого, изрубленного трупа. Эти горы, возвышаясь, сходятся с противолежащими и стесняются в глубокую долину, по которой течет Рона, впадающая близ Вильнёва в Женевское озеро».

Лицезрение громадин, напоминающих «изрубленный труп», вызывает не только тревогу, но и наводит поэта на мысли о могуществе человеческого разума, способного охватить внутренним взором все происходящее не только сейчас, но и в далеком прошлом. «И мне было бы весьма душно от их ужасающей взоры огромности, когда бы мне не сопутствовал другой великан, который может без страха с ними соперничать: этот великан есть мысль, могущая не только в одну минуту подняться на их неприступные высоты, но, перелетев века и пространство, присутствовать при их рождении…»

Главное, у людей есть возможность не только увидеть все происходящее в природе, но и осмыслить эти процессы и извлечь из них выводы. Жуковский находит большое сходство в том, что происходит в природе, с теми, которые внимательный наблюдатель увидит и в обществе. Он пишет о том, что все этапы его становления сопровождались, так же, как и при рождении мира природы, хаосом, жестокостью и потрясениями. И по сей день здесь постоянно происходят обвалы и крушения. «Какое сходство в Истории этих безжизненных великанов с Историей живого человеческого рода!» — вырывается у него восклицание.

Но Василий Андреевич верит в то, что в жизни человечества, как и в жизни природы, периоды хаоса, разрушений сменяются покоем и движением вперед. В этом он и видит суть своей философии гор. Проводя параллель между процессами, происходящими в природе и ходом человеческой истории, он пишет: «Иногда движение кажется бурею: бездна кипит; но вдруг все гладко и чисто; — и в этом за минуту столь безобразном хаосе вод спокойно отражается чистое небо. Вот вам философия здешних гор».

Чтобы сделать свою мысль еще более понятной, Жуковский рассказывает такой эпизод, в котором он уже прямо называет свои размышления «горной философией».

«Еще один маленький отрывок, — пишет он, — из той же горной философии: проезжая сюда через кантон Швиц, я видел на прекрасной долине, между Цюрихским и Ловерцким озером, развалины горы, задавившей на двадцать лет несколько деревень и обратившей своим падением райскую область в пустыню». Далее поэт рассказывает о том, что рядом в плодородной долине когда-то произошел такой же обвал, но теперь там вновь плодородные земли. Однако, для того, чтобы возродилась жизнь, должно было пройти несколько веков.

И далее следует самый важный вывод «горной философии» — о губительности насилия. «Вот история всех революций, всех насильственных переворотов, кем бы они производимы ни были, — бурным ли бешенством толпы, дерзкою ли властью одного! Разрушать существующее, жертвуя справедливостью, жертвуя настоящим для возможного будущего блага, есть опрокидывать гору на человеческие жилища с безумною мыслью, что можно вдруг бесплодную землю, на которой стоят они, заменить другою, более плодоносною».

Заключает Жуковский свое послание рассуждением о том, что какими бы высокими целями ни руководствовался человек, они не оправдывают насильственных средств их достижения: «… истинное зло, хотя бы и было благодетельно в своих последствиях; никто не имеет права жертвовать будущему настоящим и нарушать верную справедливость для неверного возможного блага. <> Одним словом, живи и давай жить; а паче всего блюди Божию правду. Но довольно. От моей горной философии и письмо мое сделалось горою. Прощайте».

Отрывки из письма В.А. Жуковского великому князю Александру Николаевичу были напечатаны в таких популярных изданиях того времени как «Полярная звезда» и «Московский телеграф». А позднее основной текст письма был опубликован в журнале «Библиотека для чтения» под заглавием «Две Всемирныя Истории: Отрывок письма из Швейцарии».

Итак, пребывание Жуковского в Швейцарии в 1832-1833 годах способствовало появлению на свет новой философии, которая, безусловно, оказала влияние на значительные круги российской образованной публики. Можно говорить и о ее воздействии на воспитанника поэта будущего императора Александра II. К такому выводу приходит, например, А.Ю. Андреев, видный исследователь философского и богословского учения Жуковского. Он пишет: «И, памятуя о действительно сильном влиянии Жуковского на молодого Александра II, можно без преувеличения сказать, что сама личность «царя-освободителя», его последовательная приверженность к созидательным реформам, позволившая осуществить вековую потребность России и отменить крепостное право, а также дать толчок к развитию институтов гражданского общества — все это закладывалось на основе текстов, подготовленных на швейцарской земле».

Таким образом, благодаря В.А. Жуковскому появляется несколько весьма важных элементов «швейцарской легенды». После первого пребывания в Швейцарии Жуковский пришел к выводу о том, что швейцарцы — люди, знающие, что такое счастье. Но счастливы они не только потому, что живут на лоне природы, как полагал Руссо. Важно и другое: они умеют довольствоваться малым, работают, чтобы обеспечить себя и свою семью и не стремятся, в отличие от русских, осчастливить все человечество.

На берегах Женевского озера также зарождаются философские концепции, в частности, «горная философия», оказавшая определенное влияние на развитие политических и социальных процессов в России. Остается только сожалеть, что не все в России прислушались к выводам, сделанным Жуковским о вреде насилия, более того, о его бессмысленности. В дальнейшем страна пошла по пути революции, и в итоге произошел тот самый горный обвал, похоронивший под собой плодородную долину. Именно этого так опасался великий поэт и философ.

 

 


Фотогалерея


Комментарии

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская