Грек, ставший первым русским миллионером

Грек, ставший первым русским миллионером

«Маменька: уведомьте меня – пишет Коленька Яновский, будущий Николай Васильевич Гоголь, в 1825 году, – когда у нас начнут курить водку и что по тогдашним ценам будет стоить ведро? Успешно ли у нас винокурение и приносит ли доход?...». Грамотно ответить на этот вопрос в тогдашней России мог бы только один человек.

Про существование моего будущего персонажа я узнал из воспоминаний очень достойного русского писателя Сергея Тимофеевича Аксакова о своем старинном приятеле, совсем уж гениальном писателе Николае Васильевиче Гоголе.

Однажды я как всегда тихо-мирно наслаждался неспешной, умиротворяющей аксаковской прозой. Как вдруг наткнулся на запись, относящуюся к 13 ноября 1829 года.

В этот день Сергей Тимофеевич изворачивался, как бы поделикатнее предложить Гоголю взять у него, Аксакова, деньги, так необходимые великому писателю земли русской «по его тогдашним обстоятельствам». «Обстоятельства» у Гоголя, вспоминает Аксаков, сложились следующие: «В свое время Гоголь был обнадежен вечным заступником и доброхотом всей нашей русской литературы поэтом Василием Жуковским в том, что две родные сестры Гоголя, которых он в положенное время выписал из своей провинции, чтобы они получили образование в столице, девушки, по общему мнению, даже и для провинции несколько уж слишком глуповатые и диковатые, получат вспоможение в виде тысячи рублей при выходе из Института благородных девиц от щедрот Государыни. Но теперь никто не берется ей доложить о том обещанном благодеянии, ибо по случаю нездоровья Государыня не занимается делами и беспокоить ее докладами считают неприличным. Обучение закончилось, хорошего места пока нет и не предвидится, а денег нет. Гоголь сказал, что насчет его уже начались сплетни. У людей близких, то есть у Жуковского и Плетнева, он просить не мог – вероятно, что им был должен. К тому же Гоголь потерял свой бумажник с деньгами, да еще записками, для него очень важными. Об этом было опубликовано в полицейской газете, но, разумеется, бумажник не нашелся именно потому, что в нем были деньги. Что делать? — восклицает Гоголь. — К кому обратиться? Все кругом холодно, как лед, а денег ни гроша!» Ну, тут уж вскипел горячий Сергей Тимофеевич. Он заявил Гоголю, что тот может: «совершенно свободно располагать двумя тысячами рублей, …что ему будет грех, если он хотя на одну минуту усомнится, что не он — Гоголь — будет должен мне, а я — ему, что помочь ему в затруднительном положении я считаю самой счастливою минутой моей жизни, что я имею право на это счастье по моей дружбе к нему...». Сергей Тимофеевич волновался напрасно.

Известный писатель Даниил Хармс в одном из своих писем дал точное и милое определение своей жизненной позиции, которое удивительным образом подходило и к его гениальному предшественнику, Гоголю:

«Любите меня, несите мне денег, и вы увидите, как я буду доволен вами!».

И правда, все, кто имел честь хорошо знать своего великого современника, были убеждены, что Николай Васильевич Гоголь, так же как и его литературное дитя Хлестаков, никогда не любил отказывать своим друзьям и знакомым в удовольствии давать ему деньги взаймы. Он и Аксакову не посмел отказать.

«Я, конечно, был вполне счастлив, — пишет Аксаков, — но денег у меня не было. Надобно было их достать, что не составляло трудности, и я сейчас написал записку — и попросил на две недели две тысячи рублей — к известному богачу, очень замечательному человеку по своему уму и душевным свойствам, разумеется, весьма односторонним — откупщику Бенардаки, с которым был хорошо знаком». Две тысячи рублей — это по теперешним деньгам порядка пятидесяти тысяч долларов, прикинул я. Сразу стало интересно, что же ответил доселе мне не известный, но «очень замечательный» Бенардаки на записку еще более замечательного Сергея Тимофеевича?! А вот что. «Он отвечал, — вспоминал Аксаков, — …что завтра поутру приедет сам для исполнения моего «приказания». Эта любезность была исполнена в точности…».

То есть утром Бенардаки самолично привез деньги Аксакову.

Гоголь, однако, за ними не приехал.

«Зная от Бенардаки, что именно 16 ноября Гоголь обещал у него обедать, я написал записку к Гоголю и велел человеку дожидаться его у Бенардаки, но Гоголь обманул и не приходил обедать…»

Казалось бы, ну плюнь ты на этого наглого малороссийского хлопца! Не пришел он за деньгами, и Бог с ним! Но мой чудный старик не унимается: «На меня напало беспокойство и сомнение, что Гоголь раздумал взять у меня деньги». У меня-то сомнений насчет того, что Николай Васильевич раздумает взять деньги, не было (и я оказался прав), зато поразила следующая фраза из воспоминаний Аксакова, которую он бросает, как бы походя: «Замечательно, что этот грек Бенардаки, очень умный, но без образования, был единственным человеком в Петербурге, который назвал Гоголя гениальным писателем и знакомство с ним ставил себе за большую честь!» Когда я второй раз встретил эту фамилию — Бенардаки, да еще в таком контексте, да еще в окружении таких легендарных персонажей, как Аксаков, Гоголь, Лермонтов, Жуковский (как выяснилось потом, это все были хорошие личные знакомые известного богача), тут я всерьез заинтересовался фигурой грека Бенардаки.

До сих пор я слышал о некоторых известных греках российского, так сказать, разлива. Кинорежиссер-сказочник Александр Згуриди, например. Дважды герой Советского Союза, летчик-испытатель Коккинаки. Первая в Советском Союзе женщина-трактористка Паша Ангелина. Великий русский художник Архип Иванович Куинджи. Композитор и многолетний директор Большого Театра Михаил Чулаки. В этом же театре много лет работал дирижером известный Одиссей Димитриади. В военной Галерее 1812 года Императорского Эрмитажа выставлен портрет храброго генерала Александра Ипсиланти. И даже был грек при императоре Александре Первом – министр иностранных дел, граф Каподистрия.

Ну, а живьем я видел и самого знаменитого грека в России, первого мэра Москвы, Гавриила Харитоновича Попова. И самого неудачного — основателя печальной пирамиды Мавроди..

А тут какой-то новый для меня грек – Бенардаки.

И хотя сам Бенардаки, как он утверждал в письме одному журналисту, «не занимался никогда своим родословием, находя, что это в строку нейдет и в хозяйстве вещь лишняя», я все-таки занялся «родословием» Дмитрия Егоровича Бенардаки.

И вот что я для себя открыл. Напомню, что действие в мемуарах Сергея Тимофеевича Аксакова, фрагмент из которых я цитировал, происходит в ноябре 1829 года. Дмитрию Егоровичу Бенардаки в это время было всего 30 лет. Потому что родился Димитриус (так звучит его имя по-гречески) в 1799 году, стало быть, ровно 212 лет назад, в Таганроге, том самом провинциальном приморском городке, в котором умер Александр I и где появился на свет Антон Павлович Чехов.

Димитриус был потомком тех греков, которые массово эмигрировали на юг России после окончания несчастной для них русско-турецкой войны 1768-1774 годов. Отец нашего героя через Венецию приехал в Петербург, в 1784 году принял руссийское подданство и в тот же год добился чести быть допущенным служить вместе со своими друзьями греками на военном флоте России.

Сначала под командованием адмирала Сенявина обычным офицером на одном из кораблей флотилии адмирала. А потом уже и сам командовал судном с многозначительным, как потом оказалось, именем «Феникс». Когда вышел на пенсию уже в чине майора, то в качестве награды в числе других особо отличившихся двадцати двух греков-дворян получил в Таганроге 261 десятинУ земли. Для своего родного тихого, жаркого, пыльного Таганрога отец Бенардаки сделал много хорошего. В частности, на свои деньги построил одну из лучших в России гимназию, в которой учился и его сын Дмитрий, а спустя годы — Антон Чехов. Здание гимназии прекрасно сохранилось и является и поныне одним из украшений города Таганрога. Получив в отцовской гимназии, прекрасное образование, и отлично владея пятью языками, — вот вам и ответ на замечание Аксакова, что Дмитрий Егорович будто бы был «человек без образования» — молодой человек собирался первым в семейном клане Бенардаки одолеть и высшее образование. Но сначала отец отправил сына послужить в российской армии гусаром, а на третьем году службы сына отец внезапно заболел. Единственный мужчина в семье был Дмитрий, и ему пришлось заняться отцовским бизнесом. В 1823 году он вышел в отставку в чине поручика. И как раз в этом же году Император Александр Первый снова разрешил винные откупы. То есть, вернул частным лицам отобранное у них десять лет назад право самим торговать водкой собственного производства.

Производить водку, то есть, как это тогда называлось, в частности в письме Гоголя маменьке, «курить водку», пришлось снова разрешить частным лицам, так как попытка передать это милое сердцу дело государству обернулось сверхъестественным даже для России воровством. Поэтому-то Император снова дозволил и производство водки, и откуп, право на сбор различных платежей от продажи презираемому дотоле сословию частных производителей и продавцов. Высочайшее дозволение позволило всем энергичным людям, стало быть, и Дмитрию, попробовать себя на новом поприще.

Правда, требовался начальный капитал.

И он объявился.

Кое-какие деньги оставил отец, что-то подкинули члены греческой колонии в Таганроге, да и сам Дмитрий кое-что успел заработать. Вот он и рискнул поучаствовать в торгах на винные откупы. Что никого не удивило: по тогдашним правилам в торгах мог принять участие кто угодно, даже Белинский с Добролюбовым. Конечно, если бы нашелся такой чудак, который доверил бы этим бедолагам, страдальцам за угнетенный, пусть и не известный им народ, хоть копейку своих денег. Но Бенардаки в свои молодые годы не просто поучаствовал, а выиграл торги. Что удивило всех.

Некоторых — неприятно.

В бизнесе – выскажем здесь в первый и последний раз эту банальную мысль — как, впрочем, и в спорте, и в искусстве, и в любви — успех одного, как правило, означает провал другого. Так что просчитать ярость заслуженных и опытных участников торгов можно было заранее.Но было уже поздно. И через шесть лет отставному гусарскому поручику старинного греческого происхождения принадлежал весь винодельческий промысел в Петербурге с магазинами и складами, и кто таков был Дмитрий Егорович, очень хорошо знала вся Россия. К тому времени Дмитрий Егорович уже владел 620 тысячами десятин земли вместе – внимание! – как было положено в те времена с десятью тысячами ревизских душ крепостных, то есть душ, числившихся в ревизских списках. У него уже было 16 винокуренных заводов в шести губерниях России. Золотые прииски в Сибири. Знаменитая Макарьевская ярмарка под Нижним Новгородом тоже была его собственной ярмаркой. Пароходство на Волге тоже было свое, в общем, много чего в его полном владении было. В том числе, среди многих поместий и усадьба под Воронежем, в которой родился другой великий писатель России Иван Алексеевич Бунин. Дмитрий Егорович был уже так богат, что заказывал портреты лучших красавиц Петербурга самого высокого происхождения великому Карлу Брюллову. Это было известно всем. Не всем было известно, что он, Бенардаки, был единственным, кто взял к себе на работу известного анархиста Михаила Бакунина, которому он платил содержание, но работы с него благоразумно не требовал. У Бенардаки служил и декабрист Поджио. Декабристом Поджио был не очень везучим, зато управляющим и компаньоном в золотопромышленной компании Дмитрия Егоровича оказался очень даже толковым.

В принципе, по этой информации я уже понимал, из какого замеса пекутся пироги такого качества, как мой персонаж.

Но вот что пишет спустя много лет после тех первых питерских торгов по винным откупам один из его участников в своем ответном письме Дмитрию Егоровичу: «Ваше умнейшее любезное письмо перенесло мои мысли к воспоминаниям о событиях, происшедших в 1823 году, в котором я в первый раз имел удовольствие познакомиться с Вами на откупных торгах в Петербурге. Как сейчас вижу перед собой красивого юношу, с шапкой строгих неуступчивых волос на голове, с розовыми щеками и познавательным взглядом на окружающую нас действительность. Потом этот юноша уехал в Европу, восприял там только то, что пригодно для России, и возвратился домой, нисколько не утратив русских чувств и русского направления. С тех пор Вы продолжаете свое коммерческое поприще с достоинством и честью для своей семьи и Родины. Как и прежде идете стопой благоразумной осмотрительности и просчитанного риска…». О том, что такое «просчитанный риск», Бенардаки как-то рассказал Гоголю, когда они, волею Провидения, лично познакомились в Германии в Мариенбаде, в 1839 году в доме у поэта Жуковского. Гоголь просил тогда Бенардаки похлопотать перед их общим другом Павлом Нащокиным, чтобы тот взял Гоголя на работу в качестве воспитателя его сына. От этой великой чести хлопотать по столь сомнительному поводу, Бенардаки тогда деликатно уклонился, но, когда перешли на темы, более понятные деловому человеку, например, на такие, вечные для России, кому на Руси жить хорошо и во что это обычно обходится тому, кто в России хочет жить хорошо, и каков при этом риск, вот на эти темы магнат отвечал совершенно искренне. Когда он, Дмитрий Егорович, только начинал свой бизнес, то, как и все остальные, для успешного хода дела должен был отправлять важным людям тех мест, в коих намечался бизнес, письма следующего, испытанного временем и опытом, содержания: «Мы, откупщики, имеем коренное правило – ежемесячно часть нашей прибыли уделять начальству. И я смею просить Вас оказать мне такую нужду: чтобы вы, как и Ваши предместники, за благосклонность свою разрешили мне предлагать Вам от всей моей души некое пособие». И еще не было случая в истории российской, и вам подтвердит это наш общий друг господин Карамзин, добавил Бенардаки, чтобы нам, начинающим какое-либо дело, не разрешали предлагать!!! Что касается письма участника первых торгов, которое я цитировал перед этим, — оно вроде бы не совсем вяжется с реальным обликом взрослого, опытного Дмитрия Егоровича, но, стало быть, в том письме речь идет о том же человеке, но с другой, несколько неожиданной для нас стороны. То есть, у меня есть сильное подозрение, что письмо было искренним. Замечу, что письмо бывшего конкурента Дмитрия Егоровича предназначалось только самому адресату. Написано оно было очень успешным к тому времени человеком, никак и ни в чем не зависевшим от Бенардаки. Стало быть, повторю, есть, есть робкая надежда, что письменное излияние то было совершенно бескорыстным излиянием души. А потому — никогда и нигде оно не было опубликовано. А откопал я его случайно, спустя почти 150 лет со времени написания и ровно через месяц после того, как мне попалась на глаза книга воспоминаний почтенного любителя рыбной ловли Сергея Тимофеевича Аксакова. К которой, я снова и возвращаюсь.

В ней, в частности, Сергей Тимофеевич вспоминает день именин Гоголя — 9 мая, когда именинник захотел угостить обедом своих приятелей и знакомых в саду у известного историка Погодина.

«После обеда все разбрелись по саду маленькими кружками. Лермонтов читал наизусть Гоголю и другим, кто тут случились, отрывок из новой поэмы «Мцыри», и читал, говорят, прекрасно». Бенардаки тоже понравилось. Он и Лермонтова оценил совершенно самостоятельно, нимало не интересуясь из-за вечной предпринимательской занятости чужими взглядами на предмет своего любопытства. Однажды поэт Василий Жуковский, у которого в Петербурге, в императорском Эрмитаже, в то время жил Гоголь, пригласил Бенардаки к себе, чтобы в очередной раз «прибегнуть к помощи самого дельного человека России». Нагрузив под завязку молодого предпринимателя проблемами своих друзей и знакомых, почтенный Василий Андреевич захотел, как бы на сладкое, подарить начинающему промышленнику зрелище — картину под названием «Николай Васильевич Гоголь работает над своими бессмертными рукописями». Это был коронный номер Жуковского, который он исполнял только перед самими близкими и доверенными людьми. Он провел Бенардаки через внутренние комнаты к кабинету Гоголя, тихо отпер и отворил дверь. Зрелище, действительно, было достойное. Когда, почтенный Аксаков впервые увидел эту картину, то чуть «…не закричал от удивления: передо мной стоял Гоголь в следующем фантастическом костюме: вместо сапог длинные шерстяные русские чулки выше колен, шея обмотана большим разноцветным шарфом, а на голове — бархатный малиновый, шитый золотом кокошник, весьма похожий на головной убор мордовок. Гоголь писал и был углублен в свое дело, и мы, очевидно, помешали ему, он долго, не зря, смотрел на нас, но костюмом своим нисколько не стеснялся». «И правильно сделал, — заметил одному своему знакомому Бенардаки, по свидетельствам современников, никогда, ни по какому поводу, ни на кого не кричавший. — Ежели, к примеру, эта амуниция способствует успеху дела, почему нет? Конечно, если бы я, к примеру, в таком виде отправился к министру финансов графу Канкрину на предмет получения концессии на золотые прииски, — объяснил Дмитрий Егорович, — возможно, у меня и у министра возникли бы некоторые проблемы, разрешаемые только с помощью врачей. Но художники — дело другое. Что если без этого бархатного кокошника «Мертвые души» не получаются такими волшебно живыми? Стало быть, надо считать сей бархатный убор прекрасной инвестицией в этот изумительный по своей рентабельности проект».Но, разумеется, судя по воспоминаниям Аксакова, Бенардаки и Гоголь в основном встречались в обстановке не столь экзотичной и во время этих встреч работал не писатель, а предприниматель, развязывая узелки повседневной жизни, столь стеснительно давившей на сверхчуткую натуру гения русской литературы. Однако, одолев (признаюсь, не без труда) вторую часть «Мертвых душ», уцелевшую от злосчастного сожжения, я понял, что был не прав. Настоящий писатель, как и настоящий предприниматель, никогда не отдыхает. То есть пока Дмитрий Егорович, как и подобает спонсору, занимался земными проблемами Николая Васильевича, последний в свою очередь очень даже внимательно прислушивался и приглядывался к столь экзотическому для той поры фрукту под названием «первый русский миллионер». И вывел его на страницах случайно уцелевших глав второго тома «Мертвых душ» под именем помещика Костанжогло.

Как там у Гоголя?

«К крыльцу подходил лет сорока человек… Высокий, почти необыкновенный рост, смуглое, запаленное лицо и какой-то непостижимо страшный цвет его, необыкновенного огня глаза, нависнувшие брови отличали его сильно и резко от всех пепельных жителей столицы…»

И в другом месте все в том же несчастливом втором томе «Мертвых душ». Несчастливом, на мой абсолютно неправильный взгляд потому, в отличие от первого, где «мертвыми» были крепостные крестьянские души, во втором томе «мертвой», в творческом отношении, оказалась душа самого автора.

И все-таки иногда и в этом томе вдруг блеснут остатки прежней гениальности. Особенность Гоголя как писателя в том, что он обычно описывает только то, что видел своими глазами, то есть почти фотографирует. И потому читаем, а стало быть, и как бы просматриваем фотофильм из жизни великого предпринимателя, дальше: «Лицо его было очень замечательно. В нем было заметно южное происхождение. Волосы на голове и бровях темны и густы, блеску сильного. Ум сверкал во всяком выражении лица, и уж ничего в нем сонного. Но заметна однако же, была примесь чего-то желчного и озлобленного» Вот такой человек, напомню, подходит к гоголевскому «крыльцу». К этому времени, как мы уже с вами знаем, Дмитрий Егорович инвестировал заработанные на откупе деньги в сельское хозяйство и стал одним из самых успешных и продуктивных сельскохозяйственных производителей. Слава о хозяйственности помещика Бенардаки гремела по России, и в этом гоголевский персонаж, выдуманный помещик Костанжогло, действительно отдаленно смахивает на моего героя. Так что, когда Николай Васильевич Гоголь в те годы особенного своего отчаяния озирался вокруг себя в поисках идеала, ему было на кого глаз положить. Другое дело, что его идеал был намного интереснее и значительнее в реальной жизни, чем в придуманном писателем мире, а это, согласитесь, не так часто бывает.

Потому что Бенардаки инвестировал свои деньги не только в сельское хозяйство, но и в промышленность. В 1849 году в Петербурге была создана «Компания Нижегородской машинной фабрики и Волжского буксирного и заводского пароходства». Сначала Бенардаки был одним из трех ее владельцев. Но когда Дмитрий Егорович предложил вложить деньги в строительство металлургического завода в Сормове, все партнеры по-тихому отползли со своими отцовскими капиталами куда-то в сторону от этого рискованного проекта. И Дмитрий Егорович остался единоличным хозяином. На свой страх и риск он основал ставший впоследствии легендой русской промышленности Сормовский завод.

И не просто основал. То есть дал денег.

Он оказался прекрасным топ-менеджером своего собственного проекта. По воспоминаниям очевидцев, он был везде и всюду. Его видели и в цехах, и на территории завода, и в затоне, и в конторе управляющего. Это при Бенардаки на заводе — впервые в нашей стране — появились паровые машины, токарные станки, подъемный кран. Это Дмитрий Егорович разглядел и поверил в гениального русского молодого инженера Износкова, и тот соорудил для завода первую в России мартеновскую печь. Постичь, как все это совмещается в одном реальном человеке, не смог даже Николай Васильевич Гоголь. И он разделил одного реального Бенардаки, с которым так часто обедал и общался, на два выдуманных в прекрасном итальянском далеке образа — помещика Костанжогло и добавленного ему в помощь миллионера-откупщика, филантропа и благотворителя Афанасия Ивановича Муразова. Возможно, в дальнейшем в поэме появился бы и кто-нибудь третий, — чтобы раскрыть и другие стороны деятельности Бенардаки. Например, по налаживанию связей между православными и духовно близкими странами Россией и Грецией. «Слава Богу, — сказал в свое время Дмитрий Егорович, — я имел честь быть знакомым с господином Гоголем только в период его несомненной для меня гениальности!» Гоголь конечно мало понимал, как все это делается, как реально крутится машина по производству миллионеров в России периода начального накопления капитала. И все-таки я нашел один отрывок у Гоголя, из которого следует, что кое-что верное он в знакомце своем и многолетнем ангеле-хранителе ухватил правильно. Вот эти слова, хоть на сегодняшний вкус и несколько пафосные, зато, на мой взгляд, единственные сказанные по делу во всем втором томе «Мертвых душ» и вдобавок довольно точно передающие ощущения любого предпринимателя, особенно российского: «А если видишь еще, что все это с какой целью творится, как вокруг тебя все множится да множится, принося плод да доход, — да я и рассказать не могу, что тогда в тебе делается. И не потому только, что растут деньги, — деньги деньгами, — но потому, что все это дело рук твоих. Потому, что видишь, как ты всему причина, ты творец всего и от тебя, как от какого-нибудь мага, сыплется изобилье и добро на все. Да где вы найдете мне равное наслаждение?» Об этом же написал примерно в те годы Карл Маркс своему другу и спонсору Фридриху Энгельсу: «Эх, лучше бы мне родиться предпринимателем! Теории, мой друг, все серые, и только бизнес цветет вешним цветом. К сожалению, я понял это слишком поздно». К сожалению.

Особенно для России.

Для нее, может, было бы лучше, чтобы такой человек, как Маркс, и вовсе на свет не рождался. Но уж если такое случилось, то лучше бы действительно он занимался бизнесом, как его приятель Фридрих. А еще лучше, как мой герой Дмитрий Егорович Бенардаки. Между прочим, как я уже говорил, он знал пять языков и это знание непрерывно применял к своим делам, он был специалистом в несметном количестве технических, финансовых и управленческих дел, а в свободное время успевал почти профессионально заниматься историй своих предков. Его всегда волновало: откуда вышли его предки. А вышли они когда-то прямиком от древних афинян. И знание этого грек Дмитрий Егорович Бенардаки никогда не воспринимал как лишнее в хозяйстве и всегда призывал своих знакомых русских так же ценить и помнить своих не менее славных предков. И потому всегда представал в общественном мнении образцовым подданным и патриотом России. Что оказалось очень кстати для многих ее славных тружеников, включая тех, кто подвизался на ниве русской культуры. И одним из гениев которой он считал своего доброго знакомого, Николая Яновского, которому в свое время еще один знакомый Бенардаки, барон Дельвиг, придумал псевдоним Николай Гоголь.

«Гоголь»! Какая чудная фамилия, – восхищался Бенардаки. – Это ведь в переводе означает маленькую водяную гагару. Она имеет неброское оперение, удлиненный хохолок, заостренный клюв. Птичка сия хорошо плавает, плохо летает, а ходить — вообще не способна! Воля Ваша, но этот псевдоним, который придумал барон Дельвиг – его лучшее сочинение будет!»… С годами «красивый юноша с розовыми щеками» стал, как тогда говорили, «сильным брюнетом», волосы и борода у него поседели, и только брови, которые у Бенардаки были весьма густыми, оставались черными до последних дней его жизни. У Дмитрия Егоровича, по воспоминаниям современников, были такие выразительные глаза, что от одного его взгляда дети мгновенно переставали плакать. Говорил он всегда и везде — и дома, и на работе, и в обществе — очень тихо. Но так внятно, что к нему внимательно прислушивались во многих дворцах в России и Греции. Что же касается слабого пола, то молва передавала, что все красивые женщины, которые хоть раз, кто по ошибке, а кто и по случайности попадали в поле зрения Дмитрия Егоровича, потом уже с этого самого поля по своей воле никогда не уходили, а только по велению злой судьбы.

Роль этой самой «злой судьбы» играла всегдашняя дикая занятость Дмитрия Егоровича. Ну а если серьезно, то одной из основных забот вечно занятого Бенардаки была благотворительность. Тут он следовал простой евангельской формуле:

«…ибо алкал я, и вы дали мне есть; жаждал, и вы напоили меня; был странником, и вы приняли меня; был наг, и вы одели меня; был болен, и вы посетили меня; в темнице был, и вы пришли ко мне» (Мф. 25: 35-36). Об этой стороне своей жизни Дмитрий Егорович вообще предпочитал никогда не рассказывать. Но именно за благотворительную деятельность император Александр II пожаловал Дмитрию Бенардаки звание потомственного российского дворянина. И потому даже в долг деньги брал Император только у Бенардаки, и никогда не у князей Юсуповых, к примеру. Как известно, первоосновой тогдашней русской благотворительности, с которой так решительно и успешно было покончено в 1917 году, являлись православная вера и христианское мироощущение. Благотворительные организации вырастали из евангельских заповедей и милосердия, они были делом чьей-то персональной совести, результатом чьего-то личного осознания собственной греховности и необходимости покаяния, невозможности какой-то конкретной души жить сыто, когда кругом столько голодных. Благотворительные фонды и организации почти никогда не были централизованными, они создавались в конкретном месте для конкретной помощи и имели вполне конкретные цели и задачи. Одним из многочисленных фондов, основанных Бенардаки, было «Общество вспомосуществования нуждающимся учащимся Второй Петербургской мужской гимназии». Общество занималось детьми только этой гимназии, вносило плату за обучение, снабжало учащихся обувью и учебниками. Или взять другое учреждение, входившее в благотворительную империю Бенардаки, «Общество земледельческих колоний и ремесленных приютов». Оно работало исключительно с детьми, осужденными за мелкие преступления. Размах благотворительной деятельности Дмитрия Егоровича меня не особо удивил. Тут он, слава Богу, никогда не был одинок, не понят или не одобрен тогдашним обществом. Но, разбирая кое-какие тексты, имеющие отношение к моему герою, я вдруг догадался, почему в те времена люди так охотно жертвовали.

Потому что тогда благотворители точно знали, куда и на что пошли их деньги. Например, Дмитрий Егорович содержал в числе многого другого ясли — приют при обществе «Помощь детям» (да и само общество, конечно, тоже). И вот какие отчеты о расходовании своих средств он регулярно получал:

«На первое января …остается в наличности пять тысяч шестьсот десять рублей сорок с половиной копеек. На одежду, обувь и ремонт оной истрачено восемьдесят рублей двадцать копеек с половиной…». И так далее, и везде с точностью до «полкопейки». Вот эти-то «полкопейки» меня совсем доконали! Я просто представил себе на минуту отчет нынешнего Детского фонда, или Фонда помощи чернобыльцам, или еще какого другого перед своими жертвователями. Хорошо, если там миллионы долларов хотя бы не вовсе пропадут, а уж утруждать себя, чтобы за полмиллиона рублей кто-нибудь отчитался, да кто ж такое ныне допустит!.. Общество это, «Помощь детям», находилось, кстати, недалеко от дома, где жил Бенардаки. Много лет я ходил в этот роскошный дом на Невском, 86, и только недавно узнал, кому он в свое время принадлежал.

Сначала этот дом купил Бенардаки для себя и своего семейства. Когда в 1860 году Императорское Русское Музыкальное Общество, находившееся под покровительством Великой Княгини Елены Павловны, открылось наконец — я пишу «наконец», потому что еще 18 лет тому назад, находясь на гастролях в Петербурге великий композитор Роберт Шуман уговаривал Великую Княгиню, что стыдно такой стране до сих пор не иметь своей Консерватории. И вот не прошло и 18 лет, как эта идея наконец-то ожила.

Но тут выяснилось, что у общества есть Высокая Покровительница, но нет решительно никакого своего пристанища. И тогда Бенардаки переделал свой семейный дворец и пустил бесплатно Императорское Музыкальное Общество в свою самую красивую залу. Вот почему 2 января 1860 года именно в доме Дмитрия Егоровича состоялся первый в России общественный концерт камерной музыки. После смерти Бенардаки Музыкальное общество переехало в другое место. С тех пор в доме сменилось много хозяев. Одно время был в этом доме известный Английский клуб, в котором дозволялась и карточная игра. И однажды именно в этом доме известный поэт и гражданин Николай Некрасов выиграл в карты один миллион франков у тогдашнего министра финансов России грека Абазы.

Сейчас в этом доме располагаются ресторан и питерский Дом актера имени Константина Сергеевича Станиславского, а когда-то, в 1907 году, на первом этаже бывшего владения легендарного грека был и вовсе частный паноптикум, где за умеренные деньги можно было увидеть некоторое количество мумий всяких диковинных животных, в том числе и людей... Один раз в паноптикуме Корней Иванович Чуковский встретил самого Александра Блока:

«…меня удивило, как понуро и мрачно он стоит возле восковой полулежащей царицы с узенькой змейкой в руке — с черной резиновой змейкой, которая, подчиняясь незамысловатой пружине, снова и снова тысячу раз подряд жалит ее голую грудь, к удовольствию каких-то похабных картузников. Блок смотрел на нее оцепенело и скорбно».Но к тому времени самого Бенардаки уже давно не было в живых. Он умер внезапно, от сердечного приступа, в 1870 году в немецком городе Висбадене, откуда его набальзамированное тело привезли в Петербург специальным поездом. На Николаевском (ныне Московском) вокзале гроб с телом Дмитрия Егоровича встречал сам император Александр II. Это был первый и последний случай в истории России, чтобы самодержец лично встречал гроб с телом человека, не принадлежавшего к императорской фамилии. Но вернемся на какое-то время в день сегодняшний. Если идти по Невскому к Московскому вокзалу, непременно наткнешься на тяжелое круглое здание станции метро «Площадь Восстания». Оно стоит сейчас аккурат на фундаменте чудной церкви Входа Господня в Иерусалим, когда-то более известной в народе как Знаменская, в честь явленной иконы «Знамение Божьей Матери», пожертвованной храму Дмитрием Егоровичем Бенардаки. Разумеется, он был активным и попечительным членом прихода этой церкви. Она была построена в 1804 году архитектором Демерцовым, а разрушена в 30-е минувшего века. Так долго церковь прожила только потому, что среди ее прихожан был великий русский ученый Иван Петрович Павлов. Одна современница рассказывала: «Пока Иван Петрович был жив, церковь работала. Вроде бы, по его просьбе. В ней его и отпели — я стояла на другой стороне Невского на ступеньках аптеки и видела, как вносили гроб. А назавтра церковь закрыли».При всей своей предусмотрительности предвидеть вот такой поворот событий Дмитрий Егорович никак не мог. И поэтому когда в 1860 году представители греческой общины обратились к нему с просьбой помочь в строительстве православной Греческой церкви в Петербурге, Бенардаки немедленно согласился, но поставил условие, чтобы она была возведена неподалеку от его любимой Знаменской церкви. Местные греки знали, к кому обратиться с такого рода просьбой. Дмитрий Бенардаки был самым богатым и самым известным греком в России. Но это имя гремело и на его исторической родине, в Греции, только что получившей, во многом благодаря России, долгожданную независимость. На деньги российского предпринимателя в Афинах были построены Национальный музей, Национальная библиотека, православная церковь при русской дипломатической миссии в Афинах. Есть свидетельства, что Бенардаки щедро поддерживал единственный на Афоне русский Свято-Пантелеимонов монастырь, или Россикон, как его называют в Греции. За эти заслуги греческое правительство удостоило своего великого российского земляка, который никогда в Греции так и не был, звания почетного гражданина Греции. «Помочь» в строительстве — как тогда, так и сейчас — для предпринимателя обычно означает, что дело надо начинать практически с пустого места. Тем не менее, Греческая церковь во имя святого великомученика Димитрия Солунского была заложена 25 мая 1861 года по проекту профессора архитектуры Р.И.Кузьмина. В 1866 году на Летней конной площади, на берегу со временем засыпанного Лиговского канала (теперь это Лиговский проспект), строительство одного из самых красивых православных храмов Петербурга было завершено. Инвестор и строитель Дмитрий Бенардаки лично проследил, чтобы здание церкви еще на стадии проектирования держалось общего стиля храмов Греции и Афона, и в результате журнал «Нива» в 1884 году отметил, что «Греческая церковь во имя святого великомученика Димитрия Солунского, построенная на Песках, между Четвертою и Пятою Рождественскими улицами, представляет собой в нашей столице один из лучших в мире образцов византийского зодчества».Иконы и утварь для храма на деньги Бенардаки были доставлены из Греции. Богослужения совершались на греческом языке по богослужебной традиции, сохранявшейся в древних православных храмах Греции. Настоятель церкви архимандрит Неофит был известной личностью не только в российской столице, но и на земле Эллады: он занимался переводами русской литературы на греческий язык. А Бенардаки, как вы догадываетесь, на свои деньги издавал и распространял эти переводы. Он же пригласил руководить церковным хором прекрасного знатока греческого распева композитора Брагина. Дмитрий Егорович не оставлял заботами Греческую церковь до своего последнего дня, и, когда он умер, Высочайшим указом — в виде исключения и в знак признания особых заслуг — было разрешено похоронить его тело в склепе под алтарем храма. Я еще помню эту церковь, помню и то, как в 1962 году ее взрывали, чтобы освободить место для пустого стеклобетонного прямоугольника концертного зала «Октябрьский». Очевидцы рассказывали мне, что тело Дмитрия Егоровича, превратившееся в мумию, рабочие вытащили из склепа, и целую неделю оно валялось на стройке под бесконечным ленинградским дождиком, пока его не передали в 1-й судебно-медицинский морг «для опытов». Вряд ли Пушкин, Гоголь, Лермонтов, Жуковский, Аксаков, Тютчев, император Александр II и многие другие добрые знакомые Дмитрия Егоровича смогли бы понять, для каких таких «опытов» могло понадобиться тело почетного гражданина России и Греции спустя 92 года после его захоронения?! Не понял этого и наш современник Иосиф Бродский, отозвавшийся на печальные эти «опыты» над Россией своим знаменитым стихотворением «Остановка в пустыне», которое мы все знали наизусть: Теперь так мало греков в Ленинграде, Что мы сломали Греческую церковь, Дабы построить на свободном местеКонцертный зал. В такой архитектуреЕсть что-то безнадежное. А впрочем, Концертный зал на тыщу с лишним местНе так уж безнадежен: это храм, И храм искусства. Кто же виноват, Что мастерство вокальное даетСбор больший, чем знамена веры? Жаль только, что теперь издалекаМы будем видеть не нормальный купол, А безобразно плоскую черту…


Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская