Ленин: всех их вон из России

Ленин: всех их вон из России

 

90 ЛЕТ НАЗАД пароходы «Пруссия», «Обербургомистр Хакен» и «Жанна» с русскими деятелями культуры на борту взяли курс

к «иным берегам» – в вечное изгнание

 

Депортация русской интеллигенции: документы и свидетельства

 

Прежде чем начать рассказ о многострадальной эпопее массового изгнания из страны в 1922–1923гг. интеллигентов, заподозренных в инакомыслии, познакомимся с документом, который и дал ход новой волне репрессий. Это – секретное письмо В.И.Ленина председателю Государственного политического управления (ГПУ) от 19 мая 1922г. Более семидесяти лет текст оставался неизвестным, не публиковался по причинам всем понятным: оберегалась репутация вождя. Да и сами жертвы репрессий все как один в мемуарах писали, что не Ленин был зачинщик, чаще других назывались имена Сталина, Ф.Э.Дзержинского, Л.Д.Троцкого. Вот это письмо:

 

Т. Дзержинский! К вопросу о высылке за границу писателей и профессоров, помогающих контрреволюции.

Надо это подготовить тщательнее. Без подготовки мы наглупим. Прошу обсудить такие меры подготовки.

Собрать совещание Мессинга, Манцева и еще кое-кого в Москве.

Обязать членов Политбюро уделять 2–3 часа в неделю на просмотр ряда изданий и книг, проверяя исполнение, требуя письменных отзывов и добиваясь присылки в Москву без проволочки всех некоммунистических изданий.

Добавить отзывы ряда литераторов-коммунистов (Стеклова, Ольминского, Скворцова, Бухарина и т.д.).

Собрать систематические сведения о политическом стаже, работе и литературной деятельности профессоров и писателей.

Поручить все это толковому, образованному и аккуратному человеку в ГПУ.

Мои отзывы о питерских двух изданиях:

«Новая Россия» № 2 закрыта питерскими товарищами.

Не рано ли закрыта? Надо разослать ее членам Политбюро и обсудить внимательнее. Кто такой ее редактор Лежнев? Из «Дня»? Нельзя ли о нем собрать сведения? Конечно, не все сотрудники этого журнала кандидаты на высылку за границу.

Вот другое дело питерский журнал «Экономист», изд<ание> XI отдела Русского технического общества. Это, по-моему, явный центр белогвардейцев. В № 3 (только в третьем!!! Это nota bene!) напечатан на обложке список сотрудников. Это, я думаю, почти все – законнейшие кандидаты на высылку за границу.

Все это явные контрреволюционеры, пособники Антанты, организация ее слуг и шпионов и растлителей учащейся молодежи. Надо поставить дело так, чтобы этих «военных шпионов» изловить и излавливать постоянно и систематически и выслать за границу.

Прошу показать это секретно, не размножая, членам Политбюро, с возвратом Вам и мне, и сообщить мне их отзывы и Ваше заключение.

Ленин

(Печ. по изд.: Высылка вместо расстрела: Депортация интеллигенции в документах ВЧК–ГПУ. 1921–1923. М.: Русский путь, 2005. С. 73–74.)

 

В письме сразу задерживают внимание требовательно указующие формулы вождя. Один из его ярлыков стал у чекистов 1920–1930-х гг. самым популярным, растиражированным в тысячах приговоров: интеллигенты (в письме это профессора, писатели, журналисты, читай: все деятели науки и культуры) – не кто иные, как «военные шпионы», которых «надо изловить и излавливать постоянно». Что и было принято к исполнению на все годы властвования большевиков. По примеру Ильича и мы сделаем пометку «nota bene!» вот на каком скорбном факте: почти все упомянутые в письме лица – и те, кто им объявлен «шпионом», и те, кто их арестовывал и судил (председатель Петроградской ЧК С.А.Мессинг, нарком внутренних дел Украины А.Н.Манцев и др.), без разбора, стали жертвами репрессий. Одних изгнали из страны, оставшихся (или оставленных) расстреляли, удушили в виселичной петле, замучили в ГУЛАГах. Ближайшие годы показали, что по сравнению с цифрой подвергшихся политическим расправам (таких миллионы) число изгнанных в 1922-м оказалось ничтожно малым (всего-то сотни). Однако это были избранные из когорты самых авторитетных (а потому посчитавшихся особо опасными), отобранные (вырванные) из той важнейшей для каждого государства прослойки, которая являлась интеллектуальной элитой, определяющей развитие и процветание любого общества.

Акции по высылкам инакомыслящих затеяны были еще в конце 1921г., вскоре после расстрела поэта Н.С.Гумилева и его шестидесяти товарищей во главе с профессором-географом В.Н.Таганцевым. Казнь участников во многом сфабрикованного «таганцевского заговора» (все они в 1992г. были реабилитированы), осуществленная 25 августа 1921г., вызвала возмущенную реакцию мировой общественности. Вероятно, это как раз и стало одной из причин, заставивших революционных палачей приостановить «чрезвычайщину» хотя бы на время («красный террор» не «отдыхал» с 1917г.) и найти другие меры воздействия на неугодных. Так появилось согласованное с высшим руководством страны (прежде всего с Лениным) постановление Президиума ВЧК от 19 декабря 1921г. об административной высылке в отдаленные губернии недавних соратников по борьбе с царизмом, объявленных врагами революции. Под меч революционного судилища на этот раз попали члены ЦК РСДРП (меньшевиков), ожидавшие расстрела в Бутырской тюрьме (см. об этой акции статью: Гак А.М., Масальская А.С.,Селезнева И.Г. Депортация инакомыслящих в 1922г. (позиция Ленина) // Кентавр. 1983. № 5. С. 78–79). Вслед за ними последовала расправа над активом Помгола. Созданный правительством в 1921 г. Всероссийский комитет помощи голодающим Поволжья не проработал и года. В июне 1922-го, после того как было налажено поступление помощи из-за рубежа, лидеры и активисты комитета, заподозренные ни в чем ином, как в шпионаже, подверглись арестам. Не тронули лишь «своих»: назначенного властями председателем главу Моссовета Л.Б.Каменева, наркомов А.В.Луначарского и А.И.Рыкова, М.Горького и еще нескольких. В камерах Лубянки оказались инициаторы Помгола С.Н.Прокопович, Е.Д.Кускова, Н.М.Кишкин (по их фамилиям комитет издевательски обозвали «Прокукишем»), а также его члены: первый секретарь правления Союза писателей Москвы Б.К.Зайцев, М.А.Осоргин (выпускал комитетскую газету «Помощь»), знаменитая революционерка В.Н.Фигнер, финансист Н.Н.Кутлер, искусствоведы Б.Р.Виппер и П.П.Муратов. После отсидки одним помголовцам (по их заявлениям) дали разрешение, других настоятельно обязали (пригрозили расстрелом) не медля выехать за границу (Ленин: «Вон из России!»). Не высланных в 1922-м репрессии настигли в 1930-х; тогда же казнили и «своих» во главе с Каменевым и Рыковым.

В разгар еще одного громкого процесса 1922 года – суда над правыми социалистами-революционерами Ленин, прочитав проект «Вводного закона к Уголовному кодексу РСФСР», вносит 15 мая поправку: «По-моему, надо расширить применение расстрела (с заменой высылки за границу)». И 12 эсеров-главарей в августе были приговорены к высшей мере наказания («но исполнение приостановить» – значилось в приговоре; а в январе 1924-го расстрел им заменили сроками тюремного заключения). 16 июля, едва оправившись от болезни, Ленин по этому же вопросу направляет генсеку ЦК ВКП (б) Сталину новое письмо, в котором торопит его с арестами и отправкой «вон из страны» всех уличенных или подозреваемых в инакомыслии (в следственных делах их называли не иначе как заговорщиками). Вот этот документ, также остававшийся секретным без малого восемьдесят лет (им было положено начало планомерным групповым высылкам неугодных):

 

К вопросу о высылке из России меньшевиков, энесов <народных социалистов>, п-с-ов <правых эсеров>, кадетов, и т.п. я бы хотел задать несколько вопросов ввиду того, что эта операция начата до моего отпуска, не закончена и сейчас.

Решительно искоренять всех энесов Пешехонова, Мякотина, Горнфельда, Петрищева и др. По-моему, всех выслать. Вреднее всякого эсера, ибо ловкие.

Тоже А.Н.Потресов, Изгоев и все сотрудники «Экономиста» (Озеров и мн. др.). Меки <меньшевики>, Розанов (враг хитрый), Вигдорчик, Мигула или как-то в этом роде, Любовь Николаевна Радченко и ее молодая дочь (понаслышке, злейшие враги большевизма), С.А. <Л.> Франк (автор методологии). Комиссия под надзором Манцева, Мессинга и др. должна представить списки и надо бы несколько сот подобных господ выслать за границу безжалостно. Очистим Россию надолго.

Насчет Лежнева (бывший «День») очень подумать, не выслать ли? Всегда будет коварнейшим, насколько я могу судить по прочитанным его статьям.

Озеров, как и все сотрудники «Экономиста», – враги самые беспощадные. Всех их вон из России.

Делать это надо сразу. К концу процесса эсеров, не позже. Арестовать несколько сот и без объявления мотивов – выезжайте, господа! Всех авторов «Дома литераторов», Питерской «Мысли»; Харьков обшарить, мы его не знаем, это для нас «заграница». Чистить надо быстро, не позже конца процесса эсеров. Обратить внимание на литераторов в Питере (адреса, «Новая Рус<ская> книга» № 4, 1922, с. 37) и на список частных издательств (стр. 29).

С к<оммунистическим> прив<етом> Ленин

(Впервые в книге: В.И.Ленин. Неизвестные документы

1921–1922. М., 1999. С. 544–545.)

 

И палаческая работа развернулась: списки, аресты, допросы… На заседании 21 июля 1922г. Политбюро ЦК ВКП (б), обсудив, как выполняются ленинские секретные указания, признало неудовлетворительной работу комиссии по высылкам интеллигенции («медленно! ускорить!») и потребовало «в недельный срок» представить «строго обоснованные» списки и характеристики высылаемых. И вот 3 августа два первых таких списка пришли на подпись к Сталину. В них 77 имен, в основном профессоров из разных вузов страны. 17 августа были обысканы и арестованы еще 36 кандидатов на высылку и тоже в основном профессоров. Возле каждой фамилии – «характеристики» со скудными вариантами: «тип вредный», «достаточно вреден», «фигура весьма вредная», «элемент вредный»… В число «вредных» попали уже в ту пору всем известные деятели культуры: философы Н.А.Бердяев и С.Е.Трубецкой, писатель Ю.И.Айхенвальд, профессор законоведения И.И.Ушаков, протоиерей Д.В.Кузьмин-Караваев… Еще 18 «элементов» тогда же были объявлены в розыск: их во время арестов дома не оказалось. Среди таких – философ И.А.Ильин, писатель М.А.Осоргин (см. ниже его мемуар об этом «Как нас уехали»). Философа отыскали быстро, нашелся и писатель: сам явился арестовываться. Идя на Лубянку, он то и дело встречал афиши театра Е.Б.Вахтангова, на которых значилось и его имя: Осоргин был переводчиком знаменитой фьябы К.Гоцци «Принцесса Турандот», с шумным успехом шедшей в это время в Москве.

Наконец 20 января 1923г. – итоговый список не по своей воле уехавших. В нем названы даты – кто и когда отбыл в изгнание. 23 сентября 1922 г. из Москвы в Ригу ушел первый поезд с группой эмигрантов поневоле; среди пассажиров – философы П.А.Сорокин и Ф.А.Степун. 29 сентября из Петрограда в Штеттин отчалил пароход «Oberburgermeister Haken» (вошедший в историю как «философский»); в его каютах в числе высылаемых с семьями (их более семидесяти) были знаменитости: Н.А.Бердяев, С.Л.Франк, С.Е.Трубецкой. 16 ноября пароход «Preussia» (второй «философский») увез в изгнание Л.П. Карсавина, И.И.Лапшина, Н.О.Лосского и еще несколько десятков менее известных.

Групповые насильственные отъезды в эмиграцию снаряжались в многих городах России, в том числе и тот, который можно посчитать завершившим первую массовую депортацию (здесь уточним: отдельные высылки продолжались и в 1923-м, и в дальнейшие годы, пока их не пресек сталинский террор, опутавший страну колючей проволокой концлагерей). В последний день 1922 г. провожаемый праздничными новогодними поздравлениями тех, кто пришел на Графскую пристань Севастополя, отбыл курсом на Константинополь итальянский пароход «Jeanna» с новой (надеялись: других больше не будет) партией изгнанников. Среди них на борту – философ, университетский профессор политэкономии и богословия, автор нескольких монографий С.Н.Булгаков, высланный с семьей «бессрочно», «без права возвращения». Сергей Николаевич подробно описал эту свою одиссею в «Дневнике», впервые опубликованном в 1979г. в № 129 парижского журнала «Вестник РХД».

«Итак, на пути на чужбину, изгнанный из родины, к древнему Царьграду! – читаем, что переживал в эти дни выдающийся мыслитель, принявший в ответ на октябрьскую трагедию России сан священника. – Так дивно и по-человечески неожиданно свершается над нами воля Божия! <…> Разве можно было легко и безбоязненно покинуть родину и разве можно было ее оставить, не испытав самому ни ареста, ни чрезвычаек. <…> Конечно, знаю, что ждут всякие испытания, тоска по родине, разочарование, всему этому и надлежит быть, и положение наше без средств и неизвестность могло бы смущать в другое время, но сейчас во мне по-человечески одно чувство – радости освобождения <…>. Плывем среди открытого моря – свобода. Мысли о России, о родных. Россия, как ты погибла? как ты сделалась жертвой дьяволов, твоих же собственных детей?»

31 августа 1922г., когда завершалось составление списков неугодных, «Правда» напечатала заметку с угрожающим заголовком «Первое предупреждение», в которой заявила: «Среди высылаемых почти нет крупных имен». Знавшие тех, кто угодил в судные списки, подивились: какое бесстыдное вранье! Сейчас, когда труды высланных в 1922-м у нас переизданы, увидели и мы, что статья и начатая ею кампания в советской прессе, порочившая высылаемых, были злонамеренным, лукавым давлением на общественное мнение, политизованной попыткой обелить карательные меры властей. Этим уже не удивишь никого из нас, свидетелей того, как по давно отработанной системе в 1940-х – 1970-х точно так же оскорбительно-хамски порочили А.А.Ахматову, М.М.Зощенко, Д.Д.Шостаковича, Б.Л.Пастернака, А.И.Солженицына и несть числа другим нашим гениям, нашим талантам, нашим мученикам совести.

Главный орган большевиков назвал высылаемых «не крупными», заведомо зная, что среди них деятели всем известные, ученые с мировыми именами. Униженные в своем отечестве, они нашли признание на чужбине. Их приезд в зарубежье, как вскоре выяснилось, ожидался, им сразу предоставили возможность возглавить кафедры, открыть новые факультеты и институты, печататься, участвовать в общественной жизни эмиграции. К тем, кто выше уже был нами назван, добавим имена новые: философы Б.П.Вышеславцев, Л.П.Карсавин (ректор Петроградского университета), С.Л.Франк, профессор-зоолог, ректор Московского университета М.М.Новиков, профессор-правовед А.А.Боголепов, профессора-историки А.А.Кизеветтер, В.А.Мякотин, И.А.Стратонов, Г.В.Флоровский, математики Московского университета во главе со своим деканом В.В.Стратоновым, математик, профессор Петроградского университета, автор учебника, переведенного на европейские языки, Д.Ф.Селиванов, экономисты Б.Д.Бруцкус, С.Н.Прокопович, инженер, профессор МВТУ В.В.Зворыкин… Все они с первых лет вынужденной эмиграции заняли подобающее место в научных центрах Европы, Америки, Азии.

Пассажиры «философских пароходов» на чужбине были встречены гостеприимно, но не земляками, как ожидалось, а представителями организаций Красного Креста, занявшимися их бытовым обустройством. Однако именно это обстоятельство, сперва их встревожившее, позволило каждому без промедлений влиться в бурно кипящую эмигрантскую деятельность. Въезд в Берлин новых групп беженцев из России совпал с важным культурным мероприятием: в галерее Ван Димен открылась первая выставка русских живописцев. Она стала вехой в истории европейской культуры и произвела громадное впечатление на новоселов германской столицы. Среди экспонентов были еще неизвестные европейцам имена: Натан Альтман (организатор выставки), Юрий Анненков, Александр Родченко, Владимир Татлин. И еще одно их поразило, о чем историк литературы Глеб Струве, вспоминая, весело написал: «Русское население Берлина, особенно в его западных кварталах, было так в эти годы велико, что, согласно одному популярному в то время анекдоту, какой-то бедный немец повесился с тоски по родине, слыша вокруг себя на Курфюрстендамме только русскую речь» (Струве Г. Русская литература в изгнании. Париж; М.: YMCA-Press; Русский путь, 1996. С. 33).

С пополнением российской колонии в Германии (она уже состояла из 560 000) многосторонне активизировалась деятельность эмигрантских литературных, политических, профессиональных, общекультурных объединений, обществ и учреждений: их здесь были сотни. «Если Париж, – пишет Г.П.Струве, – с самого начала стал политическим центром русского Зарубежья, его неофициальной столицей, то его второй и как бы литературной столицей с конца 1920 по начало 1924 года был Берлин». В ту пору еще не были разрублены советско-эмигрантские контакты. В 1922-м здесь печатали русские книги полтора десятка издательств, выходило с десяток русских газет, действовал Союз писателей и журналистов. В Клубе писателей и Доме искусств, созданном по типу петроградского, но подчеркивавшем свою аполитичность, устраивались литературно-артистические вечера, на которых пока еще вместе выступали и эмигранты, и советские гости: А.Белый, М.Горький, Р.Б.Гуль, Б.К.Зайцев, В.В.Маяковский, А.М.Ремизов, А.Н.Толстой, В.Ф.Ходасевич, Саша Черный, В.Б.Шкловский, И.Г.Эренбург… К ним-то и присоединились прибывшие поездами и на «философских пароходах». По разным, в основном житейским, причинам (в том числе из-за гиперинфляции, настигшей Германию) странствия многих из них вскоре продолжились: они влились в десятки других центров беженского рассеяния.

Не станем искать ответ на вопрос, потеряла ли что Россия, изгнав девяносто лет назад, казалось бы, малую частицу из тех, кто созидал ее великую культуру. Ответ мы узнаем что называется из первых уст – эмигрантский, данный, например, русско-американским славистом: «Благодаря Ленину Зарубежная Россия получила когорту блестящих ученых и интеллектуалов, чья деятельность <…> призвана была заложить основы культуры русской эмиграции» (Раев М. Россия за рубежом: История культуры русской эмиграции. 1919–1939. М., 1994. С. 43). И еще один эмигрантский ответ: «…Мы здесь, за рубежом, для того, чтобы стать голосом всех молчащих ТАМ, чтобы восстановить полифоническую целостность русского духа» (Федотов Г.П. Зачем мы здесь? // СЗ (Париж). 1935. № 8). Всех изгнанников объединяла, помогая выживать на чужбине, одна сокровенная мечта: вернуться когда-нибудь к родным березам. И они вернулись, но – книгами, научными трудами, а главное – нашей благодарной памятью о каждом.

В завершение рассказа о скорбной странице истории русской культуры дадим слово еще одному изгнаннику – М.А.Осоргину, напечатавшему в парижской газете к первому юбилею – десятилетию своей высылки воспоминания «Как нас уехали», которые до сих пор остаются малоизвестными (печ. по изд.: Последние Новости. 1932. 28 августа. № 4176. Републикация (с сокращениями) в книге: Осоргин М. Воспоминания. Повесть о сестре. Воронеж, 1992).

 

 

 

Михаил Осоргин

Как нас уехали

(Юбилейное)

 

На Москва-реке, над крутым берегом деревни Барвихи, под правым ее крылом, опытный рыболов может проводить часы и дни не без пользы и с удовольствием. Деревню Барвиху открыл молодой сельскохозяйственный профессор, бывший в немалом уважении у правящих, а сейчас сидящий в судилище. В первое лето он сманил в Барвиху своих приятелей писательского звания; из них один сейчас создает идеологию газеты «Возрождение», а другой выступает еретиком в «Последних Новостях». Еще через год в Барвихе поселилось много дачников, часть которых и до сей поры не изменила деревушке, а часть предпочитает Пиренеи и Пари-пляж.

Десять лет – достаточный, по-моему, срок, чтобы о личном трагическом писать с улыбкой. И все-таки, с некоторым беспокойством я приступаю к этой страничке юбилейных воспоминаний: вспомнишь что-нибудь забавное, что другие позабыли – и выйдет недоразумение. Поэтому вопреки доброму обычаю, буду больше говорить о себе, чем о людях одной судьбы.

На берегу были густые заросли, в которых сидеть с удочкой покойно, а сверху не видно. Последнее было очень важно, потому что, по уговору, я не должен был сидеть на виду. Даже перекусить обещали принести мне сюда, а в случае каких-нибудь полунеожиданностей, прибежит ко мне мальчик или помашут платком с видного места. Как на грех, брал только ерш, а это скучно. Смотав удочки, я хотел переменить место – и увидал сигнальщика. Значит – собирайся, приехали! В эту минуту решилась для меня судьба предстоящего десятилетия, а то и больше.

Дело в том, что почтительному философу, с которым мы тогда делили деревенский уют и который сейчас живет в Кламаре, пришло в голову побывать в Москве на своей городской квартире. Ждали его обратно вечером, но он не вернулся. Вместо него приехал знакомый и рассказал, что в Москве идут аресты писателей и профессоров, и в числе других взят и наш милый Николай Александрович.

При нашей привычке к тогдашним нелепостям, арест Н.А.Бердяева, величайшая политическая чепуха, нас не удивил. Называли и других, столь же чуждых всякой активной политике, столь же далеких от того, чтобы быть «врагами революции» и «белогвардейцами». Значит – такая уже судьба, просто пришел черед. Поэтому, ночь переспав на даче, с утра я засел в камышах, – может быть, и за мной приедут. А так как только этой весной я вернулся из казанской ссылки (за участие в помощи голодающим), то очень не хотелось опять возвращаться на Лубянку, где перед ссылкой я прошел курс трехмесячного гниения в зацветшей плесенью камере.

Адресных столов в деревне не водится, а местный совдеп за рекой. Когда я с удочками проходил мимо перевоза, там слезали с автомобиля приметные фигуры с наганами и в суконных шлемах, созданных по рисунку художника Бертрама. Они торопились, а я не спешил, – и разошлись мы мирно. Не сможет же враг отечества и пролетариата шляться с удочками на берегу Москва-реки! Потом, уже из прилеска, с высокого места, я видел, как они возвращались в лодке, заводили машину и, гудя мотором, поднимались в нашу деревушку.

Люди были не простые, а хитрые: не ворвались с полицейской грубостью, а вежливо сообщили, что имеют передать мне письмо от товарища Луначарского, но непременно лично. Так как с тов. Луначарским я в переписке отродясь не состоял (кстати – и зря трепали его имя, он был против нашей высылки!), то приехавшим заявили, что я в Москве. Уехали с недоверием, поставив крестьян сторожить ночью. Не знаю, взяли ли бы меня крестьяне, если бы я вернулся. Но сторожить – сторожили и между собой беседовали о событии:

Того, патлатого, в городе забрали, а этот, видишь, убег.

В их представлении мы, вероятно, были ловкими бандитами. По признаку патлатости, несмотря на всегдашнее изящество летнего костюма (мне. как рыболову, несвойственное), Н.Бердяев мог легко сойти за атамана.

И вот иду сначала полями, затем углубившись в лес. Как раз в эти дни повылезли из земли белые грибы – целыми выводками, крепкие, полные соблазна. И жалко их ломать, и невозможно не наклониться! Удочки и рыболовный мешок я бросил в кустах, собирать грибы не во что. Очень было обидно. Через лес проложена дорога, от которой я держался в сторонке; раз, заслышав шум мотора, залег на минуту в густой чаще. А проходил через заповедный лес, где сосны стоят со дней царя Алексея Михайловича, и ствол в поперечнике в рост большого человека. Это была последняя красота, которую я видел в России.

Думаю, что путь я избрал правильный: в сторону летней резиденции многовластных людей: Троцкого, Дзержинского, Каменева. Было какое-то очень странное старое имение, окруженное высокой каменной стеной, туда они приезжали отдыхать из Москвы, там жили и их семьи. А в стороне, совсем рядом, три крестьянских домика, из которых один был мне дружественен, в нем я и решил провести несколько дней, пока выяснится, почему нас преследуют и что нас ждет. Здесь искать уже конечно, не будут, – и правда, не искали.

По малой своей осторожности, выходя гулять в лес, встречался с дачниками и не совсем удачно: один раз – с сестрой Каменева, другой – с женой и сыном Троцкого; обе сановницы меня, кажется, знали, Каменева во всяком случае; она была раньше постоянной посетительницей нашей, лишь недавно ликвидированной Лавки писателей. Об арестах писателей и ученых говорила вся Москва, так что и здесь конечно, знали: однако для меня обе встречи прошли благополучно.

Но не вечно же жить в лесу? Из Москвы сообщили, что некоторые из арестованных уже выпущены, и всех высылают за границу. Высылка применялась впервые, – все же это лучше тюрьмы. За что берут и высылают самых мирных людей – неизвестно; но в то же время у нас гулял по Москве анекдот про анкету, которую должны были заполнять все граждане. В этой анкете был, будто бы, такой пункт:

«Были ли вы арестованы, и если нет, то почему?»

Коротко говоря – отправился и я на Москву, конечно – не домой, а в дружеский дом, в частную лечебницу, где меня записали больным. Делами арестованных и высылаемых ведал следователь ГПУ товарищ Решетов (тогда неизменно прибавляли к фамилиям слово «товарищ»). Рискнул ему телефонировать:

Товарищ Решетов?

Я. Кто спрашивает?

Такой-то. Правда ли, что вы меня разыскиваете?

Да-да...

Что же, приехать к вам?

Да, вы должны явиться.

А скажите, товарищ Решетов, вы меня не того, не задержите?

Строгим голосом:

Я не обязан, гражданин, отвечать на такие вопросы.

Да нет, вы меня не поняли! Я просто хочу знать, брать ли мне подушку, папиросы и прочее?

Немного повременил и грозным голосом ответил:

Можете не брать.

В Москве шел слух, что в командующих рядах нет полного согласия по части нашей высылки; называли тех, кто был за и кто был против. Плохо, что «за» был Троцкий.

Вероятно, позже, когда высылали его самого, он был против этого!

Таким образом полоса паники уже прошла, а многих из нас даже поздравляли: «Счастливые, за границу поедете!» И все же к зданию ГПУ, где я сидел дважды, и в «Корабле смерти», и в «Особом отделе», я подходил не без ощущения пустоты в груди. Но раньше меня туда привозили, теперь шел сам. И оказалось, что добровольно попасть в страшное здание не так просто!

Куда вы, товарищ, нельзя сюда!

Меня вызвали.

Предъявите пропуск!

Нет у меня пропуска, по телефону вызван.

Нельзя без пропуска, заворачивай.

Да мне к следователю.

Все-таки пропустили в канцелярию. Но и здесь с полчаса отказывали.

Вам зачем туда?

Скромно говорю:

Мне бы нужно арестоваться.

Без разрешения нельзя.

Как же мне быть? Исхлопочите разрешение.

Долго куда-то телефонировали, наконец, выдали бумажку – и молодой солдатик пропустил.

Здание огромное, найти нужного человека трудно; раньше меня и здесь водили, больше по вечерам, темными коридорами. Наконец добрался и столкнулся в большой комнате с десятком товарищей по несчастью, уже освобожденных и вызванных для писания каких-то протоколов. Все люди почтенные, на возрасте, неуместные в такой обстановке, не похожей на деловой кабинет.

Допрашивали нас в нескольких комнатах несколько следователей. За исключением умного Решетова, все эти следователи были малограмотны, самоуверенны и ни о ком из нас не имели никакого представления; какой-то там товарищ Бердяев, да товарищ Кизеветтер, да Новиков Михаил... Вы чем занимались? – Был ректором университета. – Вы что же, писатель? А чего вы пишете? – А вы, говорите, философ? А чем же занимаетесь? – Самый допрос был образцом канцелярской простоты и логики.

Собственно допрашивать нас было не о чем – ни в чем мы не обвинялись. Я спросил Решетова: «Собственно, в чем мы обвиняемся?» – Он ответил: «Оставьте, товарищ, это не важно! Ни к чему задавать пустые вопросы». Другой следователь подвинул мне бумажку:

Вот распишитесь тут, что вам объявлено о задержании.

Нет! Этого я не подпишу. Мне сказал по телефону Решетов, что подушку можно не брать!

Да вы только подпишите, а там увидите, я вам дам другой документ.

В другом документе просто сказано, что на основании моего допроса (которого еще не было) я присужден к высылке за границу на три года. И статья какая-то проставлена.

Да какого допроса? Вы еще не допрашивали!

Это, товарищ, потом, а то так мы не успеваем. Вам-то ведь все равно.

Затем третий «документ», в котором кратко сказано, что в случае согласия уехать на свой счет, освобождается с обязательством покинуть пределы РСФСР в пятидневный срок; в противном случае содержится в Особом отделе до высылки этапным порядком.

Вы как хотите уехать? Добровольно и на свой счет?

Я вообще никак не хочу.

Он изумился.

Ну как же это не хотеть за границу! А я вам советую добровольно, а то сидеть придется долго.

Спорить не приходится: согласился добровольно. Писали что-то еще. Все-таки в одной бумажке оказалось изложение нашей вины: «нежелание примириться и работать с советской властью».

Думаю, что по отношению к большинству это обвинение было неправильным и бессмысленным. Разве подчиниться не значит – примириться? Или разве кто-нибудь из этих людей науки и литературы думал тогда о заговоре против власти и борьбе с ней? Думали о количестве селедок в академическом пайке! Непримирение внутреннее? Но тогда почему из ста миллионов выслали только пятьдесят человек? Нежелание работать? Работали все, кто как умел и что мог; но желать работать с властью – для меня лично было достаточно опыта Комитета помощи голодающим, призванного властью для срочной совместной работы; это случайно не кончилось расстрелом.

Одним словом, – ехать, так ехать, раз требуется немедленно сделать это добровольно. В общем с нами поступили относительно вежливо, могло быть хуже. Лев Троцкий в интервью с иностранным корреспондентом выразился так: «Мы этих людей выслали потому, что расстрелять их не было повода, а терпеть было невозможно». Опять – без ручательства за точность фразы тогдашнего диктатора, позже высланного, хотя и были поводы его расстрелять.

Но легко сказать – ехать. А виза? А паспорт? А транспорт? А иностранная валюта?

Это тянулось больше месяца. Всесильное ГПУ оказалось бессильным помочь нашему «добровольному» выезду за пределы Родины. Германия отказала в вынужденных визах – но обещала немедленно предоставить их по нашей личной просьбе. И вот нам, высылаемым, было предложено сорганизовать деловую группу с председателем, канцелярией, делегатами. Собирались, заседали, обсуждали, действовали. С предупредительностью (иначе – как вышлешь?) был предоставлен автомобиль нашему представителю, по его заявлению выдавали бумаги и документы, меняли в банке рубли на иностранную валюту, заготовляли красные паспорта для высылаемых и сопровождающих их родных. Среди нас были люди со старыми связями в деловом мире, только они могли добиться отдельного вагона в Петербург, причем ГПУ просило прихватить его наблюдателя, для которого не оказалось проездного билета; наблюдателя устроили в соседнем вагоне. В Петербурге сняли отель, кое-как успели заарендовать все классные места на уходящем в Штеттин немецком пароходе. Все это было очень сложно, и советская машина по тем временам не была приспособлена к таким предприятиям. Боясь, что всю эту сложность заменят простой нашей «ликвидацией», мы торопились и ждали дня отъезда; а пока приходилось как-то жить, добывать съестные припасы, продавать свое имущество, чтобы было с чем приехать в Германию. Многие хлопотали, чтобы их оставили в РСФСР, но добились этого только единицы.

Я обязал себя описывать все это в «мягких тонах» – и исполняю. Но все же добавьте к этому, что люди разрушали свой быт, прощались со своими библиотеками, со всем, что долгие годы служило им для работы, без чего как-то и не мыслилось продолжение умственной деятельности, с кругом близких и единомышленников, с Россией. Для многих отъезд был настоящей трагедией, – никакая Европа их манить к себе не могла; вся их жизнь и работа были связаны с Россией связью единственной и нерушимой отдельно от цели существования. Все это в мягких тонах не выскажешь – и я пропускаю.

Но в менее «мягком тоне» я хочу вспомнить о последнем заседании Союза писателей за день-два до нашего отъезда. Значительная часть высылавшихся состояла в Союзе, четверо были членами правления. Конечно, наша высылка вызвала большое волнение и общее сочувствие, и, конечно, она вызвала также и малодушие – страх каждого за себя. Уезжавшие хлопотали по своим делам, и на очередное заседание из них явился только я, так как должен был быть председателем. Были мелкие дела – мы их скоро решили. На повестку ближайшего заседания поставили вопрос о замещении выбывших членов правления, в частности двух товарищей председателя (Н. Бердяева и меня; председатель, Б. Зайцев, был раньше отпущен за границу). Закрывая заседание правления, я думал: сейчас кто-нибудь встанет и предложит поблагодарить меня и поручить мне передать последний привет от правления отъезжающим! Пять лет общей работы, почти в неизменявшемся составе, всегда дружной и всегда независимой! Демонстраций не нужно, Союз должно беречь, – но так, на одну секунду, маленькая растроганность все-таки ужасно нужна и мне и, я думаю, всем! Страшного ничего нет – одна семья!

Затем мы встали, отодвинули стулья. Помню, что я встряхнул с рукава пепел папиросы. Потом кто-то протянул: «н-да!» Затем один или двое вышли, а за ними медленно вышел и я, ничего не услыхав вдогонку. В передней я поспешил первым надеть пальто. Впрочем, мы раньше прощались – у меня, у других, даже с застольными речами. Да и можно ли сомневаться в добрых чувствах старых друзей?

Я и не сомневаюсь. Я только вспоминаю об очень больной минуте жизни. Теперь я улыбаюсь, потому что в связь с этим несостоявшимся прощальным приветствием ставлю несостоявшуюся встречу нас эмигрантами, о которой расскажу дальше.

 

* * *

Вокзал, толпа провожающих – близких людей и бесстрашных знакомых. Чины ГПУ стараются быть незаметными. Высылка положительно почетная. Годом раньше, ссылая в Казанскую губернию, меня ночью, совсем больного, втискивали с конвоирами в насквозь промерзший вагон, забитый людскими тенями и вшами. Разница огромная! И правда – нашей судьбой интересуется Европа!

В Петербурге – гостиница «Интернационал», кажется, бывшая «Европейская», близ Казанского собора. На следующий день – пароходная пристань, тщательнейший обыск, – если возможно перешарить в огромном багаже семидесяти человек (считая членов семей); мы не в праве взять с собой ни единой записи и вообще ничего, не помеченного в утвержденном инвентаре. Здесь пришли проводить два петербургских писателя, также намеченные к высылке, но потом сумевшие остаться в России, – честь им и хвала за смелость. Море не спокойно, и у бедного Ю.И.Айхенвальда, ныне покойного, морская болезнь началась, еще на извозчичьей пролетке. До последней минуты ждем – не переменят ли власти решение, не уведут ли нас обратно. И, наконец, отплытие. До Кронштадта провожает агент, но мы его почти не видим. В нашем распоряжении весь первый класс и почти весь второй.

За шестнадцать лет перед этим, в 1906 г. я также отплывал в группе революционеров от берегов Финляндии. Отбытие парохода задержалось на шесть часов, и каждую минуту мы ждали, что нас задержат и высадят. Когда, наконец, за кормой зашумели волны, мы вышли на палубу и запели «Марсельезу». – Здесь мы отплыли в молчании, потому что петь было нечего: у нас не было своего гимна, и мы не были идейно сплоченной группой; просто советские граждане, отправлявшиеся путешествовать с паспортами, в которых на трех языках было помечено: «Высылается за пределы РСФСР». Взамен паспортов с нас взяли подписку: «В случае бегства с пути или возвращения подлежу высшей мере наказания». Нас высылали на три года (на больший срок «по закону» не полагалось); устно нам разъяснили: «т. е. навсегда».

Можно немало рассказать о нашей поездке, особенно о разнице настроений. Одни уезжали не то чтобы с удовольствием, а с ощущением наконец наступившего, хоть и вынужденного отдыха; другие увозили в душе отчаяние, предугадывая тяжкое будущее. Среди нас были люди старые, которые при всем оптимизме, не могли рассчитывать на возвращение: некоторые из них уже оказались правыми в своем опасении, как Ю.И.Айхенвальд, как недавно умерший в Праге редактор «Русских ведомостей» Вл.А.Розенберг.

С грошами в карманах мы ехали устраивать свою новую жизнь в Европе. Но еще больше нас беспокоило предстоявшее первое свидание с русскими эмигрантами, которые, конечно, торжественно встретят нас в Штеттине или Берлине, среди которых есть много близких по прежним связям, но теперь далеких по переживаниям и, конечно, чуждых по взглядам.

Об эмигрантах мы знали только то, что сообщалось газетами: что все они – интервентисты, озлобленные, мечтающие о возврате старого строя, ненавидящие новую Россию, не понимающие свершившегося. «Не примирившись с Советской властью», большинство из нас все же не только не были «контрреволюционерами», но и резко отрицали всякую «помощь Европы» и всякий возврат на ржавые рельсы. Я говорю «большинство», не проводя подсчета, который сейчас уже совершенно невозможен: люди изменились! Но я напомню о том, как, подъезжая к Германии, мы обсуждали возможности встречи и подготовляли наш осторожный ответ эмигрантам. Было устроено несколько заседаний, был выработан план речи, которой, никого не обижая, мы отграничивали себя от чуждой нам эмигрантской психологии и излагали наше политическое кредо, кредо высланных, но все же граждан, членов живой, а не похороненной России, некоторым образом патриотов.

Я помню, кому было поручено произнести ответную речь – но не назову имени; сейчас мне это кажется смешным и почти ужасным! Десять лет – достаточный срок, чтобы человек вывернулся наизнанку! Пусть рассказ мой до конца будет «мирным».

И вот Штеттин. Уже подъезжая, видим, что нас встречают. Оказалось, что встречают любезные и заботливые немцы, представители не помню сейчас какой организации. Значит, русские эмигранты готовят нам встречу в Берлине.

И вот Берлин. Произносить речи у вагона, в сутолоке, менее удобно, но мы, конечно, готовы. Нас встречают и здесь и опять немцы, заботливо приготовившие нам комнаты, предлагающие оказать всякую помощь, милые, распорядительные. Но только немцы, точно узнавшие, когда приедет наш поезд, сколько нас, в чем же мы будем иметь первую нужду.

Русских не было. Русская газета в Берлине не знала о нашем приезде. Заготовленная речь, точно задуманная и порученная отличному оратору, пропала даром! Мы уверяли себя, что очень рады, но, может быть, скрыли от себя некоторую обиду. Впрочем, хлопот было столько, что и радость, и обида скоро позабылись. Так же было со мной после памятного заседания правления Союза писателей.

Ну а потом началось то, что приходится называть «жизнью». Сначала оставались сплоченной группой «высланных граждан», затем рассеялись. Сначала «знали больше других», теперь знаем так же мало. Сначала были «люди особой психологии», затем в большинстве разместились по обязательным эмигрантским делениям. Что-то общее все же, кажется, осталось, но не в реальности, а в воспоминаниях. Некоторые сохранили свое «гражданство», другие перешли в подданство Нансена. Никто из нашей группы не вернулся и не был возвращен в Россию. «Три года» протянулись пока в десятилетье.

Вот и все, что припомнилось в «мирных тонах» в дни юбилея. У меня остались пароходные зарисовки И.Матусевича – добродушные карикатуры. Выбираю из них две: В.А.Розенберг с женой, Натальей Федоровной, и Ю.И.Айхенвальд, жалующийся А.А.Кизеветтеру на морскую качку. Розенберг похоронен в Праге, Айхенвальд в Берлине. Мир их праху!

 

Использованы фотографии и документы из книг: «Напишите мне в альбом...», Беседы с Н.Б.Сологуб в Бюсси-ан-от, Москва, Русский путь, 2004; «Высылка вместо расстрела. Депортация интеллигенции в документах ВЧК-ГПУ. 1921-1923», Москва, «Русский путь», 2005; издание к выставке «Русский Берлин 1918-1941» в Государственном Историческом музее 13-27 мая 2002г.

 


Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская
24 октября 2012

Дорогие друзья!

Приносим свои извинения в связи с задержкой публикаций на сайте в связи с техническим сбоем.

Мы делаем всё возможное!

15 марта 2010

15 марта пришла весть горькая и страшная — не стало Татьяны Владимировны Загорской, изумительного художника-дизайнера, отличавшегося безукоризненным вкусом, любовью к своему делу, высоким профессионализмом.

На протяжении долгих лет Татьяна Владимировна делала журнал «Страстной бульвар, 10» и делала его с таким пониманием, с таким тонким знанием специфики этого издания, с такой щедрой изобретательностью, что номер от номера становился все более строгим, изящным, привлекательным.

В сентябре 2009 года Татьяна Владимировна перенесла тяжелую операцию и вынуждена была отказаться от работы над «Страстным бульваром», но у нее оставалось еще ее любимое детище — журнал «Иные берега», который она придумала от первой до последней страницы и наполнила его своей высокой культурой, своим щедрым и светлым даром. Каждый читатель журнала отмечал его неповторимое художественное содержание, его стиль и изысканность.

Без Татьяны Владимировны очень трудно представить себе нашу работу, она навсегда останется не только в наших сердцах, но и на страницах журнала, который Татьяна Загорская делала до последнего дня с любовью и надеждой на то, что впереди у нас общее и большое будущее...

Вечная ей память и наша любовь!

25 декабря 2009

Дорогие друзья!
С наступающим Новым Годом и Рождеством!
Позвольте пожелать вам, мои дорогие коллеги, здоровья и благополучия! Радости, которое всегда приносит вдохновенное творчество!
Мы сильны, потому что мы вместе, потому что наше театральное товарищество основано на вере друг в друга. Давайте никогда не терять этой веры, веры в себя и в свое будущее.
Для всех нас наступающий 2010 год — это год особенный, это год А. П. Чехова. И, как говорила чеховская героиня, мы будем жить, будем много трудиться, и мы будем счастливы в своем служении Театру, нашему прекрасному Союзу.
Будьте счастливы, мои родные, с Новым Годом!
Искренне Ваш, Александр Калягин

***
Праздничный бонус:
Новый год в картинке
Главные проекты-2010 в картинке
Сборник Юбилеи-2010 в формате PDF

27 октября 2008

Дорогие друзья, теперь на нашем сайте опубликованы все номера журнала!
К сожалению, архивные выпуски доступны только в формате PDF. Но мы
надеемся, что этот факт не умалит в ваших глазах ценности самих
текстов. Ссылку на PDF-файл вы найдете в Слове редактора, предваряющем
каждый номер. Приятного и полезного вам чтения!