"Струны нежности" Тонино Гуэрры

"Струны нежности" Тонино Гуэрры

«…у тебя не может быть ни соперников, ни подражателей, -

только те, кто благодарит и любит».

Белла Ахмадулина

 

 

16 марта, в свой последний, девяносто второй день рождения Тонино Гуэрра успел порадоваться выходу своей новой книги «Дом миндаля». А через несколько дней его не стало. Тот, кого уже при жизни удостоили признания «вероятно, последнего героя великого итальянского Ренессанса» (слова проницательного имярека с обложки книги «Одиссея Тонино»), покинул нас 21 марта — во Всемирный день поэзии. Как не усмотреть в этой финальной дате Маэстро, обладавшего невероятным числом талантов и умений, судьбоносного знака, указующего на его определяющую «ипостась» – Поэт.

Спешу оговориться, что отнюдь не стремлюсь обнаружить некое мистическое откровение. Напротив – в который раз убеждаешься, как в конечной точке земного пути зримо проявляется логика свершившейся жизни. Даже своим последним днем Гуэрра невольно позволяет преобразовать скорбь утраты в торжество очередного восхождения в естественной для него стихии Поэзии, навечно слившись с ней.

Поэту Гуэрре была дарована долгая и счастливая поэтическая судьба, которая поражает как неисчерпаемостью идей и образов, так и масштабом и способами их воплощения. Будучи сценаристом более ста фильмов, автором романов, пьес, сказок, рассказов, поэм, стихотворных сборников, Гуэрра, лауреат самых престижных кинематографических, театральных, литературных наград, однако, позволяет себе заявить: «Я не ощущаю себя писателем. Хотя бы потому, что, путешествуя в языке, мне не удается превратить его в нечто более значимое, чем история, которую хочу рассказать. Я лишь один из тех, кто пытается помочь другим скрасить одиночество, обозначить пути, ведущие к поэзии жизни». Но ему удалось не только «обозначить» эти «пути» словом поэта, но и делом поэта материализовать эфемерность словесной ткани в конкретность вещественного быта. Тому наглядное свидетельство – целый город Пеннабилли в северной итальянской провинции Романье. Здесь, на одной из вершин двуглавой горы, вокруг которой и расположился Пеннабилли, Тонино построил свой дом с несколькими необыкновенными садами, а также дом для гостей, всегда готовый принять «паломников» из России. Уникальную творческую атмосферу своего радушного дома Гуэрра сумел претворить в самобытный уклад всего города. «Сегодня Пеннабилли не только один из многих городков в Италии. Сегодня он отмечен на географической карте мировой культуры, — пишет искусствовед, историк культуры Паола Волкова, составитель изданных в России книг Гуэрры и автор вступительных статей к ним. — При въезде в Пеннабилли – столб с указателем “Il Mondo di Tonino Guerra”, т.е. въезд в “мир Тонино Гуэрры”. И это чистая правда. Город пропитан его фантазией, преображен руками художника и образами поэта. Тонино так устроен, что в нем нет ни капли агрессивности. В его мире многоголосье, многообразие форм объединено гармонией личности их творца. Это ли не “парадиз”? Я бы и сегодня уже написала на доске-указателе: “Добро пожаловать в Парадиз Тонино Гуэрры ”».

Словом, налицо эффект того, как поэт Гуэрра подтвердил истинность «топографической» аксиомы поэта Мандельштама: «Не город Рим живет среди веков,// А место человека во вселенной». А выбор этого «места» Гуэрра определил возможностями, которые ему позволяют воодушевить жизнь слов: «Жить в горах мне удобно в эти годы. Слышишь, как дождь падает на листву, а не голоса прохожих под окнами. Жить надо там, где слова способны превращаться в листья, раскачиваться на ветру или воровать краски облаков. За плечами наших бесед должны стоять изменчивые настроения времен года, отголоски пейзажей, где они происходят. Неправда, что слова не подвластны влиянию шумов или тишины, которые видели их рождение. Мы говорим иначе, когда идет дождь, или при солнце, бьющем на язык».

И тем удивительнее, что, пребывая в объятьях сотворенного им Парадиза, самую сердечную привязанность Тонино питает к Москве: «Сейчас я живу в Пеннабилли. <…> Столица моего сердца – Москва. Я видел, как она росла в эти последние тридцать лет, чтобы стать одним из самых прекрасных городов мира. Город, в котором около двухсот театров и где в Большом на меня падал золотой дождь его лож, в то время, как балеты и грандиозные концерты наполняли меня волшебством. Если бы возможно было укротить пробки и цены в гостиницах и ресторанах Москвы, она могла бы стать одним из самых больших портов туризма. Это столица, которая дарит тебе духовность и воздух чуть-чуть с Востока, чтобы ты почувствовал, что находишься здесь и где-то еще».

Впервые Гуэрра приехал в Москву в 1975 году на Международный кинофестиваль вместе с Микеланджело Антониони, который к тому времени уже снял по его сценариям такие свои шедевры, как «Приключение», «Ночь», «Затмение», «Красная пустыня», «Блоу-ап», «Забрийски Пойнт». С тех пор судьба Гуэрры навсегда оказалась связана с Россией, где у него появились не только новые родственные по духу друзья, но и где он обрел свою Музу – Лору. И мог вполне законно о себе сказать: «Я русский по жене». Лорина «квартира в Москве, — не раз напишет в своих книгах Тонино, — была маленькой клеткой для нашей сказки». Удивительно, как его поэтический взгляд настойчиво стремился опровергнуть однозначно негативный смысл образа клетки. Одним из первых его московских подарков Лоре стала купленная на Птичьем рынке клетка, заполненная записками его нежных посланий к ней. О, как красноречив сей символ сладостного добровольного плена, в котором поэт желал бы томиться бессрочно! И где бы они ни жили, клетки становились отличительным знаком их домашнего пространства. «Огромные клетки без птиц, но полные цветных филимоновских и вятских игрушек» вспоминает художник Сергей Бархин их дом в Пеннабилли и одно из объяснений этому видит в том, что «Тонино с волнением относится к России». Многие из этих игрушек – подарки московских друзей, старавшихся порадовать наивными поделками восхищенную натуру вечного ребенка, живущего в большом художнике. Режиссер Андрей Хржановский описывает занятный эпизод, произошедший с ним и его женой: «Однажды, зайдя в магазин народных промыслов на Смоленской, мы встретили там Андрея Тарковского у прилавка с глиняными зверями – он тоже знал, чем тебе угодить, и мы на пару раскупили, кажется, весь состав этого чудесного бестиария. Эти выбеленные и раскрашенные цветными полосами звери и по сей день живут у тебя в многочисленных клетках для птиц, расставленных по шкафам и полкам в Москве, Сантарканжело (город, в котором родился Гуэрра. – Л.Д.) и Пеннабилли». Но в этих оригинальных фантазиях Гуэрры с клеткой проступает и некий глубинный смысл, обращенный к самой природе поэзии, для которой не существует заточений и замков. Ее даже не в силах был заглушить концлагерь (куда в 1943 году Гуэрра был депортирован из своего родного Сантарканжело), а лишь спровоцировал ее рождение: «В плену я начал писать стихи на диалекте, чтобы составить компанию крестьянам-романьольцам, моим односельчанам, которые были вместе со мной в лагере».

Имея этот трагический жизненный опыт, тот, чья фамилия обозначает «война», старался не впускать ее страшные картины в свое творчество. Воздух художественного мира Гуэрры призван как раз, этот опыт изжить. Ему было достаточно написать одно небольшое тихое стихотворение про бабочку, чтобы своим поэтическим мастерством «странных сближений» — без батальных сцен, без кровавых рек, без ужасов плена – передать весь этот пережитый ад войны:

Я радовался часто и бывал доволен.

Но счастье в жизни испытал впервые,

Когда в Германии меня освободили

Живым из плена:

Я снова смог на бабочку смотреть

Без всякого желанья съесть ее.

«Бабочка» Гуэрры – из тех великих созданий мировой культуры, которые мгновенно пронзают воображение и оставляют в памяти незабываемую эмоцию. В дважды изданной в России книге «Тонино. Семь тетрадей жизни» она вошла в тетрадь, озаглавленную «Солнечная пыль». И ее же, в числе самых значимых и памятных страниц собственных странствий и прозрений, Гуэрра включил в книгу «Одиссея Тонино», ставшую своеобразным авторским «изборником», проецирующимся на древнегреческий миф. В этой книге умудренному автору настолько важно исповедаться в каких-то самых его заветных признаниях и мыслях, что он, спустя страницы, их повторяет эхом в причудливых лабиринтах своей памяти. Удивительно (но и понятно), что поэту словно приходится оправдываться за свои «струны нежности», отдаляющие от «ужасающей правды»: «Часто я грущу от того, что мне не хватает злости. Хотел бы вылизать всю сладость, что стекает с моих слов, и говорить о людях, которые пинают беременных женщин в живот <…>. Чтобы рассказать о сегодняшней жизни, нужно иметь силу молодых матерей, которые рожают на улице и выбрасывают этот живой комочек мяса в мусорные бидоны. А я все твержу, что нужно слушать симфонию дождя. К сожалению, не умею делать лучше, и струны нежности держат меня вдали от ужасающей правды. Оптимизм ночи угасает, дрожа перед светом свечи или в белизне молока в стакане на тумбочке.

Меня в Большой ты повела впервые.

Горами золота предстали ложи

И стали рушиться и падать, показалось.

Но ты сказала мне:

Стой прямо – ведь красота не может подавлять”».

Когда он вновь будет повторять это свое «оправдание», сопровождением его прозвучит лишь иная лирическая мелодия:

В Москве однажды

Увидел я жену перед букетом роз,

Увядших в вазе.

И временами падал лепесток.

Хотелось ей услышать

Дыханье тишины,

Когда листок стола касался,

Та тишина и в нас жила.

Пожалуй, если уж не солирующая партия, то «первая скрипка» в «струнах нежности» Гуэрры отдана Москве, России. Особенно тогда, когда случалось ждать возвращения оттуда Лоры: «Спрашивал себя, для чего пестовать нежность к России вдали от нее. И чувствовать себя изгнанником в Италии. Особенно теперь, когда жена вновь обрела любовь к своей земле, где мы вместе прожили незабываемые дни, где под снегом жила музыка». И этот вопрос опять вернется эхом, чтобы продлиться тем трепетным Лориным вопросом, в котором, быть может, и есть ответ:

Случалось иногда нам завтракать вдвоем.

Ей в чай клал сахара кусочек я,

Она заботливо – в мой кофе с молоком.

В то утро с миндаля все лепестки, как снег, опали.

Она сказала: «Помнишь, как в Москве

Мы с воробьями завтракали вместе –

Бросали, стоя у окна, на снег

Им крошки хлеба?»

Главной приметой «московской сказки» Тонино и Лоры стал снег, под которым для них «жила музыка». Лейтмотив снега исполняется на «струнах нежности» с особым воодушевлением. «Идет снег, и у меня белеют мысли».

Поэт словно предрек себе эту московскую снежную музыку уже в «Амаркорде» — неподражаемым праздником снега с апофеозным явлением в его волшебном мареве диковинного павлина. Не так ли и сам Тонино, подобно тому павлину, был заманен очарованием места, влекущего к себе с неведомой силой. Память о снеге превращается в неизбывные мечты о снах, где поселилась их Москва:

И ночь приходит рано,

Как только свет упал за горы.

И я иду в постель, мечтая,

Чтобы приснилась мне Москва

И дни, когда шел снег,

Я был тогда влюблен.

Один из снов Гуэрры о Москве приводит Юрий Рост в своем эссе «Амаркорд Тонино Гуэрры», ставшем послесловием к книге «Одиссея Тонино»: «Я проснулся от своей улыбки. Я ходил по Москве, городу, который стал моей столицей. Я видел на улицах и площадях знакомые предметы (“Можно так сказать? – спрашивает Лора. – Может быть, предметы искусства?”), которые окружают меня здесь. Я видел там фонтаны, которые сделал в Романье. И мне показалось, что Москва от этого стала еще ближе и прекраснее. Но, наверное, я не должен об этом говорить. Я должен надеяться, что кому-то, живущему в Москве, приснится тот же сон». В этом же эссе Юрий Рост среди бесконечного ряда созидательных талантов Тонино выделяет его умение «создавать дружбу»: «Круг их московских друзей широк. И собрать их, таких разных, под силу лишь Тонино и Лоре. Георгий Данелия, Александр Коновалов, Юрий Любимов, Борис Мессерер, Рустам Хамдамов, Сергей Бархин, Андрей Хржановский.… А были еще Андрей Тарковский, Сергей Параджанов, Белла Ахмадулина… Это только те, о ком я знаю». И в этом дружеском союзе трудно переоценить ту роль, которую приняла на себя Лора – «его друг, его хранитель, его переводчик и проводник в райских кущах российской культуры. Прекрасная и неугомонная, она помогла ему преодолеть звуковой (язык ведь из звуков) барьер и даже научила немного говорить по-русски. Немного, но “феноменально”», — уверяет Юрий Рост. А Паола Волкова считает, что «Лора – практически соавтор русского текста Тонино».

Их самый первый московский друг — Георгий Данелия заметил: «Они для меня, уже давно, как бы одно целое. Тонино без Лоры – не то. И Лора – без Тонино тоже не то». Словом, как в наивысшей математике самого маэстро Гуэрры: «Один плюс один – не всегда два. Если сложить две капли воды, получится одна большая капля». Помню, как такое простейшее доказательство этой формулы поразило меня в «Ностальгии» Тарковского, снятой по сценарию Гуэрры. У героя фильма Доменико в жилище на стене висит плакат: «1+1=1». Для тех, кто усомнился в верности сей суммы, здесь же наглядный эпизод: на ладони Доменико две капельки воды сливаются в одну.

Еще более поразительный символ супружеского единения – уникальный экспонат в сотворенном Гуэррой «Саду забытых фруктов». Здесь фантазия художника, скульптора и тонкий инженерный расчет обращают себе на службу само солнце: «Большая бронзовая улитка отползает по траве от солнечных часов в виде двух железных голубей, — описывает Юрий Рост. — Когда в полдень солнце проходит сквозь них, на постаменте из серого камня тени птиц превращаются в профили Федерико Феллини и Джульетты Мазины, обращенные друг к другу». «Они сближают лица для вечного поцелуя. Их тени появляются ежедневно и свидетельствуют небесный полдень, солнечный зенит. Они бессмертны в земном времени», – «волшебная палочка в руках поэта» порождает столь возвышенный отклик Паолы Волковой, путешествующей по этому «Саду». «Ровно напротив, — продолжает она, — таинственно закрытый, запечатанный в безвременье часовня-грот. Там – тайна. Это памятник Андрею Тарковскому. Они переговариваются между собой через Тонино. Лора рассказывает: “Когда Феллини в первой встрече с Тарковским (это было в ресторане) спросил Андрея, как тебе работается с Тонино, Андрей, как всегда серьезно, вы знаете, как он всегда отвечал на такого типа вопросы, сказал: ''Мне не может работаться плохо с поэтом''. Тогда Феллини, совершенно потупив глаза и лукаво посмотрев на Тонино, сказал: ''Это должен был я первым сказать Тонино''. Вот так, такая была фраза”».

Позволю себе поделиться собственным завороженным погружением в гипнотическую магию волшебника Тонино. Как-то, слушая долгую телевизионную беседу с ним, мне, не знающей итальянского языка (разве что на уровне музыкальных терминов), вдруг показалось, что я абсолютно все понимаю, что даже можно обойтись без переводчика – настолько выразительно и проникновенно лились его слова. Оказывается, под чарующие речи Гуэрры подпадали и все его друзья. «Когда Тонино рассказывает, — признается Данелия, — слушать его – наслаждение. Его итальянский – это музыка». Этим ощущениям вторит Бархин: «Музыка его итальянской речи льется еще прекрасней, кажется, что и перевод не обязателен. Чтобы не мучить Лору, мы часто просто сидим и слушаем эту итальянскую мелодию». Пожалуй, объяснение этому исключительному дару Гуэрры можно найти в его книге «После потопа – дождь»: «Если не задавать вопросов, то тогда на тебя не посыпятся бесполезные ответы. Нужно говорить, не спрашивая, и давать словам слетать с губ. Наполнить воздух этими звуками и музыкой дыхания. Это неправда, что слово имеет лишь тот смысл, которому нас научили. Слово – это прежде всего звук, производимый инструментом, которым и являемся мы. Отнимите весь смысл у слов и слушайте только звуки, которые слетают с наших губ». Поэт–Певец–Кифара – неделимая троица Поэзии, призванной, услаждая слух, возвышать душу. Тонино – истинный хранитель этой первозданной поэтической сути, даром ли главы своих опусов именует «песнь».

Парадоксальные образы и смыслы, которыми непрестанно восхищает Гуэрра, имеют удивительную способность – выдавать себя за общедоступные истины. И тебе уже кажется странным, что ты сам до этого не додумался.

Что луну можно носить в ведерке с водой, поймав в ней ее отраженье:

На окраине, в доме последнем,

Где деревня кончалась пшеницей,

Обитала девчонка одна.

В ночи ясные ей не спалось.

Выходила с ведерком воды –

Отраженье луны в нем ловила.

И носила с собою луну.

Что куры оставляют «на влажной земле следы, похожие на иероглифы».

Что пустая бутылка вбирает в себя свет «даже в самых темных местах комнаты».

Что «осенью первый лист опадает с оглушительным шумом, потому что с ним падает весь год».

Что «на протяжении веков было много переселений деревьев: какие-то из них искали свежести, а другие – более теплый воздух. Часто и люди шли за деревьями». У поэтов с деревьями, видимо, особые связи. Об этом и у Цветаевой: «Мировое началось во мгле кочевье:// Это бродят по ночной земле – деревья».

Впрочем, земля поэтов – понятие внегеографическое и вненациональное. Хотя какие-то исключительные знания о нашей собственной земле, видимо, способен поведать поэт-пришелец. «После тридцати лет путешествия по России, — читаем у Гуэрры, — в Суздале, в одном из удивительных городков Золотого кольца вокруг Москвы, я открыл для себя, что русскую грусть можно резать ножом». В том же Суздале Гуэрру впечатлило еще и такое явление: «В дни Рождества я увидел вдалеке на дорожке, по обеим сторонам которой были высокие снежные сугробы, молодую монашенку. Я спросил ее, где я мог бы напиться. Она удивленно посмотрела на меня и, не отвечая, как немая, указала рукой на дальние избы во дворе монастыря. Я повиновался ее руке и нашел где напиться, но меня удивило еще больше то, что и другие молодые монашки были немы. Лишь позднее гид объяснила нам, что перед Рождественской службой монахини не должны разговаривать в течение пяти часов». А чудо Кижей породило в нем восторженное предположение: «Думаю, что Господь, сойдя на землю, прислонился бы спиной к стенам собора в Кижах». И рядом с этим всемирно-известным шедевром деревянного зодчества равноценной величиной в иерархии реликвий российской культуры Гуэрра воспел ту церковь, из которой отправился в свой последний путь Бог русской поэзии:

На площади пятнадцати ворот,

где прежде ржали царские конюшни

и дрожь плыла по нервам лошадей,

есть церковь Той заупокойной службы,

которой горше у России нет.

Это строки из его «Поэмы о Санкт-Петербурге», переведенной Беллой Ахмадулиной. На столь пронзительное понимание того, кто такой Пушкин для России, казалось бы, способен только русский поэт. Но опять же повторимся, что поэты – это особая раса «в подлунном мире». Между ними, как между детьми, нет языковых границ. Дети владеют каким-то первозданным птичьим языком, универсальность которого, пожалуй, в большей степени, чем иным, доступна изобразительному искусству. Поэтому не удивительно, что Тонино, предупредив: «Рано или поздно я хочу сделать признание: стараюсь найти не только свое детство, но, прежде всего, детство мира», — осуществляя этот поиск, рисует, ваяет, мастерит мебель, складывает мозаики из стеклышек, сваренных по собственной технологии, по-своему же придумал обжигать керамику, отливать металл. «По всей Романье, — свидетельствует Юрий Рост, — расставлены, развешаны, построены знаки любви Тонино Гуэрры к своей земле. Все они исполнены высокого искусства, вкуса, достоинства и скромности. Они не кричат и не требуют внимания. Их узнаешь внутри себя и обнаруживаешь не просто уместность, а необходимость в этом прекрасном ландшафте». Неукротимая фантазия, с которой Тонино сочиняет арт-объекты, и впрямь под стать детской непринужденности в проявлении собственного голоса.

Гуэрра, можно сказать, создал стройную философию детства, в которой нетрудно проследить простую логику:

«Я не ищу богатства, потому что оно никогда не сможет утешить меня. Я не имел его ребенком, и поэтому оно не может принадлежать мне. Единственное, чем ты обладаешь навсегда, это те вещи, которые были у тебя в детстве. Мы уже побывали в Раю».

«Значит, у каждого был свой «потерянный рай» — детство. Поэтому «мы опьянены детством – тем временем жизни, когда все мы были бессмертны».

«Мы потеряли способность к восхищению, которое позволяло нам верить в святость мира. Необходимо возвратиться, сделаться вновь преданными и благодарными детьми природы, частью которой являемся и мы сами, со всеми растениями, водой, воздухом, цветами, животными».

«Необходимо вновь стать детьми, чтобы править».

Философия, конечно, утопическая, но в мире художников (во всех смыслах) – вполне естественная.

Он награжден каким-то вечным детством,

Той щедростью и зоркостью светил,

И вся земля была его наследством,

А он ее со всеми разделил.

Этими строчками, будто написанными про Тонино, завершается посвященное Пастернаку стихотворение Ахматовой, начинающееся неповторимой портретной деталью: «Он, сам себя сравнивший с конским глазом…». В чем-то схожее наблюдение о себе есть и у Гуэрры: «У меня рассеянные глаза, как у волов, которые тянут за собой плуг». А несомненная перекличка их снежных сюжетов могла бы стать отдельной темой. Пастернак в «Книге странствий» Гуэрры запечатлен по рассказу, услышанному от Эдварда Радзинского: «Эдвард рассказал мне, как однажды заехал за великим писателем, чтобы отвезти его домой после короткого лечения за городом. Когда они уже уложили в машину его вещи, Пастернак снова направился к дому и поднялся в свою комнату. Эдвард, подождав несколько минут, пошел посмотреть, не случилось ли что-нибудь с ним. Пастернак сидел молча и, увидев Эдварда, сказал: “Мне хотелось побыть одному несколько минут, попрощаться с самим собой в этой комнате, где я какое-то время жил и, видимо, не увижу ее больше”». И эту историю о Пастернаке память возвращала ему в моменты собственного проживания «прощания с самим собой» в покидаемом месте.

О прощании Гуэрра тоже оставил нам ценное знание, которое, правда, высказал дважды не от своего имени: «Скульптор, прощаясь и пожимая мне руку, сказал: “Иногда настоящая встреча случается во время прощания”. И он был прав». В другой раз этот прощальный завет произнесла в его тексте женщина: «Уходя, обернулась, чтобы сказать мне: “Встречи часто начинаются в момент расставания”. Она не дала мне времени ответить. Я долго оставался под впечатлением этой загадочной и прекрасной фразы». Как деликатно Гуэрра мистифицирует свою причастность к авторству сей прекрасной правды.

 

P.S. 21 марта, в тот день, когда не стало Тонино Гуэрры, синоптики передавали сообщение о том, что ночью в Москве выпало рекордное суточное количество снега с начала этого года. А в своем телефонном обращении ко всем российским поклонникам Тонино его Лора сказала: «Я знаю, что у вас вчера и сегодня идет снег. Тонино так любил снег и столько раз его воспел. Из-за него он приехал в Россию».

Москва исполнила свою прощальную песнь снега для Тонино.

 

 

В материале использованы иллюстрации и фотографии из книг Т.Гуэрра «Парадиз». Изд-во «Амаркорд», Москва, 2010г. и Т.Гуэрра «Семь тетрадей жизни». Изд-ва АСТ и ЗЕБРА Е, Москва, 2007г


Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская
24 октября 2012

Дорогие друзья!

Приносим свои извинения в связи с задержкой публикаций на сайте в связи с техническим сбоем.

Мы делаем всё возможное!

15 марта 2010

15 марта пришла весть горькая и страшная — не стало Татьяны Владимировны Загорской, изумительного художника-дизайнера, отличавшегося безукоризненным вкусом, любовью к своему делу, высоким профессионализмом.

На протяжении долгих лет Татьяна Владимировна делала журнал «Страстной бульвар, 10» и делала его с таким пониманием, с таким тонким знанием специфики этого издания, с такой щедрой изобретательностью, что номер от номера становился все более строгим, изящным, привлекательным.

В сентябре 2009 года Татьяна Владимировна перенесла тяжелую операцию и вынуждена была отказаться от работы над «Страстным бульваром», но у нее оставалось еще ее любимое детище — журнал «Иные берега», который она придумала от первой до последней страницы и наполнила его своей высокой культурой, своим щедрым и светлым даром. Каждый читатель журнала отмечал его неповторимое художественное содержание, его стиль и изысканность.

Без Татьяны Владимировны очень трудно представить себе нашу работу, она навсегда останется не только в наших сердцах, но и на страницах журнала, который Татьяна Загорская делала до последнего дня с любовью и надеждой на то, что впереди у нас общее и большое будущее...

Вечная ей память и наша любовь!

25 декабря 2009

Дорогие друзья!
С наступающим Новым Годом и Рождеством!
Позвольте пожелать вам, мои дорогие коллеги, здоровья и благополучия! Радости, которое всегда приносит вдохновенное творчество!
Мы сильны, потому что мы вместе, потому что наше театральное товарищество основано на вере друг в друга. Давайте никогда не терять этой веры, веры в себя и в свое будущее.
Для всех нас наступающий 2010 год — это год особенный, это год А. П. Чехова. И, как говорила чеховская героиня, мы будем жить, будем много трудиться, и мы будем счастливы в своем служении Театру, нашему прекрасному Союзу.
Будьте счастливы, мои родные, с Новым Годом!
Искренне Ваш, Александр Калягин

***
Праздничный бонус:
Новый год в картинке
Главные проекты-2010 в картинке
Сборник Юбилеи-2010 в формате PDF

27 октября 2008

Дорогие друзья, теперь на нашем сайте опубликованы все номера журнала!
К сожалению, архивные выпуски доступны только в формате PDF. Но мы
надеемся, что этот факт не умалит в ваших глазах ценности самих
текстов. Ссылку на PDF-файл вы найдете в Слове редактора, предваряющем
каждый номер. Приятного и полезного вам чтения!