Aqua Alta (Прилив)

Aqua Alta (Прилив)

Статья в PDF

 

Саша Филбар родилась в 1991 году в Москве. Окончила Российский институт театрального искусства (ГИТИС) по специальности «театроведение». Жила во Франции и Италии. Сейчас работает редактором литературного интернет-журнала в Москве. Пишет стихи, рассказы, сценарии и пьесы.

Рассказ, который мы вам представляем, входит в цикл «Итальянские сны».

 

 

 

Aqua alta (Прилив)

 

Я часто думаю о тебе. Клянусь тебе, честное слово! Особенно, когда приходится пересекать в утренней голубоватой дымке Пьяцца Сан Марко.

В то время, когда я спрыгиваю с vaporetto на бледные, едва различимые в тумане плиты причала, на площади еще пусто. Здесь не принято вставать рано — мы, местные, предпочитаем селиться на большой земле, там, где по утрам за окнами наших домов слышен автомобильный гул, а улицы так широки, что не перебросишь от балкона к балкону бельевую веревку. Да что там! Захочешь перекинуться парой слов с соседом, и то придется плестись вниз по неосвещенной, узёхонькой лесенке и встречаться где-нибудь на середине пути. Так и забыть недолго, о чем хотел сказать. Волей-неволей привыкаешь молчать.

Что до Венеции, нашей красавицы, вдали от времени и места, так ее давно захватили туристы — эти ребята — любители подольше поваляться на выглаженных до парчового блеска, хрустких гостиничных простынях, можешь мне поверить. Я вижу их каждый день, я знаю их как свои пять пальцев, я чувствую, с кем из них можно заговорить, а к кому лучше не соваться без дела. Да, amore, с годами можно научиться распознавать людей по лицам, читать их, как будто каждый из них — книга, газета, блестящий на солнце, притягательный в своей пошлой яркости рекламный проспект. Удивительно, какими разными они могут быть.

Высокомерные испанцы — Ola, господа! Мы же почти родственники! Нет, смотрят на тебя сверху вниз, будто ты и не человек, а так, насекомое. Что ж, простим им, любовь моя! Добродушные увальни немцы — давнишние мои друзья, нравятся мне их простодушные, некрасивые лица. А как веселятся! Клянусь тебе, никто не умеет делать этого так, как они! Не далее, как в прошлый четверг…да, все так и было, четверг, ближе к полуночи завалились к нам гурьбой человек восемь, не меньше, все здоровые, крутолобые. Надрались в стельку, mamma mia, горланили песни, швырялись бутылками! Хлоп! Первая! И пивная пена уже сползает по стене и оседает отвратительной кучей на полу. Хлоп! Вторая! Бедняжка Марта никак не могла их выгнать. Пришлось звонить в полицию. Только кто же потащится ночью в такую даль? Да… Своя, особая история с французами, чаевых от них не дождешься. Всю душу из тебя вынут, прежде чем рассчитаются: что, мол, это за нолик, а этот? А отчего вы мне хлеб принесли, если я хлеба у вас не просил, может быть, и за него мне нужно заплатить? Черт! Иной раз с досады сам оплатишь счет, лишь бы отвязались, сгинули в уличном шуме. Деньги? А что деньги, не всегда в них счастье, в самом деле. То ли дело русские — те щедрые до нелепости. Русские мне нравятся особенно. Впрочем, не только из-за чаевых. Я люблю их за то, что они искренни, чисты душой, как дети: смеются по-настоящему, плачут тоже по-настоящему. Вот в чем дело, любовь моя, они напоминают мне самого себя, Луку Бреатти — зазывалу из маленького кафе Agli Artisti на одной из безымянных венецианских улиц. Той самой, в которую ты свернула однажды, чтобы встретиться со мной.

 

Хотя вряд ли ты предполагала, что твоя вечерняя, ставшая привычкой, ритуалом, прогулка закончится именно так. Каждый день ты выходила из крошечной мастерской, снятой тобой у какого-то пьяницы и оборванца художника, неподалеку от моста Риалто — одной стороной она упиралась в канал, и во время прилива в окна твои стучались лодки, — и шла, не разбирая дороги по тесным, волглым улицам в самую гущу домов. Ты трогала их поизносившиеся, обрюзгшие фасады, проводила рукой по влажным пятнам, уродливыми кляксами расползшимися по штукатурке. Жалела их, как мокрых щенков, которых едва вытащили на берег из бушующего моря, и теперь они жмутся друг к другу, пытаются согреться. Нежность, а ее в тебе скопилось так много, что в твоем теле она больше не помещалась, заполняла мой город, и, когда ты подошла слишком близко, я почувствовал, что сейчас произойдет что-то немыслимое, непоправимое.

 

В тот день исполнилось ровно восемь месяцев с тех пор, как Вероника, моя жена, ушла от меня и увезла Луку-младшего, предварительно сложив в чемодан две дюжины его модных футболочек и хлопковых шорт. Двести сорок пять дней без Луки-младшего. Да, я был не в лучшем расположении духа. Впрочем, никто не догадывался об этом — моя работа не предполагает дурного настроения. Еще бы, так можно и клиентов всех растерять!

 

Дамы и господа! Signore e Signori! Lady and Gentlements! Только у нас: креветки в лимонном соусе, паста карбонара по рецепту моей бабушки, заходите, попробуйте! Мадам! Мадам! Почему вы не веселы? Попробуйте нашу пиццу, и вашу печаль как рукой снимет! Господин? Да-да вы, в зеленых штанах, я же вижу, что у вас и крошки во рту не было с утра!

 

Двести сорок пять дней назад Вероника стояла, склонившись над раскрытым чемоданом, и смотрела в него так, как будто это был не чемодан, а пропасть. Только что туда, в чемоданную бездну, улетело платье, в котором она выходила за меня замуж, и новые трусы Луки-младшего. Грудь Вероники аккуратными полукружьями тоже нависала над пропастью. Мне захотелось ее поцеловать.

Мне кажется, я перестала тебя любить, — сказала Вероника, не разгибаясь.

Но разве Лука-младший должен разлюбить меня вместе с тобой? — удивился я.

Не должен, но он разлюбит. Это свойство детской психики — переставать любить тех, кто далеко.

У Вероники, по всей видимости, тоже была детская психика — за полгода до того, как уйти окончательно, она получила новую должность в столичной юридической конторе, перебралась в Рим, в светлую и сухую, в отличие от той, что мы занимали в Местре, квартирку на Виа дель Корсо, и теперь разлюбила меня, потому что я был далеко. И очень надеялась, что Лука-младший, наш сын, поступит так же — цены на билеты неприлично выросли за последний год, и возить Луку-младшего в Венецию каждую вторую субботу месяца, с тем чтобы в воскресенье забирать его обратно, выходило накладно. Если бы он разлюбил меня, можно было бы здорово сэкономить.

 

На следующее утро они уехали. Я стоял на заплеванной обочине, махал им рукой и улыбался, хотя внутри у меня ширилась огромная дыра размером с чемодан или даже больше. Лука-младший тоже махнул мне ладошкой из приоткрытого окна такси, но Вероника тут же одернула его — она хотела поскорее с этим покончить. Она всегда спешила разделаться с неприятными вещами и сердилась, если кто-то не хотел поторапливаться. Такой уж она была, моя жена Вероника.

 

Я остался один в бывшем нашем, а теперь только моем доме. Я шатался из одной комнаты в другую, подбирая время от времени с пола забытые моим сыном игрушки. Машинка без задних колес, лысая от любви Луки-младшего плюшевая коала — как это он мог ее оставить? Ах, вот еще, глиняный, разукрашенный в синий цвет паровозик. Мой подарок. Я подкинул паровозик, как футбольный мяч, и отшвырнул его от себя ногой. Вот так: пиу! Он ударился о стену и разлетелся на много синих осколков. Вот так: крррак! Если бы здесь был Лука-младший, он обязательно поднял бы рёв. Но его не было. И поднимать рёв было некому. Разве что...

Я открыл рот и сказал букву «А». Вот так: «Аааа», как на приеме у врача, когда в рот тебе запихивают неприятную палочку, чтобы удостовериться, что у тебя не началась ангина или сердце не превратилось в черную чемоданную дыру. Звук мне понравился. Я попробовал еще раз «Ааааа». И еще, только громко «ААААА!». «ААААА!!!!». «ААААА!!!». Я кричал изо всех сил букву «А» и вместе с ней из меня выкрикивалась обида на Веронику и тоска по Луке-младшему. Делалось капельку легче.

Иногда важно хорошенько покричать, особенно если ты родился и вырос в Венеции. Мы, потомки древних римлян, бежавших из разоренной империи, которые по загадочной, необъяснимой причине выстроили город не на земной тверди, а на воде, как будто хотели отринуть законы природы, презреть их, заглянуть ей в глаза и бросить надменно: «Видишь, бывает и так!», теперь вынуждены расплачиваться за неуёмную гордыню далеких предков и со дня на день ждать гибели города, непрестанно, не отвлекаясь на сиесту, уходящего под воду. Ожидание близкой смерти делает человека, любого, даже самого сильного духом — сентиментальным и что особенно неприятно — нервным. Непросто осознавать, что в один прекрасный день тебе некуда будет пойти на работу оттого только, что ее смыло приливной волной, и оставаться при этом невозмутимым. И даже если верить специалистам, этим смурным ребятам в очках с толстыми стеклами, которые наведываются к нам по меньшей мере по два раза в год, что наш город простоит еще лет пятьдесят, перспектива не становится более радужной — если вода не поглотит мое рабочее место, значит, вполне вероятно, эта неприятность выпадет на долю Луки-младшего или его сына. Так или иначе, подобное положение дел заставляет венецианцев кричать чаще, чем любого среднестатистического итальянца.

 

Вскоре в стену мне постучала сеньора Роселли. Оказалось, что у нее непереносимость громких звуков и мои крики расстраивают ее. Да-да, она так и сказала, перегнувшись через перегородку, разделявшую наши балконы: еще раз ты откроешь рот, дрянной мальчишка, и я разобью твою глупую голову о стену, сукин сын!

Мы, итальянцы, умеем объяснять доходчиво, если что-то нам не по душе. Я собрался и поехал на работу — кричать там.

 

Не проходите мимо! Только у нас: пицца, паста, домашнее вино и разбитое сердце паренька по имени Лука! Настоящий деликатес!

 

Я кричал двести сорок пять дней. А потом встретил тебя.

 

Вот как это было: прежде, чем ты появилась, из-за угла показались твои волосы. Mamma mia! Что это были за волосы, у нас в Италии таких не делают — ярко-желтым сияющим облаком они парили возле твоего лица. Мне захотелось зажмуриться. Неуловимая, ускользающая красота. Высокий аристократичный лоб, нежные, точеные черты тициановской Венеры, ярко очерченные (и оттого еще так смело, так нагло бросалась в глаза их полнота, их притягательность, что лицо твое казалось фарфорово-бледным на фоне этого ярко-алого, распустившегося на нем диковинного цветка) губы, матовая округлость плеч под полупрозрачным щелком блузки, и ниже, ниже…

Посмотри, посмотри, какая девчонка, — шепнул мне официант Алессио, стряхивая крошки с подноса на мостовую. Вот кто знает толк в женщинах — мимо этого парня не проскочит ни одна блондиночка. Клянусь, Алессио мастак по этой части — у проходимца имелся даже специальный голос, которым он пользовался только в самых ответственных случаях: неторопливо, горлово, будто бы сдерживая нахлынувшую внезапно страсть, мой напарник ломался пополам то ли в почтительном полупоклоне, то ли в одному ему известном, обладающем особой, магической силой реверансе, и произносил:

Как тебя зовут, принцесса?

Мог ли кто-нибудь устоять против подобного, отработанного годами приема? Ах, если бы! Сам он, южанин, смуглый, худой как щепка, с тонкими руками, изрезанными чернильно-синими венами и с подкрученными усиками над верхней, короткой пухлой губкой, был давно и как-то безнадежно женат. Синьора обреталась в неназванном пригороде Неаполя, судя по уверениям любящего супруга, не отличалась ни большим умом, ни внешней привлекательностью, и исправно рожала Алессио дочерей. Он же, он самозабвенно мечтал о сыне! Всякий раз умелый обольститель уезжал на каникулы с твердым намерением развестись и всякий же раз возвращался из дому с извечными кольцом на безымянном пальце и тоской во взгляде: Анна-Мария вновь оказывалась беременной. Алессио в отместку путался чуть ли не с каждой туристкой, которая имела неосторожность заявиться на порог Agli Artisti в одиночестве. Впрочем, я отвлекся.

 

Я цыкнул на Алессио. Тот пожал плечами и скрылся в глубине кафе. Там, под барной стойкой у него хранилось небольшое зеркальце, в которое счастливый отец, положив глаз на очередную малышку, подолгу гляделся, поправляя завитки налаченных усов.

Я же стоял как вкопанный, как подросток из глухой провинции, впервые живьем увидевший кинозвезду. Я смотрел на тебя, и боль отступала из моей груди волнами, как уходит вода с площади Сан Марко после прилива, оставляя за собой смятые консервные банки, поломанные зонтики, бывших жен и настоящих детей.

Красавица! — гаркнул мой сосед, владелец рыбной лавки, Джузеппе, расплываясь в широкой улыбке. Старый прохиндей! Вечно он переманивает моих клиентов своими выкриками. Мой отец говорил: Италия такая маленькая страна, что для того, чтобы нас услышали, приходится постоянно кричать.

Ты даже головы не повернула в его сторону. Взглянула на меня. Ох, и глазищи. Я по-прежнему не мог и слова вымолвить.

Позволите пообедать? — спросила ты на ломаном итальянском. Я молча посторонился, пропуская тебя внутрь Agli Artisiti. Темень лишенного окон помещения окутала тебя, но тут же отступила под натиском сияния, исходившего от твоих волос. «Вот же дыра!», с неожиданной досадой подумал я про место, где мне предстояло провести остаток жизни, «Жалкий хлев!..». Ты же опустилась на почерневший от времени и сырости стул. Жестом поманила Алессио. Да вы только посмотрите на этого ублюдка! Кажется, он уже шепчет тебе что-то!

 

Я пытаюсь догадаться, кто ты. Француженка? Высоковата. Немка? Эти ребята угробили всех красивых женщин еще в средние века. Так кто же? В Венецию не так уж и часто заглядывают одиночки. Разве что состоятельные американки. Но ты не похожа ни на одну из них. С этими сучками, холеными дочурками богатеньких родителей, я знаком очень хорошо. Напыщенные курицы. Одна из них, плотная, с вульгарно нарумяненными щеками синьорина, как-то смачно шлепнула меня пониже талии.

Парень, если я захочу, я смогу купить тебя целиком, — бросила она мне по-английски, когда я обернулся.

Нет, ты была из другого теста.

Алессио склонился над тобой так низко, что из-за его плеча мне видна была только копна твоих волос. Ждать было нельзя. Этот способен уболтать кого угодно! Я шагнул к вам и толкнул своего напарника в плечо.

Пошел вон, — сказал я тихо, почти не разжимая губ, так, чтобы слышал только он. Его узкая спина вздрогнула. Прежде я ни разу не вставал у него на пути.

Что? — переспросил он, выпрямляясь и на всякий случай делая шаг назад — видно в моем лице было что-то такое, что удивило или даже напугало Алессио. Что ж, тем лучше, не придется ничего объяснять.

Кажется, он просит вас уйти прямо сейчас, — сказала ты, глядя в глаза Алессио и улыбнулась.

 

Отныне ты приходила каждый вечер. Едва кивнув мне, ты усаживалась за самый дальний столик, подзывала к себе Алессио или Марту, заказывала кофе, раскуривала сигарету и застывала недошедшим до искусствоведов, тайным шедевром кого-нибудь из великих итальянцев. За неделю или две мы не перекинулись и парой слов, но где бы я ни был, повсюду за мной следовал твой внимательный, изучающий взгляд. Я не приближался к тебе. От Алессио я узнал, что ты — русская, но у тебя красивое итальянское имя Элена. Элена…стеклянные шарики, главное сокровище моего нищего детства, перекатываются у меня во рту. Элена. Он же рассказал мне, все еще дуясь за то, что так грубо вырвал из его рук бесценный трофей, и что еще хуже — не воспользовался неожиданной удачей, что ты в Венеции совершенно одна и приехала сюда ради того, чтобы «кое о чем хорошенько подумать».

Почему бы тебе не заняться синьорой? — спросил он меня, окончательно потеряв всякое терпение, через несколько дней.

Почему бы тебе не совать нос в чужие дела? — огрызнулся я. — Может быть, я хочу на ней жениться!

А как на это смотрит Вероника? — хохотнул Алессио. Вероника посмотрела бы на это с облегчением. О, она бы мечтала, чтобы я женился еще раз, сделал кучу новеньких детишек и раз и навсегда отстал от нее и Луки-младшего. Да, Лука-младший…

В действительности, все дело было в нем, в моем сыне.

Ежедневно я уходил первым. Едва за окном темнело, а наша улица, как и любая другая, наполнялась особенным вечерним гвалтом желающих пропустить бокальчик и без моих выкриков, я бросал в кладовке на пыльные, похожие на жирных свиней, кули с овощами красный форменный жилет и шел на причал. Ежедневно я открывал дверь в свою квартиру и проходил на кухню, где на столе стоял большой ноутбук, оставшийся мне в наследство от Вероники. Я поднимал его крышку, и экран загорался голубым, а посередине возникала фотография смеющейся Вероники. Рот широко открыт, а ярко-красные от помады губы обнажают ряд ровных, белых зубов. Когда-то, когда ей еще не хотелось покончить со всем поскорее, а Лука-младший даже не думал рождаться, она смеялась очень часто и так заразительно, что сначала я полюбил ее смех, а потом уже саму Веронику.

 

Одним и тем же, отработанным за восемь месяцев движением, я наводил стрелку мыши на кнопку вызова, и голубой цвет сменялся лицом моего сына. Лука-младший смотрел на меня и улыбался во весь рот, как когда-то это делала его мама. Он показывал мне новые игрушки. Он говорил мне, что видел, как на Пьяцца ди Пополе какой-то бородатый человек пускал огромные мыльные пузыри, он смеялся так, как будто в его жизни ничего не поменялось. За спиной у Луки-младшего в брюках с давнишними пятнами от кетчупа расхаживала Вероника. Своими звонками я подрывал ее стратегию, согласно которой Лука-младший должен был перестать меня любить. Она злилась и мысленно примеряла платья и туфли, которые могла бы купить, не вози она сына ко мне раз в месяц. Когда расхаживания делались особенно сердитыми, я заканчивал разговор, чтобы завтра позвонить снова. Мне казалось, что, пропусти я хоть день, случится что-то непоправимое, например, Лука-младший тут же разлюбит меня, или что еще хуже — полюбит кого-нибудь другого, кого Вероника приведет в свою светлую квартирку неподалеку от Пьяцца ди Пополе. А может быть, тот другой окажется дурным человеком и будет делать с моим сыном ужасные вещи, и некому его будет защитить. Мне делалось дурно, и я звонил. Звонил. Звонил. Вся моя жизнь сузилась до голубого экрана, и в нее нельзя было вместить что-нибудь еще.

 

Да, так все и было до того дня, пока я не увидел тебя и не сказал Алессио: «Пошел вон». Так все и было еще неделю или две, пока твой взгляд, твое безмолвное присутствие не сделались невыносимыми, и мне не захотелось закричать прямо перед экраном компьютера, наплевав на сеньору Роселли.

 

В тот вечер я пошел за тобой.

До десяти часов, момента, когда мне предстояло позвонить Луке-младшему, было достаточно времени. Вверх на мост, вниз с моста, вверх на мост, вниз с моста. Разрезанная водой на добрую сотню кусочков, Венеция вынуждает то и дело подниматься или спускаться — никогда не получится идти прямо, и потому легкая, светящаяся пена твоих волос то возникала у меня перед глазами, то вдруг исчезала за очередным спуском, и в груди у меня тревожно ухало, как будто бы каждое исчезновение было окончательным, и тогда я ускорял шаг. Я не знал, что скажу тебе, когда ты наконец обернешься, я не знал, как объяснить тебе мое молчаливое преследование, как рассказать о той неведомой силе, которая влекла, тащила меня за тобой, но ты продолжала свой путь, время от времени замедляя шаг, чтобы прикоснуться рукой к влажной стене — погладить. И тогда я тоже трогал обшарпанную известку, и мне казалось, что я ощущаю на ней тепло твоих пальцев. С Калле дель Олио ты повернула на Кампо Санто Стефано и, уже не останавливаясь, двинулась прямиком к Кампьелло Сан Видаль. Сан Видаль, ну, конечно! Как я мог не догадаться! По вечерам в церкви Сан Видаль дают концерты, играют Вивальди, — как правило, развлечение для туристов ограничивается «Временами года» или чем-то подобным, что ласкает слух и одновременно не пугает своей чужеродностью. Всякий путешественник, стремясь в незнакомое пространство, нуждается в толике понятного, узнаваемого: это величайший секрет привлекательности чужих городов — среди постороннего, чуждого, обнаружить вдруг свое, записанное на подкорку с детства.

Ты нырнула под церковные своды, а я остался снаружи. Вот и все. Дальше идти было некуда, билеты закончились, и мне только и оставалось, что топтаться на тающей в сумерках площади в ожидании неизвестно чего. Пространство вокруг меня стремительно пустело, разноязыкие матери увели своих детей ужинать, влюбленные пары разбрелись по своим номерам — заниматься тем, чем и следует заниматься всем влюбленным, а уж никак не шататься, беспомощно оглядываясь по сторонам в отсыревшем городе. Неожиданно в церковной стене приоткрылась низенькая резная дверца, откуда высунулось сморщенное личико, принадлежавшее, по всей видимости, очень пожилой женщине, следом за ним появилась и вся, скособоченная от времени, старуха. Попереминавшись с ноги на ногу и поводив носом, как будто стараясь определить в вечернем воздухе какие-то, одной ей известные запахи, она засеменила прочь, так и не притворив за собой дверь. Мадонна! Какое везенье! Я прошмыгнул в дверь, крепко приложившись головой о низкую притолоку, и оказался внутри, миновав контролеров — те, усевшиеся по бокам от главного входа и похожие на хищных птиц, и не глянули в мою сторону.

 

Нёф был полностью перестроен, и хотя скамьи, предназначенные для прихожан, сохранились, место, где прежде располагался алтарь, теперь занимал оркестр. Едва я успел прислониться к стене, ощутить лопатками ее прохладу, дирижер, похожий на пастора, в наглухо застегнутой рубашке, вскинул тощие руки (от резкого движения рукава некрасиво задрались, и стали видны большие пигментные пятна, сплошь покрывавшие бледную кожу), и полилась, заструилась, постепенно заполняя пустое пространство от пола до потолка, музыка.

 

Ты сидела в первом ряду, повернувшись к бывшему алтарю боком, аккуратно умостив, одна поверх другой, узкие ладони на коленях, и слушала. Вытягивала по-птичьи шею навстречу мелодии, и лицо твое, с заостренным, чуть длинноватым носом (птица, птица!), казалось в приглушенном свете призрачным, фантастическим. «Обернись, — думал я, — обернись, и ты все поймешь». Но едва затих в темных сводах последний аккорд, ты поднялась с места и пошла прочь. Я вновь последовал за тобой. Воде стало тесно в проливе, и она принялась осторожно, будто нерешительный юноша вроде меня, в вечном ожидании возлюбленной, выбираться из каналов в город, по отполированной сотнями (а может быть, тысячами, тысячами тысяч) ног булыжной мостовой побежали тонкие струйки. Ты вздернула полы длинной, светло-серой юбки и ступила в воду. Я испугался, что ты можешь замочить ноги.

Осторожно, синьора! — сказал я.

Ты обернулась.

Я не хотел напугать тебя, — поспешно добавил я. Однако на лице твоем не было и тени испуга. Ты медлила, смотрела внимательно, будто решала, стою ли я хотя бы минуты твоего внимания, и наконец вновь двинулась по улице, прочь от меня. Я стоял. Не оборачиваясь, ты крикнула почти весело:

Ну? Что же ты встал? Разве за этим ты ходишь за мной уже второй час?

 

Я вошел в твою комнату, сплошь уставленную холстами, подрамниками, перепачканными в красках банками (сколько обнаженных тел она видела с тех пор, как чья-то талантливая или не очень рука поместила сюда кисти, мольберты, позволила поселиться здесь искусству?), и сразу обнял тебя. Мы торопились, как будто нас должны были разлучить, разодрать, как сиамских близнецов — один выживет, другой погибнет. Ты сама сняла с себя свитер, юбку, легла на диван, потянув меня за собой. Я шарил руками по твоему телу, как делает это внезапно и трагически ослепший, прикасаясь к знакомым, ставшим в одно мгновение чужими предметам, в попытке почувствовать, ощутить каждый изгиб молодого, крепкого тела.

Подожди, — наконец сказала ты.

Не надо, — попросил я. Мне показалось, что сейчас ты скажешь мне что-то такое, что никак нельзя будет поправить, что-то такое, чего я не хотел знать. Про несчастную любовь или просто — несчастье. В конце концов, у меня не было времени подумать о том, почему ты здесь, в этом городе, совершенно одна и о чем таком ты собиралась поразмыслить в чужой мастерской с отсыревшими стенами и бьющимися в окна лодками. Какие раны и царапины на сердце ты приехала залечивать в мой умирающий город? Нет, мне достаточно было своих. Вынести твою беду вместе со своей я бы не смог.

Подожди, — снова произнесла ты и тут же добавила, — я хочу на тебя посмотреть.

Я замер над тобой, навис, опираясь на руки. Мы смотрели друг на друга, и я чувствовал, как внутри меня на месте дыры размером с чемодан или даже больше, разливается что-то теплое, вязкое, как джем, которым Вероника каждое утро заправляет кашу Луке-младшему. Потом я наклонился и поцеловал тебя, и ночь наполнилась нашим дыханием, нашим шепотом. Мы говорили, кричали по-русски, по-итальянски…

Не отпускай меня.

Не отпускай меня.

Поцелуй еще.

Поцелуй меня еще раз.

Я не знал, как это бывает, как это должно случаться — любовь. Я любил Луку-младшего. Любовь к нему напоминала мне большое розовое облако. Как сахарная вата из детства, которую отец покупал мне каждое воскресенье (за исключением пасхального, разумеется). Вата окутывала мне руки и лицо. Любовь-облако к Луке-младшему тоже окутывала мне руки и лицо. Я нырял в него и плыл по бескрайним небесным просторам, а рядом со мной плыл Лука-младший.

Я любил свою работу.

Я любил Венецию за то, что она позволила мне жить здесь и, вероятно, позволит здесь же умереть.

На еще одну любовь в моем сердце оставалось совсем мало места, так что пришлось размещать бы ее где-нибудь между Лукой-младшим и Agli Artisti.

 

Уже потом, когда все закончилось, я лег рядом с тобой, ты обхватила мою голову, прижала ее к своей груди, так что мне стало совсем нечем дышать. Но я боялся пошевелиться, спугнуть это зыбкое ощущение близости двух людей, которым вот-вот предстоит разлучиться очень надолго, а скорее всего, навсегда. Я представил, как каждое утро ты могла бы подниматься с нашей общей кровати там, в маленькой квартирке в Местре, куда магия Венеции не дотягивается, и все делается таким обыденным, таким каждодневным, безвкусным. Я вообразил, как ты наполняешь тягучей нежностью каждый день моей жизни, в которой нет больше ни Вероники, ни разбитых глиняных паровозиков, ни… Лука-младший! Я забыл ему позвонить! Меня окатило ледяной волной ужаса, как будто кто-то окунул мое тело, нагретое щедрым итальянским солнцем, целиком в грязный, исходящий вонью канал. Я резко высвободился из твоих рук, сел на кровати.

Что случилось? — спросила ты удивленно.

Я должен позвонить сыну, я забыл, я не могу! — крикнул я почти в отчаяньи. Перед моим мысленным взором одна за другой проносились картинки: вот Лука-младший сидит перед светящимся в темноте экраном компьютера, его маленькая головка на тонкой шее держится прямо, и от этого он делается похожим на испуганного, настороженного зверька, которого за каждым кустом поджидает смертельная опасность. Вот Вероника уводит Луку-младшего в постель и говорит, говорит ему что-нибудь про детскую психику и еще про то, что любить издалека не так-то уж просто, и скорее всего придется с этим покончить поскорее, как и с другими неприятными вещами. Я глянул на часы: до последнего vaporetto оставалось десять минут, я мог успеть. Я должен был успеть! Я принялся быстро, путаясь в штанинах, натягивать брюки, молния никак не хотела застегиваться, и я рванул ее, оцарапав пальцы.

Ах, черт! — воскликнул я. — Черт возьми! Черт! Дьявол!

 

Я уезжаю завтра, — твой голос ворвался в мое скомканное сознание. Я замер.

Когда?

Утром.

Я молчал. Как вспуганые внезапно зажженным светом мотыльки, мысли мои все еще продолжали метаться в черепной коробке, не в силах остановиться. Теперь и это, подумал я. Да, примерно вот так я и подумал, как будто новость о твоем отъезде была чем-то досадным, лишним, но, без всяких сомнений, поправимым, в отличие от истории с Лукой-младшим.

 

Ты придешь меня проводить? — спросила ты будничным, бесцветным тоном. Сиамских близнецов наконец разрезали, и теперь кому-то из них предстояло умереть, а второму выжить и умирать иной смертью каждый день до конца своей никчемной, покалеченной жизни.

Ты не можешь остаться? Ты придешь меня проводить?

Вот и все, на что хватало твоего небольшого словарного запаса. Вот и все, на что хватило моего небольшого сердца, в котором было так мало места. Ты поднялась неторопливо с кровати и тоже принялась одеваться. Ночной пепельный свет то и дело выхватывал из темноты твои руки, бедра, округлый живот. Во мне образовалась какая-то ленивая усталость, время убегало, и я слышал его шаги, но не мог двинуться с места. Ты молчала, и мне казалось, что со мной больше не о чем разговаривать, а может быть, тебе просто не хватало тех слов, что ты знала по-итальянски.

Он хороший человек, — наконец произнесла ты.

Что? — не понял я, — Что?

Он хороший человек, мой муж, — вновь сказала ты, как будто речь шла не о ком-то хорошо знакомом тебе, а о постороннем, случайном, — Но я больше не люблю его.

«Замолчи! — хотелось крикнуть мне, — Замолчи сейчас же! Я не хочу ничего знать!», но я только отвел глаза, чтобы не видеть твоего, спрятанного теперь в одежду тела.

Когда перестаешь любить кого-то, следует немедленно убираться из его жизни. Потому что это — честно.

Я приду тебя проводить.

 

Ты прошла мимо меня, не глядя, будто бы я был пустым местом или даже кое-чем похуже, и распахнула дверь на улицу.

Я клянусь, — сказал я, переступая порог, — я клянусь. Завтра утром, на Пьяцца Сан Марко.

Я протянул руку и погладил тебя по голове. Так я гладил Луку-младшего, когда он падал и ссаживал коленки, или получал от Вероники за какую-нибудь проказу.

Конечно, завтра на Пьяцца Сан Марко, — сказала ты и закрыла за мной дверь. У меня на руках остался аромат твоих волос: мед и табак.

Я выскочил в темноту венецианской тесной улочки. В нос ударил привычный запах гнили. Быстрым шагом я двинулся в сторону пристани, затем перешел на бег, воздуха не хватало и мне приходилось часто-часто дышать, как будто бы я преодолевал тяжелый подъем вот так: вдох-выдох-выдох, вдох-выдох-выдох. Наконец передо мной смутные, едва различимые в темноте возникли очертания причала и сигнальные огни уходящего, самого последнего речного трамвая. Я опоздал.

Некоторое время я медлил еще, бесполезно вглядываясь в даль Гранд-канала, а затем неспеша двинулся вдоль вереницы спящих домов в сторону кафе. Шаги звучали так громко, как будто к каблукам моих ботинок кто-то прибил по монете: тверк-тверк-тверк.

 

В Agli Artisti пусто, темнота украдкой глянула на меня с витрины. Ты бы сказала, что там могло притаиться чудовище. Не бойся, amore, настоящие чудовища притаились в нас самих.

Я уже разместился на жесткой скамейке возле двери, ведущей в кухню, когда где-то в глубине зала раздался телефонный звонок. Часы показывали без четверти два.

Так и знала, что ты здесь, — сказала мне Вероника.

Конечно, я здесь, — ответил я так, как будто бы ночевать в Agli Artisti было для меня привычным делом.

Я ждал, что она скажет о моем несостоявшемся звонке, и о том, что Лука-младший прождал меня весь вечер возле компьютера и что-нибудь еще злое и обидное, но Вероника спросила:

Хочешь, я привезу тебе сына?

Хочу.

Я бы хотела остаться с вами, — после секундной заминки произнесла моя жена, — мне придется некоторое время пробыть в Венеции. Это должно занять около месяца.

Я молчал. Вероятно, Вероника подумала, что дело в помехах на линии, и несколько раз крикнула «Pronto!».

Приезжай, — наконец сказал я и повесил трубку.

 

Ночью пришла вода, поделив город на две части: до Пьяцца Сан Марко и после. Такое случается у нас в Венеции. Aqua alta. Прилив. Подгнившие бревна, частоколом стоящие вдоль причала, почти с головой погружаются в воду, а лодки, те, напротив, взмывают вверх. Едва рассвело, я пришел к площади со своей стороны и глядел как продолжает прибывать вода. Была ли ты по ту сторону? Я не знаю.

 

Я простоял так час или два, пока улицы наконец не стали наполняться привычным разноязыким гулом. Мне следовало поторапливаться — первые туристы должны были вот-вот оказаться на нашей улице и, наверняка, о, почти наверняка им захочется попробовать Панини аль помодоро или салат Капрезе, а, может быть, и то и другое, и мне, Луке Бреатти, зазывале из маленького кафе Agli Artisiti, предстояло им об этом напомнить. Я развернулся и пошел прочь, оставляя за спиной и площадь, и залив, и что-то еще, имени чему я так и не смог придумать. Впереди у меня был долгий день.


Фотогалерея


Комментарии

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская