"Жизнь моя, люблю тебя вдвойне..."

"Жизнь моя, люблю тебя вдвойне..."

На расстоянии вытянутой руки лежат у моего изголовья лучшие средства, помогающие преодолеть мучительную бессонницу и тягостные мысли – томики стихов Арсения Тарковского, Давида Самойлова и Юрия Левитанского. Возьмешь в руки томик, полистаешь, прочитаешь два-три стихотворения – и вот ты как будто в каком-то другом мире, где нет подлости, предательств, отчаяния. Где нет ужасающего бескультурья, необразованности, а есть распахнутый перед тобою горизонт мировой культуры: хочешь – иди туда, не хочешь – оставайся на месте и с завистью или ностальгией смотри на раскрывшуюся перспективу, зная, что уже не дойти.

Ни времени нет, ни сил…

Никто и никогда не называл этих поэтов великими, выдающимися — ни сегодня, ни тогда, когда они определяли уровень советской поэзии и школы поэтического перевода. Не нуждаясь в определениях, они просто жили и творили, слишком поздно (по меркам не только дня сегодняшнего) обретая свою судьбу, свой удел.

Юрий Левитанский был моложе и Тарковского, и Самойлова – в январе нынешнего года ему исполнилось бы 90 лет. Но по сей день живет в его стихах пронзительная нота простоты и правды – тех самых, которые и являются подлинной философией. Философией рождения и смерти – двух величайших таинств на земле.

Между ними и проходит то, что называется жизнью, в которой

Каждый выбирает для себя

женщину, религию, дорогу.

Дьяволу служить или пророку –

Каждый выбирает для себя.

Каждый выбирает по себе

слово для любви и для молитвы.

Шпагу для дуэли, меч для битвы

каждый выбирает по себе.

Каждый выбирает по себе.

Щит и латы. Посох и заплаты.

Мера окончательной расплаты.

Каждый выбирает по себе.

Каждый выбирает для себя.

Выбираю тоже – как умею.

Ни к кому претензий не имею.

Каждый выбирает для себя.

Он и выбирал – для себя и по себе. Едва сдав экзамены за второй курс ИФЛИ, одного из самых элитарных институтов 30-х годов ХХ столетия, вместе со многими своими товарищами ушел в 19 лет на фронт. В одном из интервью 90-х годов Левитанский говорил: «В моем лице, простите высокопарность, вы видите последнего поэта ИФЛИ… Поэты-ифлийцы были странной когортой, объединенной известными принципами. Мы, младшая веточка, поступали в Институт философии, литературы, искусства, когда Твардовский его заканчивал. Там учились такие поэты, как Павел Коган, погибший первым, Сергей Наровчатов, Давид Самойлов, Сергей Гудзенко… Никого уже нет в живых. Я последний, и мне от этого как-то тревожно и боязно.

Наше поколение называют фронтовым: третьекурсники-ифлийцы, которых в армию тогда не брали, почти все ушли добровольцами на войну. Я был самым младшим, у меня даже кличка была Малец… Войну мы начали в 1941-м, под Москвой».

Он вернулся с этой страшной войны, выжил, а потом в жизни Юрия Левитанского была еще одна, по его собственным словам, «маленькая война» с Японией. Он выстоял в труднейших жизненных обстоятельствах, когда судьба забросила его в Иркутск, куда он привез из Киргизии, из эвакуации, своих родителей и где в 1948 году вышла его первая поэтическая книга «Солдатская дорога».

Левитанский писал то, что хотел, о чем не мог не думать и не писать («каждый пишет, как он дышит», — эти слова Булата Окуджавы словно о Юрии Левитанском сказаны), и, по официальному мнению, его стихи, как и стихи Арсения Тарковского, Давида Самойлова, Владимира Соколова и других поэтов, были символом «тихой поэзии». Ведь в 50-х годах уже вовсю гремели молодые Евгений Евтушенко, Роберт Рождественский, Андрей Вознесенский, которых противопоставляли старшему поколению. Но из дня сегодняшнего особенно ясно видно, насколько искусственным было это противопоставление – и те, и другие были Поэтами, просто из разных источников питалось их вдохновение. И те, кто были опалены войной в ранней своей юности, иначе понимали ценности жизни и ценность человека.

Исследователь творчества Юрия Левитанского Леонид Гомберг очень точно сказал в одной из своих статей: «Мы еще не осознали роль таких фигур… в разрушении режимов своим решительным неучастием в их делах. «Тихая» поэзия на самом деле была поэзией Сопротивления. Власти бессильны были привлечь интеллигенцию этого уровня на свою сторону. Она оберегала от всех ветров очаг российской культуры» (выделено мной – Н.С.).

А одной из важнейших составляющих этого очага была всегда для истинной «интеллигенции этого уровня», этой высочайшей пробы ценность человеческой личности со всеми ее муками, сомнениями, всемирной отзывчивостью, необходимостью принимать решения – не для миллионов, для себя, противостоящего всеобщему оболваниванию и усредненности, оберегающего сокровища душевного мира, в который не устаешь вглядываться, постигая самые интимные человеческие тайны, хранящего традиции русской и мировой культуры не благодаря, а вопреки.

Были смерти, рожденья, разлады, разрывы –

разрывы сердец и распады семей –

возвращенья, уходы.

Было все, как бывало вчера и сегодня

и в давние годы.

Все, как было когда-то, в минувшем столетье,

в старинном романе,

в Коране и в Ветхом завете.

Отчего ж это чувство такое, что все по-другому,

что все изменилось на свете?

Хоронили отцов, матерей хоронили,

бесшумно сменялись

над черной травой погребальной

за тризною тризна.

Все, как было когда-то, как будет на свете

и ныне и присно.

Просто все это прежде когда-то случалось не с нами,

а с ними,

а теперь это с нами, теперь это с нами самими.

А теперь мы и сами уже перед Господом Богом стоим,

неприкрыты и голы,

и звучат непривычно – теперь уже в первом лице –

роковые глаголы.

Это я, а не он, это ты, это мы, это в доме у нас,

это здесь, а не где-то.

В остальном же, по сути, совсем несущественна

разница эта.

В остальном же незыблем порядок вещей,

неизменен,

на веки веков одинаков.

Снова в землю зерно возвратится,

и дети к отцу возвратятся,

и снова Иосифа примет Иаков.

И пойдут они рядом, пойдут они, за руки взявшись,

как равные, сын и отец,

потому что сравнялись отныне

своими годами земными.

Только все это будет не с ними, а с нами,

теперь уже с нами самими.

В остальном же незыблем порядок вещей,

неизменен,

и все остается на месте.

Но зато испытанье какое достоинству нашему,

нашему мужеству,

нашим понятьям о долге, о чести.

Как рекрутский набор, перед Господом Богом стоим,

неприкрыты и голы,

и звучат все привычней –

звучавшие некогда в третьем лице –

роковые глаголы.

И звучит в окончанье глагольном,

легко проступая сквозь корень глагольный,

голос леса и поля, травы и листвы

перезвон колокольный.

Какое поразительное ощущение текущей истории – словно великая река, несет она свои воды сквозь времена, и одно за другим поколения плывут и плывут по этим водам, повторяя прошедшее каждый раз по-своему, чуть-чуть иначе, но в общем – одинаково…

Юрий Левитанский был интеллигентом в самом обыденном для тогдашнего времени (и почти непостижимом для дня сегодняшнего!) значении. Его глубокий внутренний протест против существующего строя выражался (как и у Тарковского, Самойлова, Соколова) в неизменности интереса к внутреннему миру человека, в утверждении того, что он считал незыблемым, в твердом понимании таких забытых понятий, как честь, достоинство, мужество. Вместе со своими товарищами он подписывал письма в защиту Солженицына, Даниэля, Синявского, но, как говорил в интервью, «мы не выходили на Красную площадь, это правда, но мы не ходили на нее и с другими, противоположными лозунгами». И когда его стихи переставали печатать, так же, как и его товарищи-поэты, Юрий Левитанский обращался к переводам. Его книга «От мая до мая», изданная в 1975 году, была составлена из переводов поэзии стран Восточной Европы и высоко оценена. Одна из сложнейших и интереснейших книг латышского поэта Иманта Зиедониса «Эпифании» пришла к русскому читателю тоже благодаря переводам Юрия Левитанского. Когда собственная Муза задыхалась от отсутствия воздуха, от перекрытого кислорода, дыхание приходило оттуда – из чужих поэтических строф, пережитых, перечувствованных, как свои собственные, и наполнялись эти строфы собственной кровью и звучали биением собственного пульса…

Кровать и стол, и ничего не надо больше.

Мой старый стол, мое фамильное владенье,

моя страна, моя великая держава

и мой престол, где я владыка суверенный.

где, высшей власти никому не уступая,

так сладко царствовать, хотя и неспокойно.

Мой старый стол, мое распаханное поле,

моя страда, моя поденная работа,

моя неспешно колосящаяся нива,

где так губительны жара и суховеи

и так опасны эти ливни затяжные,

но тем прекрасней время жатвы запоздалой.

Мой старый стол, мои форты, мои бойницы,

мои окопы и поля моих сражений,

мои лежащие во прахе Фермопилы,

мой Карфаген,

который трижды был разрушен,

Бородино мое и поле Куликово,

следы побед моих былых и поражений,

где в двух шагах от Шевардинского редута –

Аустерлица окровавленные камни.

Мой старый стол, мой отчий край,

мой дальний берег,

моя земля обетованная, мой остров,

мой утлый плот, моя спасательная шлюпка,

над штормовою глубиной девятибалльной

меня несущая меж Сциллой и Харибдой

на свет маячный,

одинокий свет зеленый

горящей за полночь моей настольной лампы.

………………………………………………….

Моя страна, моя великая держава.

Моя страда, моя поденная работа.

Моя земля обетованная, мой остров.

Мой горький рай, моя сладчайшая Голгофа.

И к голове моей прощально прикоснется

его суровая негладкая поверхность.

Человек высокой совестливости (что всегда отличало русскую интеллигенцию), Левитанский тяжело переживал события Чеченской войны – говорил о ней во многих интервью с неподдельной болью. А в 1995-м, за полгода до ухода, получая Государственную премию за сборник «Белые стихи» (тут сыграло свою роль то, что в 50-летнюю годовщину Победы одного из последних поэтов-фронтовиков необходимо было отметить – государственный цинизм оставался прежним, несмотря на события 1991 года!), Юрий Левитанский произнес в Георгиевском зале Кремля речь, равной которой не слышали эти древние стены, наверное, со времен Андрея Курбского:

«Уважаемый господин Президент!

Уважаемые дамы и господа!

Давно было кем-то замечено, что граждане наши, как бы не очень-то дорожа вообще наградами, весьма между тем обижаются, когда их не получают.

Я принадлежу к тем, кто не получал, но и не обижался.

Как известно, лучшие наши поэты, если им посчастливилось и их не убила система, ушли из жизни, наград в своем Отечестве не удостоившись. Остаться в живых, да еще время от времени издаваться – это уже и было для них настоящей наградой.

Многое, конечно, с той поры изменилось.

Я благодарен судьбе за то, что выжил на той войне и после нее, что дожил до этих дней и до дня сегодняшнего.

Я сердечно признателен моим коллегам и всем тем, кто счел меня достойным этой сегодняшней награды и отдал свои голоса за меня, за мою работу.

Наверное, я должен бы выразить благодарность также и власти, но с нею, с властью, дело обстоит сложнее, ибо далеко не все слова ее, дела и поступки сегодня я разделяю. Особенно все то, что связано с войной в Чечне – мысль о том, что опять людей убивают как бы с моего молчаливого согласия, — эта мысль для меня воистину невыносима. За моими плечами четыре года той большой войны, и еще маленькая война с японцами, и еще многое другое – думаю, что я имею право сказать об этом. Я понимаю, что я несколько испортил нынешний праздник, но если бы я этого не сказал, не сказал того, что я думаю и чувствую, я не был бы достоин высокой литературной премии России.

Литература России – одна из самых нетленных, непреходящих ценностей ее и богатств. Быть к ней причастным, а тем паче отмеченным столь высокой наградой – честь для меня большая. Спасибо».

 

Михаил Луконин написал когда-то, что в поэзии Юрия Левитанского есть некое особое качество, выделяющее его из поколения военных поэтов. Он назвал это качество «акварелью душевных переживаний», которые летят к читателю на крыльях «поэтически осознанной и возвышенной жизни». Но сегодня мы точно знаем, что не только портреты людей изменяются с их уходом, но и смысл и звучание их слов – в стихах Юрия Левитанского, лиричнейшего из лирических поэтов, и в приведенной выше его речи в Георгиевском зале Кремля, сегодня слышна уже не столько «акварель душевных переживаний», сколько неистребимая печаль по несовершенству жизни, сколько боль от меняющихся буквально на глазах идеалов, гнев от исчезновения в нашем бытии таких неизменных и необходимых для личности качеств, как чувство собственного достоинства, честь, чувство долга, мужество.

И – умение говорить обо всем открыто и честно.

Напряженность духовной жизни, сопричастность большой культуре остро ощущаются в каждом стихотворении Юрия Левитанского, пронизанном интонацией не просто исповеди, но непременно интеллектуальной и в то же время чувственной исповеди. Очень верно написал о его поэзии в предисловии к одной из поэтических книг Ю.Левитанского середины 70-х годов Владимир Огнев: «… Он нашел… свои рифмы – эхообразное возвращение одинаковых слов, как будто человек вслушивается в сказанное в пустой комнате, — свои, многим, увы, кажущиеся старомодными представления о добре и чести…». Прекрасно иллюстрируют справедливость этого наблюдения критика строки из стихотворения «Мое поколение»:

И убивали, и ранили

пули, что в нас были посланы.

Были мы в юности ранними,

стали от этого поздними.

Вот и живу теперь – поздний.

Лист раскрывается – поздний.

Свет разгорается – поздний.

Снег осыпается – поздний.

Снег меня будит ночами.

Войны мне снятся ночами.

Как я их скину со счета?

Две у меня за плечами.

Были ранения ранние.

Было призвание раннее.

Трудно давалось прозрение.

Поздно приходит признание.

………………………………………………..

Вот и живу теперь – поздний.

Лист раскрывается – поздний.

Свет разгорается – поздний.

Снег осыпается – поздний.

Лист мой по ветру не вьется –

крепкий, уже не сорвется.

Свет мой спокойно струится –

ветра уже не боится.

Снег мой растет, нарастает –

поздний, уже не растает.

«Обидно: жизнь такая долгая, а проходит быстро», — сказал Юрий Левитанский корреспонденту газеты «Известия» за три года до своего ухода. Кажется, об этом – о скоротечности человеческой жизни – поэт думал всегда. В его стихах так или иначе присутствует этот мотив, даже когда само стихотворение окрашено, как представляется, иронической краской. Например, это, одно из моих любимых:

Я был в юности – вылитый Лермонтов.

Видно, так на него походил,

что кричали мне: — Лермонтов!

Лермонтов! –

на дорогах, где я проходил.

Я был в том же, что Лермонтов, чине.

Я усы отрастил на войне.

Вероятно, по этой причине

было сходство заметно вдвойне.

Долго гнался за мной этот возглас.

Но, на некий взойдя перевал,

перешел я из возраста в возраст,

возраст лермонтовский миновал.

Я старел, я толстел, и с годами

начинали друзья находить,

что я стал походить на Бальзака,

на Флобера я стал походить.

Хоть и льстила мне видимость эта,

но в моих уже зрелых летах

понимал я, что сущность предмета

может с внешностью быть не в ладах.

И тщеславья – древнейшей религии –

я поклонником не был, увы.

Так что близкое сходство с великими

не вскружило моей головы.

Но как горькая память о юности,

о друзьях, о любви, о войне

все звучит это – Лермонтов!

Лермонтов! –

где-то в самой моей глубине.

Сегодня если и вспомнят о Юрии Левитанском, то разве что песенку «Диалог у новогодней елки», которую поют до сих пор, и строки из поэтической книги, сделавшей его по-настоящему знаменитым в 70-е годы, «Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!» Но большинство имя автора при этом вряд ли вспомнят…

И вот в день 90-летнего юбилея Юрия Левитанского, 22 января 2012 года, Театр поэзии и музыки под руководством Елены Камбуровой пригласил на вечер «Черно-белое кино». Автор идеи Елена Камбурова и режиссер Александр Пономарев создали сильное, волнующее, пронзительно-ностальгическое музыкально-поэтическое действо, в котором прочитывается судьба поэта и значение личности поэта для нашего, именно нашего времени. Это не просто памятник выдающемуся поэту и незаурядному человеку – это возвращение его имени тем поколениям, которые не знают ничего о том, что жили-были на свете великолепные мастера, владеющие не только искусством рифмы и ритма, но ведающие наши души, возвращавшие нам, может быть, то лучшее, что есть в нас и о чем мы еще не догадываемся. Будившие дремлющие мысль и чувство во имя обретения собственной личности…

В фойе театра продавался сборник стихов Юрия Левитанского и замечательная книга о нем, составленная Леонидом Гомбургом под названием «Иронический человек». Когда я видела, как тают стопки книг, как люди бережно укладывают их в сумки и пакеты, я подумала о том, что, наверное, не все еще потеряно…

... Я была щедро одарена в дни своей ранней юности общением с этими людьми – Давидом Самойловым, Юрием Левитанским, Владимиром Соколовым, Анатолием Жигулиным и другими. Студентка Литературного института им.М.Горького, который в то время считался наследником ИФЛИ, я была «допущена» в их круг в небольшом кафе Центрального Дома литераторов, где они нередко проводили вечера за кофейной чашечкой, наполненной водкой. Буфетчица Муся, любившая их нежно и преданно, зорко следила, чтобы чужие не приближались к столику и чтобы их голоса под воздействием выпитых чашечек «кофе» звучали не слишком громко. Когда это происходило, она приносила им тарелку с бутербродами и негромко произносила: «Потише, мальчики, потише, уши кругом…» А на умоляющий взгляд Давида Самойловича Самойлова: «Му-у-у-сенька…», — коротко отвечала: «Нет!», но спустя недолгое время приносила еще по чашечке каждому, торопливо убирая со стола горки опорожненных чашек.

Когда меня, девчонку, приглашали за столик с моей «честной» чашкой кофе, я даже не могла дожевать свой бутерброд, слушая их рассказы о том, кого они переводят, как трудно справиться с подстрочником, особенно, когда чувствуешь близость поэта своему миру, как трудно стали писаться стихи, потому что слишком мало о чем можно сказать открыто…

Шло самое начало 70-х, страшных застойных годов, когда люди начинали бояться порой собственной тени.

Они говорили и о делах обыденных: как выбить гонорар из издательства «Гослит», как мало платят в «Советском писателе», как сложно сегодня составить свою поэтическую книгу, чтобы миновать все возможные «рифы». Иногда приглушенно начинали говорить об Александре Галиче, о руководстве Союза писателей, о книгах Солженицына… К столику подсаживались Михаил Луконин, Семен Сорин, Петр Вегин… И бдительный взгляд Муси становился настороженнее – их голоса начинали звучать все громче.

Это были мои университеты, и я никогда их не забуду.

Юрия Давидовича Левитанского я стеснялась – он казался мне угрюмым, малообщительным. Иногда с укором смотрел на своих товарищей, допустивших за стол какую-то девчонку, при которой и говорить-то о многом нельзя. И тогда я вставала и уходила, чувствуя себя чужой, хотя в моем багаже были уже целых две рецензии на поэтические книги, опубликованные в журнале «Юность», и несколько переводов стихов в разных сборниках.

Но никогда не забуду, как однажды я гордо подошла к их столику и сообщила, что сегодня мне исполнилось 22 года и, наверное, увидела тогда впервые улыбку Левитанского. «Господи, — сказал он. – Бывает же такое! Я в эти годы был на войне…» И они с Давидом Самойловым стали вспоминать о том, о чем старались в последние годы не вспоминать.

А потом Юрий Давидович поднял свою кофейную чашечку: «Ну что ж, расти… Расти и помни…» Давид Самойлович отлил мне немного водки в пустую чашечку, и я с гордостью выпила, чувствуя себя в своем кругу – в том самом кругу, где мне было свободно, спокойно и хорошо, потому что большинство их стихов я знала наизусть и любила их, как близких и очень надежных людей…

Я давно уже выросла, но ничего не забыла. Нет, я вовсе не хочу отказываться от прошлого, но почему-то очень часто приходят ко мне стихи Юрия Левитанского, в которых я отчетливо слышу не отказ, а нечто иное – мудрое, горькое и очень нужное:

Если бы я мог начать сначала

бренное свое существованье,

я бы прожил жизнь свою не так –

прожил бы я жизнь мою иначе.

Я не стал бы делать то и то.

Я сумел бы сделать то и это.

Не туда пошел бы, а туда.

С теми бы поехал, а не с теми.

Зная точно, что и почему,

я бы все иною меркой мерил.

Ни за что не верил бы тому,

а тому и этому бы верил.

Я бы то и это совершил.

Я бы от того-то отказался.

Те и те вопросы разрешил,

тех и тех вопросов не касался.

Словом,

получив свое вдвойне,

радуясь такой своей удаче,

эту,

вновь дарованную мне,

прожил бы я жизнь мою иначе.

И в преддверье стужи ледяной,

у конца второй моей дороги,

тихий,  убеленный сединой,

я подвел бы грустные итоги.

И в конце повторного пути,

у того последнего причала,

я сказал бы: — Господи, прости,

дай начать мне, Господи, сначала!

Ибо жизнь, она мне и сама

столько раз давала убедиться –

поздний опыт зрелого ума

возрасту другому не годится.

Да и сколько жизней не живи –

как бы эту лодку ни ломало, —

сколько в этом море ни плыви –

все равно покажется, что мало.

Грозный царь на бронзовом коне.

Саркофаги Греции и Рима.

Жизнь моя, люблю тебя вдвойне

и за то, что ты неповторима.

Благодарен ветру и звезде,

звукам водопада и свирели.

… Струйка дыма.

Капля на листе.

Грозовое облако сирени.

Ветер и звезду благодарю.

Песенку прошу, чтоб не молчала.

— Господи всевышний! – говорю.

– Если бы мне все это сначала!

 

Фотографии из книги «Иронический человек. Юрий Левитанский: штрихи к портрету» Составитель Л.Гомберг. Москва, 2012

 


Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская
24 октября 2012

Дорогие друзья!

Приносим свои извинения в связи с задержкой публикаций на сайте в связи с техническим сбоем.

Мы делаем всё возможное!

15 марта 2010

15 марта пришла весть горькая и страшная — не стало Татьяны Владимировны Загорской, изумительного художника-дизайнера, отличавшегося безукоризненным вкусом, любовью к своему делу, высоким профессионализмом.

На протяжении долгих лет Татьяна Владимировна делала журнал «Страстной бульвар, 10» и делала его с таким пониманием, с таким тонким знанием специфики этого издания, с такой щедрой изобретательностью, что номер от номера становился все более строгим, изящным, привлекательным.

В сентябре 2009 года Татьяна Владимировна перенесла тяжелую операцию и вынуждена была отказаться от работы над «Страстным бульваром», но у нее оставалось еще ее любимое детище — журнал «Иные берега», который она придумала от первой до последней страницы и наполнила его своей высокой культурой, своим щедрым и светлым даром. Каждый читатель журнала отмечал его неповторимое художественное содержание, его стиль и изысканность.

Без Татьяны Владимировны очень трудно представить себе нашу работу, она навсегда останется не только в наших сердцах, но и на страницах журнала, который Татьяна Загорская делала до последнего дня с любовью и надеждой на то, что впереди у нас общее и большое будущее...

Вечная ей память и наша любовь!

25 декабря 2009

Дорогие друзья!
С наступающим Новым Годом и Рождеством!
Позвольте пожелать вам, мои дорогие коллеги, здоровья и благополучия! Радости, которое всегда приносит вдохновенное творчество!
Мы сильны, потому что мы вместе, потому что наше театральное товарищество основано на вере друг в друга. Давайте никогда не терять этой веры, веры в себя и в свое будущее.
Для всех нас наступающий 2010 год — это год особенный, это год А. П. Чехова. И, как говорила чеховская героиня, мы будем жить, будем много трудиться, и мы будем счастливы в своем служении Театру, нашему прекрасному Союзу.
Будьте счастливы, мои родные, с Новым Годом!
Искренне Ваш, Александр Калягин

***
Праздничный бонус:
Новый год в картинке
Главные проекты-2010 в картинке
Сборник Юбилеи-2010 в формате PDF

27 октября 2008

Дорогие друзья, теперь на нашем сайте опубликованы все номера журнала!
К сожалению, архивные выпуски доступны только в формате PDF. Но мы
надеемся, что этот факт не умалит в ваших глазах ценности самих
текстов. Ссылку на PDF-файл вы найдете в Слове редактора, предваряющем
каждый номер. Приятного и полезного вам чтения!