В стране Жар-птицы

В стране Жар-птицы

 

К русской истории Салли Стоксдейл прикипела в двенадцать лет, когда впервые прочитала о расстреле царской семьи – этот пронзительный эпизод сильно ее затронул. По ее словам, для нее до сих пор остается загадкой странное смешение: богатство и страстность русской истории, ее красота, осмысленность и духовность, с одной стороны, и ее безмерный трагизм, с другой. «А красота, смешанная с болью, – это как наркотик!» – говорит она.

Салли Стоксдейл преподает историю в Католическом колледже в Балтиморе, в том числе читает курсы по истории России. Она докторант Университета штата Делавер, диссертация, которую она готовит, посвящена сравнительному анализу южноамериканской плантации Пальмира (штат Миссисипи) и имения Языковых в Симбирской губернии в период освобождения рабов в США и крепостных крестьян в России. Она поставила себе задачу выяснить, что означало освобождение для крестьян, рабов и их владельцев, как эти группы воспользовались свободой. Для полноты сравнения ей понадобилась поездка в Ульяновск, бывший Симбирск, чтобы поработать в областном архиве и посетить семейное поместье Языковых, а вернее, то, что от него осталось. Поездка состоялась летом 2009 года, тогда же и было записано это интервью.


– Почему Вы решили взять для диссертации не звучные столичные фамилии, а провинциальные дворянские семьи?

– По двум причинам. Американские ученые, которые занимаются русской историей, как правило, сосредотачиваются на Москве, Санкт-Петербурге. Мне захотелось чего-то другого. В Симбирской губернии проживало больше дворянских семей, чем где бы то ни было в провинции. Я поняла, что здесь кроется невероятное богатство, о котором никто не знает, и это все мое! Научный мир нуждается в новом материале. Так что не исключено, что я единственный историк в Америке, который занимается провинциальным российским дворянством.

– Вы могли бы взять для исследования любые другие дворянские семьи, не обязательно в Симбирской губернии.

– Мне нравится, что это Поволжье: Волга – водная артерия в сердце России, а Миссисипи – главная артерия США. История была связана с этими реками. Это важная параллель.

– Как Вам, на другой стороне планеты, удалось узнать так много про симбирское дворянство?

– Благодаря Фаине Вайнерман (бывшая ульяновская журналистка, которая эмигрировала в США – С.Г.). Когда я поступила в докторантуру, я решила – пора вплотную заняться русским языком. Меня представили Фаине. Мы подружились. Я к тому времени уже определилась с темой диссертации: решила сравнить русскую дворянскую усадьбу и плантацию американского Юга. Из разговоров с Фаиной идея начала раскручиваться. Сначала я хотела заниматься Киндяковыми, но потом решила, что Языковы1 – это очень интересная история, в ней можно поглубже покопаться, хотя другие дворянские семьи не менее достойны изучения. Есть сходство и в судьбах: в семье Квитмен2 было три сестры, и у Языковых – три сестры (полагаете, что это сравнение натянуто?). В каждой из этих семей существовали сложные, запутанные взаимосвязи. Идея в том, чтобы проследить, как они складывались. В диссертации, кроме Языковых и Киндяковых, упоминаются еще Ивашевы, Поливановы, Наумовы, Ермоловы, Гагарины, Орловы-Давыдовы, Бестужевы, Валуевы.

– Что происходило с ними, со всеми прочими русскими дворянами после реформы 1861 года?

– В среде американских историков, изучающих Россию, есть две точки зрения на это. Одни говорят, что реформа стала началом конца русского дворянства. Другие говорят: нет, дворяне просто перетекли в другие сферы. Американский историк Беккер считает, что после реформы дворяне оказались даже в лучшем положении: многие разбогатели. Да, дворяне продавали имения, как Раневская в пьесе Чехова «Вишневый сад». Но продажа имения не означала, что его бывшие хозяева вымерли. Они переезжали в города и становились, например, банкирами, предпринимателями. А те, кто остался, как утверждает Беккер, даже расширили свои владения. В среде дворян произошло что-то вроде естественного отбора по Дарвину: исчезли те, кто был ни к чему не способен.

 

Параллели

 

– Действительно ли так много параллелей между русской усадьбой и американской плантацией в период отмены рабства и крепостного права?

– Да, меня дома тоже часто спрашивают: «Ну и что тут особенного?». Одно время я даже запаниковала: «Боже, во что я ввязалась?»

В диссертации я использую слово «владение», а не усадьба. Владение, или домен, – это форма общественной организации, где используется несвободный труд и есть хозяин, владелец. Из сравнения помещичьих владений в России и плантаций в Америке стало ясно, что значила свобода для рабов и для крепостных. Для афроамериканцев она означала возможность покинуть плантацию, для крепостных – остаться на земле, которую они обрабатывали, быть может, в течение поколений. Я понимаю идею манифеста Самарина: удержать бывших крепостных на земле и тем самым уберечь Россию от потрясений, иначе неизвестно, что будет, если 22 миллиона человек вдруг начнут свободно перемещаться по стране. Много черных после освобождения перебрались в Оклахому, в северные города, хотя много бывших крепостных тоже переселились из поместий в города.

Еще одна параллель: эмансипация (освобождение) шла рука об руку с войной. Это одно из оснований политологии: часто в ходе войны происходят конвульсивные общественные перемены, например, Первая мировая война подтолкнула русскую революцию. Война – катализатор, повитуха перемен. Об освобождении крестьян говорили задолго до Крымской войны, но только война подстегнула это решение. Освобождение рабов в Америке произошло в разгар Гражданской войны (1861-1865)3. Эта война была коротким периодом невероятного насилия, в России же с отменой крепостного права начался длительный период постепенного избавления от насилия. Узаконенная сегрегация чернокожих («Законы Джима Кроу») растянулась на десятки лет после отмены рабства: афроамериканцы были формально свободны, а на деле – нет. Крепостные после освобождения не были ни крепостными, ни свободными. Русская революция – тоже, в некотором смысле, перманентное состояние.

– После отмены крепостного права крестьяне оставались привязаны к земле, причем отмена крепостного рабства не привела к немедленному экономическому процветанию в России…

– На самом деле, она задержала его. Для сравнения: на американском Севере после Гражданской войны начался экономический бум, на Юге же экономика на какое-то время почти замерла. Хлопок продолжали выращивать, в обиход вошла разновидность феодальных отношений, при которой афроамериканцы не владели землей, а арендовали ее у хозяина, отдавая в уплату часть урожая хлопка (аналог русской издольщины). Они жили в тех же самых кварталах, где всегда жили рабы, ежедневно выходили на работу. Но что было делать бывшим рабам? Таковы законы страны: если хочешь владеть землей, ты должен ее купить. Получается, в этих условиях было невозможно выбраться из нищеты. С другой стороны, в конечном итоге афроамериканцы добились большего успеха, чем освобожденные крепостные в России. Впрочем, мой научный руководитель, известный историк Питер Колчин, говорит мне: «Будь осторожна с оценками». Что значит – «большего успеха»? Дело в числах. В России было 22-25 миллионов крепостных, большинство, то есть несравнимо больше, чем дворян, тогда как в Америке в момент освобождения было 4 миллиона рабов – по сравнению с 5 миллионами белых на Юге и 25 миллионами белых на Севере. Получается, на севере чернокожие были в меньшинстве, а на юге их было почти столько же, сколько белых.

Многие из бывших рабов, которые после освобождения уехали в Оклахому или в северные города, в итоге вернулись на прежние места, потому что не смогли жить в новых условиях. (В этом смысле они напоминали крепостных, потому что крепостные считали барскую землю «своей».) В частности, Квитмены продали часть своей плантации бывшим рабам, потому что война разорила владение, нужны были деньги.

Бывших рабов также нанимали как рабочих, и в некотором смысле для владельцев поместий это было облегчением, потому что они больше не несли ответственности за этих людей: ты работаешь, я тебе плачу в конце дня, а что потом – не мое дело, твоя жизнь – твоя проблема. А что происходило в этом смысле с русскими помещиками – не знаю, потому что они, по сути, никогда и не заботились о крепостных, за некоторым исключением.

 

География менталитета

 

– Америка очень большая страна, хотя и меньше России. Бердяев связывает русскую ментальность с географией страны, с ее необъятными просторами. Если он прав, то американцы и русские должны иметь сходный образ мыслей, определяемый огромными пространствами. Но этого нет.

– Россия и США, в некотором смысле, находятся на периферии Европы. В результате революции Америка от нее окончательно отделилась. Есть интересная книга, автор которой рассуждает, что Россия оказалась единственной страной, которая не была интегрирована в Европу. Будучи абсолютной монархией, Россия имела возможность развиваться как суверенная страна, а не стала европейской колонией или сателлитом Европы. Россия расширялась на восток, Америка – на запад. Рабство и крепостное право появились приблизительно в одно время – около 1650 года. Шла экспансия на запад или на восток, люди оседали и пускали корни. Если крепостные убегали от помещика, они бежали на восток страны, попадали в национальную среду татар, казахов… Чтобы интегрироваться, русским приходилось отказываться от своей «русскости». Рабы, которые бежали на Запад, тоже меняли свою психологию. Известнейший американский историк Фредерик Тернер считал, что фронтир взрастил в американцах их ключевые признаки: приверженность демократии, равенству, социальной мобильности (другой историк, Джозеф Вечинский, разглядел все эти признаки и у русских, но, по его мнению, монгольское нашествие перекрыло для России этот путь развития). Тернер утверждал, что чем дальше от восточного побережья, тем более ты американец, тем более в тебе силен «дух фронтира» (так называемый «тезис Тернера»). Русский историк Сергей Соловьев развил тезис Тернера, утверждая: чем дальше на восток России, тем меньше «русскости», тем дальше люди от цивилизованного, современного европейского «ядра». И в Америке, и в России продолжают спорить, сколько в нас европейского. Но роль географии и фронтира, освоения территорий, в определении доли нашей «европейскости» здесь велика.

– Если сказать американцу, что он более похож на европейца, чем другие его соотечественники, будет ли это комплиментом?

– Консерватор, скорее всего, воспримет это как оскорбление. У России сложные отношения с Европой, которые можно определить как любовь-ненависть. Но, по крайней мере, в Европе не отказывают России в том, что у нее самобытная история и культура. На Америку же Европа определенно смотрит как на страну, не имеющую собственной культуры, хотя это не так. Вот почему я иногда обнаруживаю в себе некий американский аналог славянофильства, например, люблю музыку кантри. Есть много американцев, хорошо образованных людей, которые думают, что Америка – культурно отсталая страна и должна тянуться за Европой. На это консерваторы отвечают: а что сделала Европа в ХХ веке? Породила две мировые войны, холокост, Европа пожирает себя. Еще философ Хомяков говорил о европейском самодвижущемся «скальпеле рационализма», о том, что просвещенный европейский разум, рационализируя все что угодно, в итоге это обесценивает и обессмысливает.

– Почему освоение западных земель в Америке привело к идее ограниченного правительства, подчиненного гражданам, культу личной свободы, духу предпринимательства, а освоение земель на востоке России привело к государственничеству и абсолютизму?

– Я верю, что в отношении Америки тут сработала математическая конструкция: фронтир плюс «Магна Карта» (соглашение 1215 года между королем Англии и его вассалами, которое послужило важным символом политической свободы «Магна Карта» обязывала короля обеспечить защиту от его чиновников всех «свободных» граждан, а также право на справедливый и законный суд – С.Г.). В 1215 году дворяне приперли короля Джона к стенке и сказали: «Подписывай, а то убьем». Этим людям было далеко до заботы о крестьянах, они думали о себе, тем не менее прецедент разделения властей был заложен, и в этом отношении Англия – особая страна. Да и потом, если посмотреть, как разные страны вели колониальную политику в Америке… У Франции и Испании было по одной колонии, а у Англии – тринадцать, потому что Англия давала право (хартию) на освоение колоний: получаешь хартию, основываешь колонию и правишь как хочешь.

Что касается России… В своей книге «Россия при старом режиме» Ричард Пайпс пишет о бескрайнем русском «фронтире» и о том, как эта бесконечная, неразрывная граница повлияла на экономику, политику, демографию и социальное устройство страны. Пайпс говорит, что обширная русская степь подвергалась постоянным нашествиям, этим объясняется зарождение русской автократии и патернализма – они играли охранительную, оборонительную роль. «Новые дворяне» получали земли, титулы и крепостных в обмен на преданность царю, в том числе в делах военной и государственной службы. Это помешало развиться идее группового сознания, сословной сплоченности и, как следствие, политической воле, могущей ограничить власть монарха.

 

История ограниченного ресурса

 

– Как человек, «подсевший» на наркотик красивой и трагичной русской истории, скажите: почему, по-вашему, люди одной нации, обладающей богатой духовной историей, оказались в XX веке столь безжалостны друг к другу?

– Могу только выдвинуть версию. Если подумать о прежней России как об одном большом поместье, где царь – главный помещик, где были дворяне и крепостные, то, получается, все общество держалось на идее службы, основанной на подчинении. Или – еще раньше: когда монголы прошли сквозь страну, изнасиловав и разграбив ее, они ведь не остались внутри страны, они правили издалека! Это еще один пример службы-услужения. Терпеть не могу смотреть на Россию глазами американца, но – если бы русские вовремя отказались от идеи такой вот службы! Не хочется думать, что это у них врожденное…

Я прочитала много литературы по антропологии культуры, о крестьянской общине, об аграрном устройстве общества. Так вот, один из основополагающих принципов аграрной страны (любой, не обязательно России XIX века) – закон ограниченного ресурса. В крестьянском обществе, где люди питаются только тем, что имеют, балансируют на грани физического выживания, не имея возможности запасать еду, закон ограниченных ресурсов работает так: все делится поровну, и как только один человек получает немного больше, чем другие, у него этот излишек отнимают. (Когда люди перерастают потребность запасать еду, их интересы направляются в другое русло.) Крестьянское сознание так и работает: надо отобрать у богатого соседа, чтобы у всех было все одинаково. В Америке по-другому: если видишь, что у твоего соседа хорошая машина, у тебя нет желания ее разбить, ты хочешь заработать на такую же или лучше. Как все это относится к России? При встрече русский тебя мысленно «измеряет» и сравнивает с собой, и в зависимости от результата вырабатывает отношение к тебе. Крестьянское сознание не видит связи между вложенным усилием и результатом лично для себя. Чтобы в общественном сознании произошел сдвиг, нужно время. Иногда этого сдвига не происходит. Вот и Барак Обама хочет изменить Америку. В моих глазах он – социал-демократ европейского типа. Может быть, ему это и удастся, но американцев изменить трудно. Они привыкли, чтобы правительство не вмешивалось в их дела. Принцип «обойдемся без правительства» у них в крови.

– Вы как-то обмолвились в разговоре, что воспринимаете Россию в образе женщины…

– Это не моя идея. Есть сборник статей под названием «Sacred stories». Там идет речь о том, почему с материальной и духовной точки зрения Россия – женщина. Можно начать с идеи Владимира Соловьева о Софии – Душе Мира. Потом, Богоматерь – едва ли не главный иконописный образ: в ее глазах можно утонуть. Она прекрасна, но она также и страдает, она – сильная и достойно переносит эти страдания, потому что ее сила имеет вечную природу. Она дает надежду, она берет на себя твое бремя. Россия тоже сильна какой-то вековечной силой, и тоже много страдала. Географически Россия – это огромные просторы, в Россию постоянно вторгались извне – снова и снова, отсюда – идея о том, что ее нужно защищать, как женщину. Даже само слово Россия – женского рода. Но женское – не значит слабое.

 

Маятник

 

– Как вы объясните, что Иосиф Сталин занял второе место в голосовании в проекте «Имя России»?

– Это невероятно! Но объяснимо. Мой любимый ученый-антрополог Леви-Страусс, которому недавно исполнилось 100 лет, говорит, что многое в истории объясняется тягой людей к порядку. Может быть, из того же источника – ностальгия по Сталину. Люди не любят беспорядка, неопределенности, боятся радикальных перемен. Необходимость порядка в сознании людей сплавляется с памятью о временах, когда «все было по-другому», и когда эта смесь запекается, возникает память иного качества: люди начинают помнить по-другому! Восьмидесятилетний помнит не так, как он же – в 20 лет. С течением жизни меняется отношение к вещам, память приспосабливается. История – не что иное, как память. Поэтому, как известно, история больше говорит о периоде, когда она была написана, чем об эпохе, о которой она рассказывает.

– Получается, история сталинизма в том виде, как она сейчас пишется и преподается, написана людьми, которые не помнят той эпохи? Или не заинтересованы в реальной истории?

– Да, это и страшно.

– Если в сегодняшней России тяга к порядку воплотилась в истории про хорошего Сталина, который все держал под контролем, то почему в развитых западных демократиях тяга к порядку воплощается в самоуправлении, разделении властей?

– Американская история представляет собой вечное балансирование между тягой к порядку и анархией, между свободой и ее ограничениями. Этот маятник постоянно раскачивается. Америка 60-70-х – это движение за гражданские права, протесты против войны во Вьетнаме, это волнения, сопровождаемые насилием. Зато Рейган – это порядок, это «любовь к Америке», это патриотизм…

– Получается, можно предсказать, куда маятник качнется через несколько лет…

– В этом проблема демократии. Томас Джефферсон и Бенджамин Франклин установили: единственный способ, который позволит демократии выжить, даже если демократические законы начнут пробуксовывать, – это общество, которое контролирует себя. Людям просто придется быть порядочными гражданами. Поэтому Франклин и другие «отцы-основатели» просто скопировали платоновский список гражданских добродетелей: честность, трудолюбие, бережливость, умеренность в употреблении вина… Когда я рассказываю студентам об этих принципах, я «вбрасываю» их в аудиторию один за другим и смотрю на реакцию: «честность», «трудолюбие», «умеренность»… Наверняка молодежь думает, что я странная.

– С тех пор как вы увлеклись русской историей, не заметили ли вы перемены в своем собственном образе мышления?

– Да, как только я осознаю, что у меня слишком много работы или слишком много проблем, я говорю себе: нет-нет, Великая Отечественная – вот это было страшно, по сравнению с этим все мои проблемы – ерунда. Я отношусь с чрезвычайным уважением ко всем испытаниям, через которые прошли русские.

– В каком смысле вы остаетесь типичной американкой, а в каком – нет?

– Я типичная американка в том, что выступаю за ограниченное правительство, за самодостаточность людей, за предпринимательский дух. В крови американцев – «фронтир», дух пионеров, освоение новых территорий, новые возможности. Это свободный дух свободных людей, почти как у индейцев. Хочешь и можешь что-то сделать? Иди и делай! Хочешь переехать? Вперед!

Говорят, что американцы испорчены комфортом, автомобилями и кондиционерами, и это правда, и все-таки американцы, живущие в роскошных особняках, – это стереотип. Поверьте, в большинстве своем люди живут очень скромно, хотя и много работают. Мои сестры и брат в Миссури живут в небольших домах. Моя тетя – она, по сути, крестьянка, фермерша, живет со своего огорода.

 

Русская Америка

 

– Есть ли в Америке русская культура как таковая?

– Только в местах компактного проживания русских. У нас в Балтиморе таких нет, в Нью-Йорке – есть. В Америке большая русская диаспора. Моя семья живет в маленьком городишке в штате Миссури, там всего-то 600 тысяч человек, сестра говорит, у них есть русский парикмахер. Другая сестра – учитель, у нее в классе есть русские дети. Иногда мне кажется, что в таких местах русские, наверное, чувствуют себя одиноко без общения с соотечественниками.

– Переплавились ли русские в американском «плавильном котле»? Насколько они успешны по сравнению с иммигрантами других национальностей?

– В профессиональной среде – весьма успешны. Русские умны, интересно мыслят, у них аналитический склад ума, они приспособлены к выживанию и хорошо ориентируются в другой культуре. (Корейцы и вьетнамцы – еще одна группа иммигрантов, кроме русских, которые много и упорно работают и достигают успеха.) Но есть люди других национальностей, у которых нет такой репутации, такой способности к саморазвитию. Они плохо интегрируются в среду или не интегрируются вовсе. У русских такой проблемы нет. Может быть, русские инстинктивно знают, как выживать, это у них в крови? Знают, как действовать перед лицом трудностей, ведь жертвовать – это для них естественно. И, кроме того, они по духу – инициаторы, первооткрыватели, они не стоят на месте, знают, что делать, чтобы чего-то добиться. При этом они сохраняют свою культуру, и если пойти к русским в гости, скорее всего, на обед подадут блюдо национальной кухни.

– Однажды меня познакомили с семьей русских иммигрантов, у них было две маленькие дочери, которые не говорили друг с другом по-русски, при этом их родители не настаивали на том, чтобы они учили родной язык. Мне почему-то стало обидно за этих детей…

– Это типично для иммигрантов. В частности, для тех же корейцев и вьетнамцев. Они хотят, чтобы их дети были – американцами! Мои прадед и прабабка по матери приехали из Германии, они так и не освоили английского языка, но и своих внуков не учили немецкому. Но посмотрим на другие группы: евреи-ортодоксы растят детей в своей культуре, мусульмане – тоже.

– Неужели русские, приехав в Америку, сознательно дистанцируются от русской культуры?

– Полагаю, если люди приняли решение переехать в другую страну и хотят, чтобы она была их домом, то они в каком-то смысле решают порвать со своим прошлым. Впрочем, есть иммигранты другого типа, которые рассматривают Америку всего лишь как средство экономической поддержки: мексиканцы не покупают здесь дома, они отсылают деньги домой, они приезжают, чтобы завести ребенка и таким образом здесь легализоваться («ребенок-якорь»). Между 1900 и 1920 годами в Америке появилось много итальянцев, их звали «перелетными птицами»: приезжали только мужчины, чтобы заработать денег и отправить домой, а потом вернуться самим. Тогда итальянцы, сегодня – мексиканцы: еще недавно в стране было 20 миллионов мексиканцев, но в связи с кризисом не менее пяти миллионов уехали домой – не стало работы.

 

Страна «Жар-птицы»

 

– Курс русской истории, который вы преподаете, это курс «по выбору», не обязательный. Как вы можете охарактеризовать студентов, которые выбирают ваш курс? Что это за люди? Чему вы их учите?

– Это люди, которые чем-то интересуются. Курс по русской и советской истории, который я веду, охватывает период с 1905 года до наших дней. Но у меня также есть и курс, который я условно называю «Серебряный век в России». Тяжелый курс, потому что 18-20-летним американцам из-за разницы в образе мышления трудно объяснить, что творилось в то время в головах русских философов и литераторов, они не переварят столько информации о русской культуре. Поэтому мы только затрагиваем темы, не углубляясь. Я «заставляла» их читать поэму «Двенадцать» Блока, могу попросить их прочитать несколько стихотворений Ахматовой, но многого от них требовать не могу.

Я понимаю, что «серебряный век» относится в первую очередь к периоду в истории литературы. Поэтому я слегка «жульничаю», чтобы сделать рекламу курсу. Мои студенты не перенесли бы, если бы я сфокусировалась на литературе, да и я сама, наверное, тоже. Я назвала это «Серебряным веком», хотя мой курс имеет отношение к русской истории, культуре, литературе между 1890 и 1920 годами. Сначала я, в качестве введения в курс, в общих чертах говорю о географии России, истории, религии и философских течениях в XIX веке, затрагиваю тему славянофильства, рассказываю про «золотой век» и эпоху реализма. Подчеркиваю, что освобождение крепостных ускорило развитие искусства для народа, говорю про любовь к народу, которая пробудилась в среде интеллигенции, в частности, у художников, они ведь много заимствовали из крестьянской культуры. Когда доходим до эпохи реализма, рассказываю про «Могучую кучку». Войдя в «серебряный век», объясняю, в чем уникальность Стравинского. Говорю о Московском Художественном театре и пьесах Чехова, о том, как «серебряный век» отразился в кинематографе. На последнем занятии семестра я показываю немую ленту Якова Протазанова «Аэлита».

– На этот курс записываются молодые люди, которые изначально наверняка имеют смутное понятие о русской культуре. Что они выносят из этих занятий? Насколько восприимчивы?

– В том-то и дело. Половина вообще не понимает, о чем речь. Они, конечно, смотрят балет Нижинского, он им нравится с эстетической точки зрения. Я им давала читать Владимира Соловьева – они не понимают. Но поскольку у меня, как у преподавателя, задача хоть чему-то их научить, то мне самой приходится быть «поверхностной», насколько это возможно. Я объясняю: Соловьев говорит о мировом синтезе и о России как контексте, в котором этот синтез происходит. В ответ на это я получаю недоуменное: ну и зачем нужен синтез? Я отвечаю: потому что это особое видение утопической мировой гармонии, поиск гармонии, «конец истории», мессианская утопическая философия, но она очень оптимистична, если вглядеться... Получается, что «серебряный век» – это канал, проводник мощных философских идей. Я называю этот курс «Страна Жар-птицы». Да, приходится его рекламировать, и я говорю: «Страна Жар-птицы! Вы узнаете о русском балете, о великолепных дворцах, увидите портрет последнего царя, услышите музыку Чайковского…» И слышу: «А, Чайковский! Щелкунчик!» Не могу же я сказать, что речь пойдет о Соловьеве и его мессианской философии!

– Наблюдаете ли вы прорыв в сознании студентов по завершении курса по русской истории?

– В каждой группе, как правило, есть три-четыре студента, которые говорят: «Это было здорово! Я столько всего узнал, теперь хочу в Россию!»

 

1 Старинный дворянский род. Самый известный из семьи Языковых – Николай Михайлович Языков, младший из трех братьев, признанный русский поэт, друг Пушкина. Средний брат Александр –общественный деятель, активный собиратель фольклора Симбирской и Уфимской губерний. Старший Петр – ученый, меценат, геолог и палеонтолог, составил карту почв Симбирской губернии, собрал большую палеонтологическую коллекцию. Был первым председателем комитета Карамзинской общественной библиотеки, пожертвовал в ее фонд более 3 тыс. книг. В семье еще было три сестры – Александра, Екатерина и Прасковья.

 

2 Семья Квитмен владела, наряду с другими поместьями, плантацией Пальмира в штате Миссисипи. Это была известная, богатая и влиятельная семья франкмасонов. Глава семьи был убежденным сепаратистом, выступал за отделение Севера от Юга. Во время Гражданской войны армия Севера прошла по всем владениям Квитменов, уничтожив их.

 

3 Президент Линкольн подписал декрет об отмене рабства 1 января 1863 года, Гражданская война началась в апреле того же года, а в 1865 году была принята 13-я поправка к Конституции, которая законодательно запретила рабство в США.


Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская