Слово звучащее

Слово звучащее

 

Задумайтесь, когда вы последний раз читали вслух какую-нибудь книгу? Не пересказывали содержание своими словами, а именно заставляли звучать несколько страниц из художественного произведения? Если такое и случалось, то в ответ нередко можно было услышать: «Я на слух плохо воспринимаю, дай сам прочитаю». Наша речь, а, значит, и слух изменились и меняются с катастрофической быстротой. В повседневном общении мы все реже используем сложные языковые конструкции и обороты, не говоря уже о том, что многие забыли о музыке звучащего слова, о тональности речи. Язык все больше превращается в средство коммуникации, в способ передачи информации. В наш век, несущийся сломя голову неизвестно куда, именно информативность стала цениться превыше всего. Потеряв возможность соединить две мысли, пришедшие в голову, в одно связное предложение, мы в лучшем случае вставляем между ними очередное словосочетание-паразит из разряда «на самом деле», «как бы», «практически» и т.д., а в худшем – мычим и заикаемся. Причина тому не только бедность словарного запаса, но и пресловутая «клиповость» мышления. Речь разорвана потому, что разорвана мысль.

Говоря «мы», я не хочу никого обидеть. Разумеется, исключения есть всегда. Но все же, если прислушаться к разговорам на улицах, в общественном транспорте и, как это ни ужасно, на радио и телевидении, то картина складывается не такая уж радужная. Безусловно, на протяжении человеческой истории язык менялся всегда, и кто-то может мне возразить, что такой язык всего лишь соответствует своему времени и не стоит лишний раз волноваться по этому поводу. Стоит. Но прежде чем вновь вернуться к языку звучащему, хочется сказать два слова о языке письменном.

Домашние библиотеки в наше время перестали быть чем-то естественным и само собой разумеющимся, и, если кто-то предпочитает книги электронные, то все дальнейшее с легкостью переведет на язык «файлов» и «папок», мне же ближе шелест бумажных страниц. Так вот, жить в окружении книг – мало с чем сравнимое наслаждение. Вот на полке стоит собрание сочинений Пушкина, издательство АН СССР конца тридцатых годов, рядом такие же небольшие тома Гоголя того же издательства, но уже 1960 года. Дальше Лермонтов, Тютчев, Некрасов и другие. Каждая из этих книг может раскрыть для читателя свою часть мира XIX века и, в том числе, языка того времени. Письменный язык никуда не исчезнет, пока живы книги. Он будет лишь накапливать и вбирать в себя новые языковые конструкции, слова и обороты и прочая, и прочая. Вы можете поставить рядом с собранием сочинений Достоевского несколько книг Донцовой (хотя я бы все-таки не советовал) – язык от этого не оскудеет. Но мы можем перестать понимать его. Не секрет, что школьники с большим трудом продираются, например, через «Мертвые души» Гоголя, а какие-то места без словаря читать уже не могут. Но это проблема нашего образования, нашего образа жизни и нашего времени, а не написанных слов.

Язык звучащий находится в куда более тяжелом положении, он напрямую зависит от нас, буквально от нашего настроения. Помимо того, что сохранить его не так просто (аудиозаписи и только), так это почему-то мало кому приходит в голову. Между тем, маленький ребенок, еще не умеющий говорить, слушает речь своих родителей, впитывает ее и это является одним из важнейших факторов его развития. Тенденция воспринимать звук лишь как информацию, не коснулась пока лишь музыки, хотя о музыкальности речи, как я уже говорил, забыто давно.

И снова повторюсь, исключения есть. Профессия мастеров художественного слова жива по-прежнему, хотя и не так популярна как раньше. Такие имена как Александр Яковлевич Закушняк, Владимир Николаевич Яхонтов, Ираклий Луарсабович Андроников и другие сегодня знают и помнят немногие. И один из таких людей – народная артистка РФ, мастер художественного слова Антонина Михайловна Кузнецова. С 1969 года она работает в Московской государственной академической филармонии и выступает по всей Европе со своими чтецкими программами. В сольном репертуаре Антонины Михайловны «Поэзия Франции» (Ф.Вийон, П.Ж.Беранже), «Друзья души моей» (поэты пушкинской плеяды), «Горе от ума» (А.С.Грибоедов), «Давай ронять слова» (поэзия Серебряного века), «Сестра моя - жизнь» (Б.Пастернак), «Бывшая Россия» (Вл.Набоков), «Русский Париж», «Русский Берлин» (первая волна русской эмиграции) и многие другие. Она выступает и с симфоническим оркестром, читая «Пер Гюнта» Г.Ибсена на музыку Э.Грига, «Фауста» И.-В.Гете на музыку Ф.Листа и еще более десятка произведений. Сегодня, помимо Московской Филармонии, Антонина Михайловна работает в Союзе театральных деятелей РФ и в РУТИ (ГИТИС). Кто, как не она должна знать все о том, как звучит настоящий русский язык, как менялось слово и к чему мы пришли сегодня?

Я позвонил Антонине Михайловне, чтобы договориться о встрече. Волнуясь, я начал витиевато объяснять тему нашего будущего разговора и среди прочего вдруг проронил: «Грубо говоря, хотел вас спросить о звучащем слове» - «Зачем грубо? - удивилась и даже немного обиделась она, – о слове надо нежно…».

 

Д.Х. Начинать всегда сложно

 

А.К. Не бывает начала разговора, всегда есть только его продолжение, значит и начинать можно с любого места.

 

Д.Х. Я очень хорошо помню, как в школе, в пятом или в шестом классе где-то раз в месяц к нам приезжали загадочные артисты, которые ничего особенного не показывали. Набивался целый актовый зал, а они с абсолютно пустой сцены (если не считать стула) начинали что-то говорить, читать стихи и рассказы; кажется даже, что отдельные отрывки я помню до сих пор. Кто были эти люди?

 

А.К. Для вас, школьников, это были чтецы, которые работают в этом отделе.

 

Д.Х. Мне кажется, что сегодня в школах меньше таких концертов, чем раньше. Чем даже в то время, когда я учился.

 

А.К. Сегодня больше, чем тогда.

 

Д.Х. А Вы в них участвуете?

 

А.К. В школах? Нет. Это не из-за высокомерия. Когда-то я все это прошла, а сейчас у нас уже много молодежи.

 

Д.Х. Существуют различные программы для начальных и старших классов?

 

А.К. Да, конечно, есть разделение по классам. Чтецы с режиссерами готовят свою программу, затем сдают художественному совету и включаются в график концертов. Я Вам сейчас покажу.

 

С этими словами Антонина Михайловна передала мне небольшой буклет, в котором были расписаны чтецкие программы для всех классов и отдельно указан репертуар для взрослой аудитории. В душе начало ворочаться что-то очень приятное и теплое, когда в этой маленькой книжечке я вдруг увидел знакомых с детства авторов и любимые названия: «Королевская Аналостанка» Э.Сетон-Томпсона, «Дружок» Н.Носова, «Маугли» Р.Киплинга, «Чудесное путешествие Нильса с дикими гусями» С.Лагерлеф, «Карлик Нос» В.Гауфа и др. И, конечно, произведения Пушкина, Гоголя, Чехова, Бажова, Горького, Набокова и многих-многих других. А чтецы – это артисты Московской государственной академической филармонии и московских театров, среди прочих Авангард Леонтьев, Павел Любимцев, Рафаэль Клейнер, Виктор Никитин и другие.

 

Д.Х. Давайте поговорим о Вас. Я знаю, что Вы окончили Ярославское училище, потом работали в Театре им.М.Н.Ермоловой. Когда Вы сделали выбор в пользу чтецкого искусства?

 

А.К. Когда-то давно. Еще в училище, если не раньше. Я всегда любила читать стихи.

 

Д.Х. Читать вслух? Для кого-то?

 

А.К. Да, и это не просто «ой, мне пришло в голову». Когда я пришла в Ермоловский театр, будучи совсем «зеленой», сразу завела всех актеров — очень хотелось читать. Уже через год мы сделали творческий вечер, в котором приняли участие все артисты труппы; они читали стихи. Я проработала в театре три года, уже с желанием работать в Филармонии. Прибежала сюда, поступила по конкурсу, продолжая работать в театре, но скоро поняла, что и на то, и на другое меня не хватит. Так я перешла сюда окончательно.

 

Д.Х. А кого Вы играли в Ермоловском театре?

 

А.К. Мальчиков и девочек, потому и сбежала. В это время я любила Вийона, а кто бы мне дал сыграть Вийона? Или «Фауста»… Я понимала, что так пройдет вся моя жизнь, и я не скажу того, что хочу сказать. Тем и хороша моя нынешняя профессия — мы свободны и говорим только то, что нам очень хочется сказать.

 

Д.Х. Значит, Ваш репертуар Вы выбираете абсолютно самостоятельно? Никто не навязывает?

 

А.К. При советской власти навязывали. Но не мне, я делала то, что хочу. На худсоветах мне все время говорили: «Антонина, Вы идете не той дорогой». Я все это выслушивала, мои программы по идейным соображениям принимали через одну, я пересдавала, но жила своей жизнью. Это значит, что я показывала и показываю тех авторов, которых люблю, в них есть мысль, которую я хочу реализовать. Довольно рано появилось обостренное ощущение жизни, тем более что детства у меня не было, зато было несколько моментов, когда я не должна была жить. Зачем же мне тогда играть в какие-то посторонние игры? Раз я живу, то в этот короткий срок должна сказать то, что хочу. Этим и занимаюсь.

 

Д.Х. Счастливый Вы человек!

 

А.К. Да. Я не могу жаловаться на жизнь именно потому, что до сих пор не опомнюсь от чувства радости – я сбежала и не делаю того, чего не хочу.

 

Д.Х. Из Вашего желания вырос огромный и разнообразный репертуар – произведения, охватывающие шесть веков – с XV по XX. Но мне бы хотелось сразу обратиться к последнему, возможно, самому сложному и противоречивому XX столетию, в течение которого судьба языка складывалась не менее трагично, чем многие человеческие судьбы. После революции и отъезда первых эмигрантов стало очевидно, что русская литература и русский язык раскололись на две половины. Эмигранты увозили с собой язык, наследующий литературные традиции прошлого века, желая, прежде всего, сохранить его в целостности. Из тех же, кто остался здесь, каждый по-своему впитывал язык обновленного мира, рожденного революцией…

 

А.К. Вы знаете, мне как раз ближе первый пласт. Сначала Москва и Петербург, потом «Русский Берлин» и «Русский Париж». Я последовала за эмигрантами.

 

Д.Х. А с чем это связано?

 

А.К. Исключительно с моими пристрастиями. Я не люблю каких-то поэтов или писателей, хотя это и не значит, что они хуже. Это значит, что они «не мои» и все.

 

Д.Х. И Вы не читаете, например, Зощенко, Бабеля, Платонова, Олешу?..

 

А.К. Зощенко прекрасный писатель, но я его никогда не читаю. Как режиссер я его делаю с актерами, но сама – нет. Бабеля читала, разумеется. «Иисусов грех». Это писатель, стилистику которого я обожаю, но в то же время он «не мой» по стилю моего существования на сцене, и поэтому свою любовь к нему я реализую в работах с кем-то. Как режиссер. Нужно только, чтобы материал подходил по индивидуальности.

Платонова очень люблю и довольно много делаю со студентами. Совсем недавно выпустила с артисткой Анной Боголюбской «Реку Потудань». Платонов — это гений своего стиля, ему даже подражать невозможно. «Ночь, теряя свой смысл, заканчивалась» или «Я постоял в неизвестности и отошел посмотреть на местный капитализм». Кому это еще придет в голову? У него свой поток сознания, реализованный в непривычном сочетании слов. Ему, как и Бабелю, невозможно подражать. У Бабеля свой стиль, он «густо образный». Почему «густо»? Он писал рассказ, а потом вычеркивал из него все, как ему казалось, лишние слова, то есть те, без которых можно обойтись. Ему Катаев и Олеша говорили: «Ты что? Ты же построчно получаешь гонорар!». Но нет, если можно было обойтись без слова, Бабель его вычеркивал. За это его ругали, а в результате у него действительно нет ни одного слова, без которого можно обойтись. А ассоциативный ряд уплотнился… «Иметь двадцать лет от роду, жить в Тифлисе и слушать по ночам бури чужого молчания…», — это же великолепно!.. Как это написано!.. Вот видите, меня, когда заведешь на стиль автора, то уже не оттащишь.

 

Д.Х. Так это же самое интересное!

 

А.К. Я же говорю, что сорок лет не могу опомниться от радости, что я в этой профессии. Я получаю физическое наслаждение от стиля.

 

Д.Х. А Олеша?

 

А.К. Он… Хотела сказать, что он чуть-чуть попрохладнее по энергетике, чем, например, Бабель и Платонов. Олеша очень разнообразный даже внутри себя. Если он пишет обстоятельно, то у него нормальное, длинное предложение. Если же он хочет сказать что-то коротко, у него появляются фразы в два-три слова, не больше. Дескать, и так понятно. У него все легко по дыханию и прозрачно.

 

Д.Х. А не надумано?

 

А.К. Нет.

 

Д.Х. Сконструировано…

 

А.К. Да, но это же разные вещи. Например, у Бродского на первом месте всегда конструкция. Из набора понятий составляется образ. Это мощное дарование. У него, безусловно, есть свой стиль, но по энергетике он холодный, хотя это, конечно, не значит, что его ничего не волнует. С этим можно сколько угодно спорить, это всего лишь мое личное ощущение. Просто я от него получаю именно это.

Или, например, Набоков…

 

Д.Х. Признаюсь честно, сам последнее время ношу с собой «Дар» и перечитываю по две страничке в день как лекарство. А что Вы читаете из Набокова?

 

А.К. В основном, рассказы. Есть еще фрагменты из «Других берегов». И стихи…

Помню, однажды был наш актерский вечер, где, в числе прочего, я читала его «Молитву», которая заканчивается так:

«…А я молюсь о нашем дивьем диве,

о русской речи, плавной, как по ниве

движенье ветра... Воскреси!

 

О, воскреси душистую, родную,

косноязычный сон ее гнетет.

Искажена, искромсана, но чую

ее невидимый полет.

И ждет со мной ночь темно-голубая,

и вот, из мрака, церковь огибая,

пасхальный вопль опять растет.

 

Тебе, живой, тебе, моей прекрасной,

вся жизнь моя, огонь несметных свеч.

Ты станешь вновь, как воды, полногласной,

и чистой, как на солнце меч,

и величавой, как волненье нивы.

Так молится ремесленник ревнивый

и рыцарь твой, родная речь».

Красивей молитвы трудно себе представить, тем более что полностью прикладываешь ее на себя. Я действительно и «ремесленник ревнивый», и «рыцарь». И вот, после моего выступления, один очень известный артист шепотом спрашивает: «Тонь, это чье стихотворение?». Я говорю: «Набокова». Он: «Как! Но он же изменил, он же по-английски писал!». С Набоковым всегда какие-то неприятности, между тем, он сам сказал: «Я научился говорить по-английски раньше, чем по-русски».

 

Д.Х. А как ему удалось сохранить русскую речь за границей?

 

А.К. А Бог его знает. На то он и гений. А он чистокровный гений абсолютно во всем, и в этом его гармония… Да, аристократизм и высокомерие были ему присущи, но в отношении к слову он был всегда натурален. Был самим собою.

 

Д.Х. Но этот вопрос касается большинства эмигрантов. Как сохранить русское слово в окружении иноязычной культуры? И какое слово!

 

А.К. Нам с вами это неведомо, так что мы можем только гадать. Если кто-то мне и ответит, то это все равно будут только догадки. Я была знакома с дочерью Бориса Зайцева — Натальей Борисовной Сологуб (она уже умерла). Мы с ней говорили про все это. У нее, кстати, была прекрасная мелодичная русская речь. Мои парижские друзья — Лосские: Николя Лосский и Вероника Константиновна Лосская. Это люди с прекрасным русским языком, говорящие безо всякого акцента. Они даже мелодию речи соблюдают, речь у них не рвется. Может быть, здесь дело в обостренной любви к слову… Когда оно в душе звучит...

 

Д.Х. Мой вопрос об эмиграции в какой-то степени можно переадресовать и к нашей теперешней жизни, в которой за последние двадцать лет сложилась, на мой взгляд, крайне напряженная ситуация. С гибелью одной страны и образованием новой на нас обрушились не только разнообразные свободы, но и огромное количество заимствований из других языков. Кроме того, время оказалось настолько стремительным, что процесс рождения новых слов, терминов напоминает сегодня снежную лавину. Кто-то, как, например, Максим Кронгауз в книге «Русский язык на грани нервного срыва» считает этот процесс естественным развитием и изменением языка. А кто-то бьет в набат… Как сохранить настоящую речь? Как говорить так, как, например, говорите Вы?

 

А.К. Я хорошо говорю. Это не похвала мне, я просто отдаю себе отчет в том, что у меня правильная русская речь. Она правильная и по мелодике, я ее не рву.

 

Д.Х. А нам-то как быть? Есть рецепт, как сохранить эту мелодику? По-моему, сегодня все направлено на то, чтобы от нее избавиться.

 

А.К. Рецептов не даю, потому что не знаю. Сейчас и в самом деле безвременье и, как говорит Набоков, речь «искажена, искромсана». Остается только надежда на то, что есть некоторое количество людей, которые речь сохраняют. Но перед ними нет такой задачи, это естественный процесс. Кто-то берет у меня, кто-то берет еще у кого-то, кто владеет этим. Затем они, присваивая правильную речь своей натуре, передают ее другим и несут внутри себя. Я знаю, вижу и слышу людей, которые упорно говорят на русском языке. Том самом мелодичном русском языке. Есть мы? Есть. Даже сейчас, пусть и немного, но культуру несли вперед всегда немногие. Массовку воспитывают сейчас так, чтобы она вообще ничего не соображала. У них три эпитета: «круто», «клево», «жесть». Я им не мешаю, но они, сказав что-то подобное, а после глядя в мои глаза, извиняются — они живут в этом времени. Я не могу им читать нотации: «Как Вы смеете!? Как Вы можете!?». Они могут. Другое дело, что каждый из них внутри себя делает выбор, и, если он или она пару раз извинятся, то в третий раз им не захочется говорить какое-то слово.

 

Д.Х. Будем надеяться…

 

А.К. А что нам еще остается? Еще можно слушать аудиозаписи, только не мусорные, а отобранные.

 

Д.Х. Да, сегодня появляется огромное количество аудиокнигвсе что угодно можно послушать. А кто их делает? Актеры, которые хотят подработать или редкие профессионалы?

 

А.К. Есть некоторое количество фирм, я не знаю, как и почему они организуются. Кто-то из них звонит актеру и приглашает на запись.

 

Д.Х. Но никакой специальной подготовки не требуется?

 

А.К. Нет. Фирмы, которые это организуют, приглашают актеров, и делаются диски. И продаются.

 

Д.Х. Иными словами нужно очень осторожно относиться к аудиокнигам. Большинство из тех, которые я слушалне более чем передача содержания.

 

А.К. Тут важен еще принцип отбора. Руководители фирмы не в состоянии сами что-либо отобрать, они просто не в курсе того, насколько важно звучание книги. Им надо записать и продать — все. Из-за этого они и приглашают медийных актеров, ради фамилии на обложке. Да, у нас прагматичное время.

 

Д.Х. Мне рассказывали, что раньше, при записи передач на радио или телевидении, выступающий мог перед эфиром посмотреть в словаре любое трудное слово, уточнить ударение и т.д. Сегодня же таких словарей в студиях не найдешь.

 

А.К. Это сегодняшний день. Это не наша вольная воля. Мы не будем ходить по редакциям и студиям и говорить: «Заведите словарь». Кому говорить-то? Они — неопознанный предмет, мы их не знаем. В крайнем случае, нас спросят: «А сколько это стоит?».

 

Д.Х. Если говорить про современность, мне почему-то кажется, что у Вас в репертуаре нет современных авторов.

 

А.К. Нет.

 

Д.Х. А со студентами Вы делаете что-нибудь из современной прозы? Скажем, Пелевина, Сорокина или Акунина?

 

А.К. Они мне предлагают. Я никогда не встаю в позу, а сразу прошу принести и прочитываю. Затем смотрю, какой отрывок предлагается, и, если он подходит — начинаем работать.

 

Д.Х. То есть прецеденты уже были?

 

А.К. Я сейчас делаю с одним из студентов отрывок из Эрленда Лу. Он интеллектуал, у него хороший ассоциативный ряд, но по стилю…

 

Д.Х. Можно подытожить, что у современных авторов, разумеется, из тех, кто Вам попадался, нет стиля?

 

А.К. Совершенно верно. Не зная авторов, тексты легко перепутать друг с другом.

 

Д.Х. А стильэто

 

А.К. Ассоциативный, образный ряд, который реализован в слове. Абсолютно индивидуальный для каждого писателя. Если вернуться назад, то так как писал Бабель, тот же Платонов писать бы не смог. Это не значит, что он лучше или хуже, просто ему и в голову это бы не пришло.

Еще раз повторюсь: я живой человек, я не могу любить все. Как говорил мой обожаемый Грибоедов: «Об чем бишь нечто? – обо всем». Вот Грибоедова я люблю и обожаю, а он всего-то соорудил… Три «Г» на меня оказали влияние: Гете, Герцен, Грибоедов. И это я себе не придумала, просто подытожила через много лет, кто сформировал мой характер. Как говорила Цветаева: «У меня вместо мировоззрения — мироощущение».

 

Д.Х. Я Вас слушаю и пытаюсь для себя определить какую-то тенденцию в развитии языка. Скажем, есть поэзия Золотого века: Пушкин, Лермонтов и т.д. Есть поэзия Серебряного векаона совершенно иная. И после еще один, гораздо более резкий перелом 17-го годаКак происходят эти изменения? Очень хочется почувствовать сам процесс, динамику.

 

А.К. Не получится. Это постепенное изменение. Не было ничего срочного и быстрого. Не было такого, чтобы в четверг была одна стилистика, а потом с понедельника вдруг стала другая. Это присуще идейной советской литературе. А те, кто писал по велению души – это совсем другое. После пушкинской поры все менялось постепенно. Здесь будет и обязательный переход к Тютчеву, об которого после той самой пушкинской поры «спотыкаешься», настолько он кажется неестественно усложненным. А потом… Как говорил мой обожаемый Борис Леонидович Пастернак: «…Нельзя не впасть к концу как в ересь / В неслыханную простоту». И Тютчев к концу тоже «впал в неслыханную простоту», но уже в своем времени, а время это было — середина XIX века.

Время для меня — это живой организм с самого моего рождения. У времени есть свое дыхание, свое задыхание, есть периоды, когда оно плывет и когда останавливается. Оно живое, нам не подвластное. Мы можем поменять пространство и переехать куда-то, но не Время. Оно нас ведет, хотим мы того или нет.

 

Д.Х. Но мы можем попытаться понять, как оно «жило» до нас, и в каком времени оказались мы теперь. Что сегодня?

 

А.К. То самое безвременье. Мелкая суета всюду. Но я очень надеюсь… Дело в том, что начало каждого века — это вдох времени и рождение гениев. Вспомним начало XIX века, начало XX века… Еще в начале 2000-го года я все время твердила: «Я надеюсь, я жду». Вот уже двенадцатый год, я все жду, а взрыва гениев все нет. Я что-то все время читаю, хожу на спектакли, но пока не вижу. Пока безвременье, это я ощущаю шкурой. Ничего не могу сказать вам утешительного, но ведь это тоже старая истина, штамп: ругать настоящее и любить прошлое. Это давным-давно сказал еще Цицерон. Не будем ругать настоящее, в нем кто-то счастлив, и даже я иногда (несмотря на то, что живу в XIX веке). Как говорил мой обожаемый Гете: «Нельзя любить того, чего не знаешь». Так вот, сегодняшнее время я знаю плохо, в отличие от XIX века.

 

Д.Х. Вы сказали, что в ожидании гениев Вы ходите, смотрите, читаете… Например, в театральной жизни, что больше нравится, что меньше?

 

А.К. Что я Вам, справочное бюро, что ли? Чтобы я перечисляла, что мне не нравится! Не нравится мне все.

 

Д.Х. Тогда, что нравится? Первым что вспоминается?

 

А.К. РАМТ нравится. Потому что в наше безвременье этот театр под руководством Алексея Владимировича Бородина ведет себя очень достойно. Они не угождают времени, как многие, которым лишь бы что-нибудь жареное, обнаженный торс да голые задницы. А Бородин, допустим, сделал четыре года назад «Берег утопии», и идет он сегодня вопреки всему, а ведь это, между прочим, интеллектуальный спектакль. Я занималась Герценом и его временем много, долго и с любовью. В этом театре и другие спектакли не на потребу, они хорошего тона: и душевного, и интеллектуального. РАМТ — это первое, что приходит в голову, это мое личное мнение. Я вообще не изрекаю истин в последней инстанции, за человечество не отвечаю.

 

Д.Х. А кто у нас сегодня самые известные чтецы? Почему-то первыми в голову приходят именно актеры московских театров. Сергей Юрский, например.

 

А.К. Юрский сегодня уже мало читает. Он больше играет в театре.

 

Д.Х. А Вы видели его последние спектакли — «Предбанник», «Вечер абсурда №3»?

 

А.К. Да, это его стилистика. Абсурдисты ему ближе. Тот же Хармс, или, скажем, Ионеско. Это то, к чему он пришел душой и телом, то, что он делает замечательно. Но при этом он роскошно делал сцены из «Евгения Онегина». Кто еще… Авангард Леонтьев, Константин Райкин очень хорошо читают. Павел Любимцев — чистокровный рассказчик, чтец в чистом виде. У него очень хорошая и добрая энергетика.

 

Д.Х. А профессия чтеца существует в чистом виде? Отдельно от актерской или любой другой профессии.

 

А.К. Оставьте эти пионерские категоричности. Есть и то и другое. И артисты театров, и артисты Московской филармонии. Например, народный артист России Рафаэль Клейнер и заслуженный артист России Юрий Дубов не работают в театре. Они служат только нашему жанру.

 

Д.Х. Значит это скорее моя проблема, а вернее, как мы с вами договорились, проблема времени. Имена артистов театров в любом случае больше на слуху. Снова на первый план выходит та самая медийность. Скажите, помимо Филармонии Вы же еще имеете отношение к СТД. Вы же председатель Московского Речевого центра при СТД РФ. Для чего создавался и существует этот центр?

 

А.К. У нас проходят собрания педагогов по сценической речи из Москвы и со всей России. Мы проводим мастер-классы, обсуждаем рабочие проблемы и рабочие радости. Кроме того, СТД пока еще, слава Богу, посылает педагогов в другие города, для того чтобы они вели занятия в провинциальных театрах — педагог на десять дней выезжает в театр и с утра до ночи там работает. Слава Богу, что мы — живые и нормальные люди — помогаем друг другу.

 

Д.Х. Да, а раньше, когда еще активно работал Центр поддержки русского театра за рубежом, педагоги ездили и в другие страны.

 

А.К. Конечно. Теперь это возможно, только если конкретный театр сам приглашает к себе педагога. Все решается индивидуально. Сегодня тоже ездят, и в Туркмению, и в Азербайджан, и т.д., но стало труднее. Все вопреки, а не благодаря, как и все у нас.

 

Д.Х. Итак, Вы и в Филармонии, и в СТД, и еще в РУТИ?

 

А.К. Да, я профессор кафедры сценической речи. У меня одна актерская группа на актерском факультете — мастер Сергей Голомазов и группа режиссеров на режиссерском факультете — мастер Евгений Каменькович. Программы и задачи для этих двух групп, конечно, разные.

 

Д.Х. В интервью на Радио Свобода Вы говорили, что сегодня очень быстро меняются поколения. Буквально, каждый следующий курс это уже новое поколение, непохожее на предыдущее. В какую сторону происходят эти изменения?

 

А.К. В сторону общего бескультурья. Они не виноваты! Они прекрасные ребята, но о том, что знали у меня студенты 15 лет назад, эти — даже и не догадываются. Их не обучают в школе. Вот пример, который 15 лет назад выглядел бы абсолютно нереальным. Набирается режиссерская группа (а туда поступают уже взрослые люди), поступает человек, ему задают вопрос: «Скажите, а Вахтангов сейчас жив?». «Дайте подумать», — отвечает он. Мне этого за глаза хватает и хочется сказать: «Пошел вон!». Зачем он идет в режиссуру? Еще один случай. Совсем недавно один студент первого курса (режиссер), изображающий из себя эстета, проронил: «Плутни Скáпена». Я говорю: «Кого?» — «Скáпена» — «А вон не хотите пойти?». Это значит степень бескультурья зашкаливает. Я, как и любой другой педагог сейчас, таких баек могу вам настрочить на трех листах. Я ругаюсь на них безо всякой агрессии. Он — дитя сегодняшнего дня. Но это значит, что на репетициях приходится заниматься таким ликбезом, каким раньше не требовалось.

 

Д.Х. Может быть, в них есть что-то другое?

 

А.К. Информативность? Есть, но технологическая. А с духовностью плохо. И это при том, что в душе у них что-то такое, с чем они сами не могут разобраться. Значит, наше дело — причем именно на предмете «сценическая речь» — работать с его душой. Не лезть к нему в душу, а только помогать ее приоткрывать, а значит самому осознавать: «Ой, я вроде объемный…».

 

Д.Х. «Ой, а мне вот туда еще хочется…».

 

А.К. Так об этом и речь! Нам очень надо, чтобы к четвертому курсу он уже знал, что у него душа безмерна. Только ругать — во-первых, бесполезно, а во-вторых, безнадежно. Лучше помогать им осознать самих себя, тогда они, может быть, что-то в этой жизни и сделают для следующих. Потому что мы все равно ведем ту самую духовную жизнь, не даем ей прекратиться.

 

Д.Х. Получается единство слова, речи и души.

 

А.К. Важно именно звучащее слово — Речь. У написанной речи нет интонации. Любое великое произведение можно прочитать по-разному. И чем оно более великое, тем больше и количество вариантов. Стало быть, только звучащая речь! Ибо в ней есть пристрастность, есть интонации, есть тенденции — все есть! А написанную, причем, самую роскошную, можно так изуродовать, что автор ее просто не узнает — все зависит от исполнителя.

 

Д.Х. Спасибо Вам! Сегодня, когда весь окружающий мир изменяется с такой быстротой, иногда очень хочется ощутить под ногами твердую землю. Что-то, от чего можно оттолкнуться и лететь дальше. После разговора с Вами я почувствовал такой фундамент.

 

А.К. Я вам в начале разговора сказала, что моя опора — это мои пристрастия и все. И эта опора больше никому не годится, она — только моя.


Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская
24 октября 2012

Дорогие друзья!

Приносим свои извинения в связи с задержкой публикаций на сайте в связи с техническим сбоем.

Мы делаем всё возможное!

15 марта 2010

15 марта пришла весть горькая и страшная — не стало Татьяны Владимировны Загорской, изумительного художника-дизайнера, отличавшегося безукоризненным вкусом, любовью к своему делу, высоким профессионализмом.

На протяжении долгих лет Татьяна Владимировна делала журнал «Страстной бульвар, 10» и делала его с таким пониманием, с таким тонким знанием специфики этого издания, с такой щедрой изобретательностью, что номер от номера становился все более строгим, изящным, привлекательным.

В сентябре 2009 года Татьяна Владимировна перенесла тяжелую операцию и вынуждена была отказаться от работы над «Страстным бульваром», но у нее оставалось еще ее любимое детище — журнал «Иные берега», который она придумала от первой до последней страницы и наполнила его своей высокой культурой, своим щедрым и светлым даром. Каждый читатель журнала отмечал его неповторимое художественное содержание, его стиль и изысканность.

Без Татьяны Владимировны очень трудно представить себе нашу работу, она навсегда останется не только в наших сердцах, но и на страницах журнала, который Татьяна Загорская делала до последнего дня с любовью и надеждой на то, что впереди у нас общее и большое будущее...

Вечная ей память и наша любовь!

25 декабря 2009

Дорогие друзья!
С наступающим Новым Годом и Рождеством!
Позвольте пожелать вам, мои дорогие коллеги, здоровья и благополучия! Радости, которое всегда приносит вдохновенное творчество!
Мы сильны, потому что мы вместе, потому что наше театральное товарищество основано на вере друг в друга. Давайте никогда не терять этой веры, веры в себя и в свое будущее.
Для всех нас наступающий 2010 год — это год особенный, это год А. П. Чехова. И, как говорила чеховская героиня, мы будем жить, будем много трудиться, и мы будем счастливы в своем служении Театру, нашему прекрасному Союзу.
Будьте счастливы, мои родные, с Новым Годом!
Искренне Ваш, Александр Калягин

***
Праздничный бонус:
Новый год в картинке
Главные проекты-2010 в картинке
Сборник Юбилеи-2010 в формате PDF

27 октября 2008

Дорогие друзья, теперь на нашем сайте опубликованы все номера журнала!
К сожалению, архивные выпуски доступны только в формате PDF. Но мы
надеемся, что этот факт не умалит в ваших глазах ценности самих
текстов. Ссылку на PDF-файл вы найдете в Слове редактора, предваряющем
каждый номер. Приятного и полезного вам чтения!