Личный враг Бонапарта

Личный враг Бонапарта

 

«Толпою тесною художник поместил

Сюда начальников народных наших сил,

Покрытых славою чудесного похода

И вечной памятью двенадцатого года.

Нередко медленно меж ими я брожу…

………………….Но в сей толпе суровой

Один меня влечет всех больше…»

 

А.Пушкин. «Полководец», 1835 г.

 

 

 

Наверное, многие вспомнят в год 200-летия нашествия «двунадесяти язык», отступления русских армий, великого дня Бородина, пожара Москвы, бегства и погибели захватчиков – это, пронизанное печальной итоговой мыслью о несовершенствах человеческой природы, стихотворение Пушкина… Начав его панорамно – с общей картины совершенно особенной «палаты в чертогах» русского царя – знаменитой портретной Военной галереи Зимнего дворца, расписанной «свободной и широкой кистью» Джорджа Доу, в который раз стремительно обозрев знакомые ему лики, сам уподобившись при этом «быстроокому» художнику – поэт выделяет один портрет. Один лик. Одну судьбу. Размышляет о судьбе Барклая де Толли, только в одном «звуке чуждом» имени которого было заложено его несчастье. В гневном восклицании поэта о слепоте и несправедливости людского суда над талантливым полководцем – не только присущая Пушкину горячая жажда восстановить историческую справедливость. Конечно, он безошибочно выбирает героя и по чувству личной боли: ведь здесь, за год с небольшим до трагической гибели, поэт невольно говорит нам о подоплеке своей нарастающей личной и общественной драмы…

Но если отвлечься от этой точности пушкинского прицела, то можно заметить, что среди портретов боевых генералов 1812 года перед взором великого поэта неоднократно проходил облик еще одного иностранца, с не менее громким, известным России и всей Европе именем, в котором также слышался чуждый звук для русского уха. И судьба этого человека тоже была невероятна. А по сравнению с судьбой Барклая, пожалуй, более удивительна, если даже не фантастична. Ведь ни один из тех, чьи портреты были написаны Доу, в том числе такие знакомцы Пушкина, как встретившие грудью врага Н.Раевский, Денис Давыдов, Ермолов не имели случая общаться с Наполеоном Бонапартом и близко знать его. Сражаясь за Отечество в 1812-м, освобождая Европу в 1813-14-м годах, они выполняли свой воинский долг, но не сводили при этом личных счетов с императором французов.

Совсем по-другому выглядели отношения с Наполеоном русского генерала К. А.Поццо-ди-Борго. Дух этих отношений, наверное, вполне мог бы быть отражен, к примеру, в пушкинских «Маленьких трагедиях», посвященных анализу различных человеческих страстей. И здесь, после любовной страсти Дон Гуана, темы Скупости и Зависти была бы еще одна ведущая тема, еще одна страсть. Ею стала бы неутомимая, неостывающая страсть Мести.

Сразу надо признать, что наиболее проникновенное и глубокое изображение Поццо, отразившее его характер и судьбу, принадлежит кисти не Доу, а более крупного, истинно великого портретиста Карла Брюллова. Уж оно бы не прошло мимо внимания Пушкина, бывшего поклонником брюлловского искусства! И оказался этот портрет не в стенах бывшего царского дворца, а после разных его перемещений (от единственного наследника персонажа портрета – его племянника, герцога Шарля-Жерома Поццо – был передан в 1870-х годах через посредство сына бывшего российского канцлера К.В.Нессельроде в Московский главный архив Министерства иностранных дел) – он по воле обстоятельств появился в одном из залов Государственного художественного музея в Саратове. И так сложилось, что когда-то часто бывший перед моими глазами портрет этот и теперь, спустя несколько десятков лет, как выражались в старину, тревожит мое воображение. Но чтобы объяснить, почему его образ, говоря пушкинскими словами, «меня влечет всех больше» – необходимо перейти к рассказу.

 

* * *

 

Жан-Жак Руссо однажды заметил, что Корсика удивляет мир... Приведя эту фразу в заключение биографической книги о Поццо-ди-Борго (изданной в Париже в 1870 году и в России не переведенной), виконт А. Маджиолло подхватывает и объясняет мысль Руссо: в начале второй половины XVIII века, «в одну и ту же эпоху», с острова Корсика «вышли два человека, один из которых нес войну и победил Европу, а другой [делал] все, чтобы восстановить и сохранить мир». Разумеется, первый был революционером и разрушителем, второй – реакционером и консерватором. И поскольку Европа и мир в целом пошли путем революций и войн, имя первого корсиканца «Наполеон Бонапарт», прогремев, осталось в ореоле почета. Имя второго – подернулось мглой, потускнело и плотно закрылось в наши дни почти что полным забвением.

Советская историческая наука, даже в лучших своих образцах, никак не могла жаловать «контрреволюционера». Так, в книге А.З.Манфреда о Наполеоне на фоне романтически горячей, более обаятельной (по описанию) личности молодого лейтенанта Буонапарте – черной, зловещей, преследующей его до погибели тенью — изредка проходит и тема Поццо. Но тут поражает сгущение только одних отрицательных эпитетов: «лукавый, вероломный, изворотливый», «злобный», «честолюбивый», «мстительный» — и это только на одной странице! Далее — опять: «умный, злой, изворотливый», способный «с обворожительной улыбкой на устах преподнести бокал с отравой». Хотя автор не мог не признать, что подобные качества были в принципе порождением общих и для Наполеона, и для Поццо природных черт: типичного «корсиканского лукавства», склонности к «политической маскировке», «скрытым формам борьбы» и – именно с улыбкой на устах – «заверением в добрых чувствах»...

Карло-Андреа (Шарль Андре) Поццо-ди-Борго происходил из древнего и знатного корсиканского рода. Уже с 1582 года его предки фигурировали среди тех знатных фамилий, из коих избирался «совет шести», формировавший магистрат острова Корсика. Все Поццо-ди-Борго славились как ораторы. Торжественные старинные стихи воспевают одного из них – Паскуале. И первый же эпитет в череде других славит его красноречие («Раsqual Роzzо di Вогgо l`е1оquente...»).

О людях из этого рода в поэме (она датирована 1602 годом) говорится, что они всегда – либо самые преданные друзья, либо – мощные противники. Как увидим, эти наследственные черты окажутся определяющими и в натуре героя нашего повествования.

Родился он 8 марта 1768 года в Алате под Аяччо (хотя в ряде источников датой рождения называют 1764 год). Его отец Жером (Джузеппе) не однажды избирался депутатом Корсики вместе с Шарлем Бонапартом (Карло Буонапарте). Два семейных клана – Буонапарте и Поццо-ди-Борго были самыми влиятельными на острове и дружили семьями... Разумеется, юный Карло-Андреа, сын Жерома, сблизился с сыновьями отцовского приятеля. Спустя полвека, в 1838 году, он вспомнит: «Молодые Бонапарты и я были приблизительно одного возраста. (Наполеон родился в Аяччо 15 августа 1769-го. – К. Ш.) Наше воспитание – обычное воспитание, особенно в кантоне, где мы жили. Мои личные отношения с двумя братьями несколько разнились. Жозеф был более кроткого нрава и не без вежливости. У Наполеона было больше живости в действиях и манерах. Но тем не менее с ним надо было всегда считаться даже в самых маленьких делах... Наполеон и я, мы беседовали о себе, о том, чего мы должны добиться. В наших головах разгорались мечты, но его мечты были более честолюбивы». Приятели и даже друзья юности, они учились в одной военной школе, куда их определили по настоянию их общего доброжелателя графа Марбефа. И кто бы мог тогда сказать, что вскоре дети друживших отцов, товарищи по учебе станут не просто политическими противниками, но смертельными врагами?..

Надо вспомнить, что Корсика за три месяца до рождения Наполеона (Поццо же тогда не исполнилось и года от роду) была завоевана Францией, но идея национальной независимости продолжала кипеть в корсиканской крови, и знаменем этой идеи стал опытный генерал Паскуале ди Паоли. Бонапарты поначалу тоже примкнули к «партии Паоли», но честолюбие Наполеона было задето холодным отношением к нему его кумира. Двадцатилетний же Поццо из бедного, но знатного рода, сделавший успешную карьеру адвоката, был произведен корсиканским дворянством в секретари, составлял важные записки для отсылки их в Париж, в Генеральные Штаты, дважды ездил туда представителем Корсики. Так что, если уточнять описанную А. 3. Манфредом ситуацию, зависть и острое чувство соперничества первым должны были пронзить юного Наполеона... Всего-навсего поручик французской армии, он исподволь, жгуче следил за тем, как Поццо избирается депутатом Законодательного собрания, позже занимает важный пост генерального прокурора Корсики. Просто государственные таланты Поццо явно лежали в другой сфере: в юридической, законодательной, дипломатической, он явно не обладал военным гением и молниеносностью решений, отличавших его необыкновенного сотоварища и земляка, сделавшего свою ставку на революционную Францию...

Дальше драма двух разошедшихся судеб. Одно за другим последовало внезапное обнаружение их скрытых, но непримиримых идейных ориентаций. Сначала в бумагах арестованного короля Людовика XVI найдут свидетельства о тайном роялизме Поццо-ди-Борго. Тот поспешно вернется на остров, где станет паолистом «номер один» и открыто бросит вызов тирании якобинцев. 8 мая 1793 года Национальный Конвент объявит Паоли и Поццо вне закона как предателей Республики. Затем полиция «паолистов» перехватит письма одного из братьев Наполеона – Люсьена, из которых станет ясно, что донос в Конвент исходил из дома Бонапартов. Взрыв негодования был так страшен, что Наполеон (отец его давно умер) тайком бежит из Аяччо, в дороге был схвачен, заключен и бежал ночью через окно, успев предупредить мать, чтобы она немедленно с другими детьми покинула родину. Она успевает: «через несколько часов после ее бегства дом Бонапартов в Аяччо на страда Малерба был разнесен в щепки сторонниками Паоли».

Вскоре Паоли и Поццо, тоже бежавшие в горы от преследователей, возвращаются к рулю родного корабля как победившие вожди национального движения. Они призывают на помощь Англию и подписывают конституцию независимой Корсики. (Позднее хозяйка парижского салона мадам де Буань заметит, что «в это время речь шла не об английской или французской партии в сердце Поццо, но только о том, чтобы не служить Бонапарту. На смену близкой юношеской связи пришла основанная на амбициях ненависть. Он думал тогда только о том, чтобы господствовать на острове, и они открыли для себя, что могут добиться успеха, только победив один другого».) Поццо-ди-Борго избирается председателем старинной консульты – Государственного совета.

Мог ли простить, забыть такое унижение и свое первое поражение теперь уже капитан Наполеон Бонапарт? Однако над ним тут же загорается собственная звезда. В том же бурном 1793 году его ждет и первая легендарная победа: Тулон! Вскоре он становится героическим символом всех побед французской революции и – шире – великого буржуазного переворота в Европе. Уже на третий год, в 1796 году, он заставляет Поццо испытать то, что перенес сам. Воспользовавшись тем, что Англия отозвала от берегов Корсики свой флот, Бонапарт «с грозой военной» при помощи войска генерала Джентили приходит на родной остров, французы овладевают им. Теперь уже Поццо-ди-Борго навсегда теряет родину и стремительно бежит, сперва в Лондон... Только в эту пору, очевидно, и вспыхивает его ответная ненависть к Наполеону. С началом «наполеоновской легенды» началась и долгая скитальческая жизнь Поццо по дворам Европы. Он, бывший правителем на своей родине, становится слугой европейских правителей и вечным изгнанником, вставшим поперек «силе вещей» своего века... Наполеон для него не просто живой антипод, но – конкретное воплощение «мирового зла». Для генерала же Бонапарта, а потом императора Франции Наполеона I К.А.Поццо-ди-Борго – виновник унижения его родительского дома, не в такой даже степени опасный политический противник, а гораздо хуже: он – личный враг. Начинается время «охоты» двух корсиканцев друг за другом, чисто по-корсикански названной современниками «Великой вендеттой»...

 

Нам пришлось так подробно остановиться на завязке, «прологе» этой судьбы, интригующей своим «наполеоновским контрапунктом», прежде всего потому, что именно он впоследствии неизменно притягивал к Поццо-ди-Борго жадный людской интерес. Так, в своих знаменитых «Записках» пушкинский приятель Ф.Ф.Вигель, упомянув о близости молодого Поццо к Наполеону и о личной вражде с ним, признается: «Это одно уже должно было меня заставить пожелать его увидеть», — и напрашивается к Поццо на прием. Но и вся последующая деятельность Поццо, принесшая ему европейскую известность, тоже притягивала!..

Перечислим ее главные вехи, начиная с «кровной мести», той самой «Великой вендетты», когда Поццо не упускал случая сходиться с Бонапартом под враждебными ему знаменами.

В 1799 году – через год после миссии в Вену, где он содействовал созданию антифранцузской коалиции – Поццо сопровождает Суворова в его Итальянском походе. После тщетных попыток устроиться при венском дворе просится на русскую службу. В начале 1805 года причислен к ведомству Коллегии иностранных дел с чином статского советника, воинское звание — полковник. Выполняет особые поручения Александра I, требующие большого дипломатического искусства.

В 1807 году Поццо-ди-Борго можно видеть на борту русского флагманского корабля под адмиральским флагом Сенявина во время боя в Средиземном море при Монтезанто. Но в этом же году – Тильзитский мир: «узурпатор» Наполеон I обнимается на Неманском плоту с «братом Александром». Поццо спасается бегством, боясь своей выдачи. Он промчится проторенной дорогой: сначала в Вену, затем – в Лондон, потому что Наполеон действительно потребовал у венского двора его головы.

Грянул 1812 год: в декабре царь Александр вновь призывает его. Он возвращается, показывает себя храбрым воином в ряде сражений с французами. В 1813 году, находясь при Северной армии, участвует в сражениях под Гросс-Беереном и Денневицем. За участие в «Битве народов» под Лейпцигом получает орден Св. Анны I степени. А как дипломат вновь искусно выполняет сложные поручения (так, после неудачной для союзников битвы при Бауцене дважды посылается к Бернадотту, убеждает его примкнуть к коалиции, заодно решает будущий вопрос шведского престолонаследия). Сохранилась переписка Поццо с Александром I, свидетельствующая о неограниченном доверии царя. После падения Парижа в 1814 году Поццо назначается посланником России во Франции, производится в генерал-майоры. (В том же году он будет пожалован в генерал-адъютанты российского императора.)

Но «школьный товарищ» Поццо сотворяет новое легендарное действо: бежит из ссылки, идет на Париж и берет его! В период «ста дней» Поццо-ди-Борго в самой гуще событий: он не только находится при особе короля Людовика XVIII (в Брюсселе и Генте), но и принимает участие в решающей битве при Ватерлоо: за храбрость в бою, в котором был ранен, награжден орденом Св. Георгия 4-й степени. Его заклятый враг повержен, он – на далекой Святой Елене. Поццо – в течение двадцати лет представляет Россию во Франции! И как представляет: король не принимает решений без учета мнения русского царя (барон Бургоэн, французский посланник, говоря о «положении, которое занимает в Париже генерал Поццо-ди-Борго», признается: «он – как бы опорная точка всему парижскому дипломатическому корпусу»). Не удивительно, что, стремясь укрепить мир внутри самой Франции, Поццо ревностно помогает ее премьер-министру герцогу Арману Эммануэлю дю Плесси Ришелье – тому самому, вернувшемуся на родину, легендарному градоначальнику Одессы, память о котором была особенно жива в одесский период Пушкина и трепетно сохранялась одесситами, любившими своего «Дюка», чья несбывшаяся мечта на старости лет вернуться в Одессу оказалась увековечена в знаменитой бронзовой статуе, обращенной к морю.

Прославленный, изощренный дипломат Поццо-ди-Борго по-отечески заботился о новых «кадрах» российской дипломатической миссии в Париже. Вспоминая его приветливость и доброту, Д.Н.Свербеев пишет о Поццо, которого на русский лад обычно именовали «Карлом Осиповичем»: «Я стоял перед ним, как перед образом свечка… Посол сел в кресло, мы же все стояли…» И далее: «Посол всегда особенно внимателен к молодым чиновникам других наших миссий, заезжим на время в Париж, и заботится о том, чтобы они в этом омуте не слишком портились…»

Само имя «дипломатического маршала Европы» стало таким нарицательным, что в одном из своих писем в августе 1838 года друг Пушкина князь П.А.Вяземский со смехом писал о некоем приезжем в Берлин русском господине, который все рвался представиться «Поццу-де-Боргу». – «Да он в Париже, отвечают ему. – Нет, я говорю о здешнем Поцце-ди-Борге – дело в том, что он полагал, что все наши послы и посланники именуются Поццо-ди-Борго».

Любимая идея Поццо: нерушимый русско-французский союз. В январе 1826 года он четко сформулирует это в письме к канцлеру К.В.Нессельроде: «Сила и природа вещей влекут Францию к России. Их союз изолирует Англию и делает для нее невозможным образовать континентальные союзы».

Но основная незыблемая его идея: создание такого послевоенного мирового порядка, который не позволил бы повторять кровавые ужасы якобинского террора, приводящего к власти тирана, мечтающего о мировом же господстве. Естественно, что Поццо – один из активнейших деятелей Священного союза начиная с Аахенского конгресса 1818 года. Легитимист, «реакционер», это он был инициатором второй – после «ста дней» – реставрации Бурбонов, на конгрессе в Тропау (1820) отрицательно отозвался о предоставлении конституции Неаполитанскому королевству, в 1822 году в Вероне дает советы, как подавить революцию в Испании. Он сам выполняет чрезвычайные миссии в Неаполь и Мадрид, останавливает и меняет ход событий, создает на местах новые министерства. Все это объясняет полученное им прозвище: «Дипломатический маршал Европы».

Фактически руководитель русской внешней политики на Западе, он славится как теоретик и практик, но более всего – как носитель огромного дара предчувствия, предсказания будущего хода событий. Один из министров Соединенных Американских штатов выразился по этому поводу осторожно: «Поццо-ди-Борго всегда живет на 6 месяцев вперед». Но Поццо, как мы еще увидим, глядел значительно дальше. С ним можно было не всегда соглашаться, но прислушиваться к нему просто необходимо! Русский канцлер Нессельроде восхищенно пишет о нем царю. Австрийский канцлер Меттерних люто его ненавидит. («Два лица особенно приводили его в негодование, — пишет о Меттернихе Вел. кн. Николай Михайлович, — то были Каподистрия и Поццо-ди-Борго». Грек и корсиканец! «Оба на русской службе, но понимавшие лучше коренных русских действительные интересы России»).

О донесениях Поццо, глубоких, ясных и тонких, говорили: «Нельзя и представить, чтобы современная дипломатия могла произвести что-либо столь совершенное». Суждения Поццо были точными, прямыми, недаром же он утверждал: «Дипломаты, прибегнувшие к хитрости, обыкновенно сами попадают в сети, которые расставляют для других». Когда в 1825 году пришли ответы на запрос послов по восточному вопросу, депеша Поццо-ди-Борго блистала среди них как бриллиант. Граф Егор Ковалевский в связи с этим дал Поццо следующую колоритную оценку: «Как сокол, спущенный наконец с руки охотника, он понесся прямо и неудержимо к цели; с высоты, недосягаемой для других, окинул он поле действия и, указывая на врагов, поражал их пером своим».

После прочтения одной из таких «записок» Поццо-ди-Борго взошедший на престол Николай I возводит его в графское достоинство. В 1829 году Поццо становится генералом от инфантерии. Позже он станет и французским графом, получит титул пэра Франции. В 1830 году в Париже в его честь была выбита медаль. Казалось бы, его жгучее честолюбие могло получить полное удовлетворение. Но был ли он счастлив, и разве не оправдались в том же 1830-м его мрачные прогнозы? В июле Францию сотрясла новая революция, русский царь велел «седлать коней». Огромным усилием воли и ума Поццо-ди-Борго предотвратил намечавшееся новое кровопролитие. «Мир» устоял: через четыре месяца Николай, недавно стучавший кулаком по столу («Никогда, никогда не могу я признать того, что случилось во Франции»), под напором Поццо признал власть Луи-Филиппа. Об этой заслуге Поццо Ф.Ф.Вигель отзовется так: «кажется, само Небо посылало... некоторых людей, каковы Карамзин, Поццо-ди-Борго, чтобы препятствовать исполнению дурного умысла, коего последствия могли бы стать ужасны...». Об этом же читаем в воспоминаниях еще одного современника. Говоря о клевете, толках завистников, судачивших, что Поццо не теряется в играх на парижской бирже, наживая большое состояние, Д.Н.Свербеев парирует: «Как бы то ни было, русский дипломат-корсиканец, отчасти способствовавший конечному низвержению Наполеона, оказал великую России услугу, убедив императора Николая в начале революции 1830 года не объявлять войны французам».

Как мы помним, Ф.Ф.Вигель напросился в эту пору на прием к Поццо. Обычно весьма колкий в суждениях, Вигель оставил нам восторженный отклик о своем парижском визите в отель, где жил Поццо. За обедом присутствовало несколько сановников, важных российских персон. «Как солнце сиял между ними Поццо, ярко озаряя все их ничтожество... Разговор был общий... но даже слово здравствуй в устах такого человека, как Поццо, становится умнее». «Его разговор, – свидетельствует и племянница Поццо, – был подлинный фейерверк, блиставший остроумными словами. Его поэтические картины и зарисовки вас очаровывали... В выражении своих мыслей он соединял богатство и проникновенность итальянские с французской ясностью и точностью. Все, кто его слушал, были охвачены непередаваемым обаянием». Недаром мнения, суждения Поццо-ди-Борго передавались из уст в уста.

Пушкин увековечил одну из характерных острот Поццо-ди-Борго, сделав его персонажем своих Table Talk (застольных разговоров) наряду с Потемкиным, Суворовым, Румянцевым, Петром Великим, Денисом Давыдовым и другими. Эти одиннадцать записанных поэтом кратких сюжетов из недавней истории, по тогдашнему выражению «анекдотов», начинаются именно с записи о графе Поццо-ди-Борго. Запись эта, по мнению одного авторитетного исследователя, сделана не позднее 8 октября 1835 года, вероятнее всего, со слов дипломата князя П.Б.Козловского, вернувшегося в это время из-за границы и подружившегося с Пушкиным в конце его жизни.

Если в большинстве других записанных Пушкиным анекдотов преобладают занимательные осколки старого исторического и литературного быта, то запись о Поццо, положившая почин записям такого рода, носит совершенно особый характер. Она представляла для Пушкина самый глубокий, актуально-политический интерес и была связана с попыткой Поццо-ди-Борго противодействовать предоставлению Польше конституции как «великой ошибке». Пушкин привел в оригинале на французском заочный и любезно-колкий обмен мнениями между Александром I и дипломатом: «Посредником в диалоге был известный князь Козловский, которому царь сказал: «Граф Поццо умнее меня, признаю это. Но что я хорошо знаю, так это то, что я совестливее его. И вы можете это ему сказать». Далее Пушкин весело записал: «Козловский не преминул. Поццо отвечал: «Это возможно, но в этом случае я говорил не как исповедник». Конечно, Пушкина потешили уверенные слова царя о его «совестливости» и импонировала изысканная дерзость ответа Поццо-ди-Борго. Это донесенное до нас Пушкиным mot Поццо-ди-Борго, дополняя другие свидетельства современников, подтверждает, что написанный Доу и Брюлловым корсиканец и русский генерал 1812 года мог даже на самом высоком уровне общения, в делах самой высокой политики спокойно – пусть под флером шутливого цинизма – обнажать свою натуру твердого, неуступчивого прагматика.

Итак, необыкновенно чутко понимая то, что мы сегодня называем «геополитикой», хорошо зная незримые пружины европейской действительности, Поццо предсказал грядущее восстание Варшавы и революцию во Франции. Но он глядел и дальше – сквозь десятилетия. Еще в 1832 году (более чем за 20 лет!) он вычислил даже события будущей Крымской войны. Пророчески предсказал союз Франции и Англии, чтобы парализовать влияние России на турецкие дела. Говорил о возможном появлении в Черном море английского флота. И указал в своих депешах на необходимость укрепления Севастополя: «Если когда-нибудь Англия вступит в борьбу с нами, то она поведет на этот пункт свое нападение, как только сочтет его возможным». К сожалению, Николай I не разделял этих опасений Поццо, и его предсказания не были взяты на вооружение. Хотя подлинник его записки о внутренней и внешней политике Англии Император оставил себе на хранение, велев снять копии с нее для Наследника и архива Министерства иностранных дел. Другие суждения Поццо по бельгийско-голландскому, восточному, греческому вопросам, по словам Нессельроде, казались Императору написанными «как бы по его диктовке». Царь велел передать, что изложенные Поццо-ди-Борго мысли служат «новым доказательством того высокого превосходства таланта и той высокой силы характера, с которым он всегда защищал права и честь России».

 

Можно ли после всего рассказанного удивляться, что, кроме портрета в дворцовой Военной галерее 1812 года, до нас дошло еще немало изображений нашего героя? Европейская слава Поццо-ди-Борго не могла не найти отражение в богатой иконографии. Его облик запечатлели художники разных стран: Англии, Франции, России. В Подробном словаре русских гравированных портретов Д.А.Ровинского (1888 г. Т.II) в справке о Поццо указано: «Он оставил на память о себе два отличных портрета, гравированные Гарнье и Луптоном». Две гравюры Ф.Гарнье были выполнены с портретов работы француза Ф.Жерара. Гравюра Т.Луптона делалась с портрета английского мастера Дж.Гейтера, написанного в 1825 году. Д.Ровинский упоминает еще гелиогравюру и офорт с работ неизвестных мастеров.

На портрете кисти Гейтера Поццо изображен в рост, сидящим в креслах в своем кабинете. Слева за спущенной драпировкой торжественно приоткрывается грозовое небо и часть архитектурного пейзажа. Глобус, большая карта России, огромная ваза с надписью «Александр», письмо в правой руке Поццо, свиток, развернутый на столе, шпага в углу – таков парадный антураж портрета. Он выделяется среди прочих своей тяжелой и холодной репрезентативностью. Известно, что таким же парадным изображением в полный рост был и один из портретов кисти Ф.Жерара, увиденный в его мастерской в 1826 году А.И.Тургеневым и принадлежащий сейчас музею Версаля.

Более ранним живописным портретом была работа Ж.-Б.Изабе, воспроизведенная в книгах историка, Великого князя Николая Михайловича. Показательно обращение Поццо именно к Ф.Жерару и Ж.-Б.Изабе, самым знаменитым в ту пору исполнителям заказов французской аристократии, выученикам Жака Луи Давида. Даже здесь Поццо идет по следам Бонапарта, придворными портретистами которого были оба художника! На овальной миниатюре Изабе – Поццо еще молод. Характерен его быстрый взгляд вбок, черты смуглого продолговатого лица еще не обрели того смягчающего благородства, которое будет характерно для Поццо в старости. На эполетах – вензель Александра I. Написанный, очевидно, в первые же годы реставрации Бурбонов, портрет отмечен обычной для Изабе гладкостью фактуры, лощеным изяществом и, бесспорно, большим сходством.

Кроме профиля Поццо, отчеканенного, как уже говорилось, в 1830 году на парижской медали в его честь, имеются еще две зарисовки с натуры, сделанные в 1833 году известным российским рисовальщиком князем Г.Гагариным и находившиеся в собрании Государственного Русского музея.

Все перечисленные изображения знаменитого воина и дипломата (эти две его ипостаси были отражены в девизе на графском гербе Поццо: «Virtute et consilio») в принципе совершенно отличаются от двух его портретов работы Доу и Брюллова. Их хочется сравнить друг с другом! И не только потому, что они сближаются и размером, и стереотипом заказного парадного портрета, но и созвучием композиции. Почти тот же поворот фигуры и головы, изображение чуть ниже погрудного. Тот же мундир с орденами, за исключением одной большой звезды и знака двадцатипятилетней выслуги. Но, как это и бывает, именно впечатление внешнего сходства двух портретов сильнее подчеркивает их неравноценность в живописном и психологическом отношении.

Портрет Поццо слабее таких шедевров Военной галереи как портреты Сухтелена или Ланжерона. Продолживший своим блистательно-поверхностным творчеством «английскую художественную экспансию», начатую его учителем Лауренсом, Доу не блещет здесь лучшими чертами своего искусства. В его несколько шаблонных работах видна чисто механическая последовательность письма, когда он мастеровито проходит по намеченной «заготовке». Настоящей, изначальной «лепки» сугубо индивидуальных черт, создания выразительной живописной фактуры в заглаженном портрете Поццо работы Д.Доу нет. Сравнивая этот портрет с работой К.П.Брюллова, невольно вспоминаешь замечание И.Э.Грабаря: «Все же, что писали современные Брюллову западные портретисты, в том числе и англичанин Дау... стояло вне всякого сравнения ниже, как по блеску письма, так главным образом по той красоте и настоящему артистическому темпераменту, который сквозит в каждом мазке...»

Что говорить, брюлловский портрет – это лучшее изображение героя рассказа! Именно о таких полотнах, полных чужой, давно ушедшей, загадочно-молчаливой жизни, отзывались современники и друзья Брюллова: «…Вас проймет дрожь… Это не краски, а тело, глаза смотрят на вас; уста готовы заговорить, и весь человек как бы торжествует свое возрождение».

Фигура Поццо-ди-Борго четким силуэтом выделяется на темном зеленовато-сером фоне. Черный цвет генеральского мундира, золотое шитье воротника, эполеты и орденские знаки создают общее впечатление парадного великолепия. Выразительно несколько удлиненное, южного типа лицо дипломата с живыми, не уставшими наблюдать карими глазами. Хотя позировал К. П. Брюллову почти семидесятилетний человек...

Бόльшую глубину брюлловского решения образа Поццо отражает даже, казалось бы, незначительное различие в композиционном построении портрета. «Треугольник» головы и плеч с эполетами сдвинут несколько влево. Это достигнуто поворотом модели на три четверти, едва уловимым наклоном головы и, наконец, намеченным движением левой руки, срезанной краем холста. Вдобавок развернутость и устремленность фигуры влево сочетается с направленным вправо, на зрителя, взглядом Поццо. Отсутствие примитивной симметрии, характерной для портрета Доу, делает брюлловский образ несравненно более внутренне подвижным, хотя он и кажется «скованным» любезно-спокойной позой.

Культивирующий технику старых мастеров, Брюллов пишет Поццо-ди-Борго в обычной своей манере, используя теплый охристый подмалевок, который на местах, отведенных фону, пройден сначала зеленоватым, а затем темно-серым, пропускающим на свету холодновато-зеленые тона...

Непроницаемая холодность фона, так же как и плотная гладкая живопись мундира, в какой-то мере отвечают «непроницаемости» создаваемого характера.

Колористический строй четок и упорядочен. В целом он отмечен уравновешиванием темных и светлых масс: углубленный темный фон в верхней части холста сочетается с сединой головы Поццо, а черный цвет генеральского мундира в нижней части пишется на более высветленном (и, следовательно, более зеленоватом) фоне. Это способствует созданию почти чеканного абриса фигуры, вокруг которой как бы возникает своеобразное свечение...

Великолепие парадного мундира определяет общий нарядный колорит портрета, построенный на перекличке черного и красного, желтого, белого и синего. Доминирующий черный цвет находит свои отголоски в глубокой черноте фуляра, полосках на георгиевской ленте. Розоватый цвет лица Поццо словно отражает красный тон воротника, петлиц и ленты ордена Золотого руна. Темно-красным отсветом теплится овальный центр Георгиевского креста. (А рядом с ним – скромная серебряная медаль участника Отечественной войны 1812 года).

На груди Поццо – высшие награды России, Австрии, Пруссии (награды трех государств, за коалицию которых против Англии и Франции ратовал Поццо), а также – сардинские, неаполитанские и португальские ордена. Среди этих наград – высший военный прусский орден Черного орла, вручаемый за личное мужество на поле боя. Испанский же орден Золотого руна получен, вероятно, во время дипломатической миссии Поццо в Испанию. Рельефное письмо орденов отличается быстрой и точной работой. Тонкие лессировочные тени поверх точечно положенных белил передают игру алмазных граней. Светлые лессировочные «движки» дают эффект переливов голубого муара в ленте ордена Андрея Первозванного. Чистая светлая охра горит в золоте эполет, в золотых листьях шитья воротника... Красивы празднично-контрастные сочетания разных тонов – вроде контраста красного канта воротника с черным бархатным фуляром, мягко обнимающим шею, и серебряных звезд с черным мундиром. Очень хороша живопись головы и лица.

Достаточно сложна и психологическая характеристика модели. Любезный и остроумный Поццо изображен как человек, умеющий искусно выдерживать дистанцию между собой и другими людьми. От него еще веет духом собранности, непреклонной внутренней силой. Невозмутимо лицо с заметной смуглой матовостью кожи, спокойна складка тонких губ с их привычно-насмешливыми уголками, в тонком длинном носе с легкой горбинкой, в темно-карих глазах, глядящих из-под больших век, передано что-то ястребиное... Но нельзя не отметить усталости в облике состарившегося Поццо, что, возможно, повлияло на некоторую размеренно-холодную «объективность» созданного образа.

Достаточно капризный в своих предпочтениях, «Великий Карл», как называли современники Брюллова (сам носивший в основе своей русской фамилии – иностранную: «Брюлло»), не мог, да и не хотел отказаться от исполнения столь интересного портретного заказа своего прославленного тезки. Романтическая история жизни Поццо-ди-Борго не могла не привлечь Карла Брюллова с его обостренным интересом ко всему необычному, колоритному. Несомненно, импонировал и самый тип яркой внешности дипломата. «Черные, как угли глаза горели… Вся наружность его была южная», — таким запомнился Поццо графине А.Д.Блудовой. Для общительного Брюллова, тоже, по словам А.Н.Струговщикова, «цветастого, образного почти в каждом слове», истинным удовольствием могли быть беседы во время сеансов со столь знаменитым и поистине необычайным человеком.

Но когда и где писался этот портрет? Встретиться с Брюлловым до и после 1834 и вне Италии Поццо-ди-Борго вряд ли мог. В биографической литературе о нем нет упоминаний о поездке в Италию в 1833 году. Брюллов же не покидает эту страну до 16 мая 1835 года, до поездки на Восток. А 5 января 1835 Поццо-ди-Борго был переведен послом в Лондон. Поэтому датировка портрета 1834-м – самым началом 1835 года совпадает именно с этим событием и с этой порой.

Брюллов сумел передать сочетание огромного ума и сдержанных душевных порывов, яркой природной одаренности и лукавства, блеска аристократизма и некоторой доверительной интимности, а вместе с тем – и тревожный, усталый взгляд в уже короткое будущее. Все это внесло в образ невольный оттенок драматизма. Ведь Брюллов общался с Поццо-ди-Борго, находившимся еще в отблесках его славы вершителя судеб целых народов. Но – не забудем этого – в период печального перелома его судьбы.

 

Итак, и для Поццо раздался «глагол времен»: в жизни еще не старого, неуемного политика пробил роковой час. События во Франции, поддержанные им, не прошли для него даром: влияние его стало падать. Поццо-ди-Борго не мог скрывать в своих депешах, что после польских событий революционные круги Франции настраивали французского короля против России. Миссия, с которой он был послан в Париж Александром I, стала, как сейчас говорят, «пробуксовывать». Австрийский канцлер Меттерних ликовал. В 1832 году Николай I ненадолго послал Поццо в нелюбимую им Англию для поддержки российского посла, князя Ливена. После этого Поццо уже предвидел свое перемещение, и действительно, к его крайнему огорчению, 5 января 1835 года, как уже было сказано, он будет назначен на смену Ливену русским посланником в Лондон, где промается четыре года – вплоть до полной отставки по состоянию здоровья в конце декабря 1839 года.

Здесь, в Лондоне, за ним, тогда еще послом, сочувственно наблюдал близкий пушкинский приятель – князь П.А.Вяземский. В своей «Старой записной книжке» он писал о Поццо, что этот «любезный и блестящий разговорщик» изнывал без парижской аудитории. «Утром занимался он европейскими делами... Вечером же не находил он салона, не находил слушателей, которые... умели бы... выкликать воспоминания из его богатой и словоохотливой памяти. Лишенный всего этого, говорил он со своей меланхолической забавностью: хоть козу одели бы в женское платье и засадили в салон; я знал бы, по крайней мере, куда деваться с вечерами своими. С горя играл он по вечерам в вист по самой ничтожной цене и забавно сердился, когда проигрывал». Вяземский описал и такую жалкую сцену: еще недавно всесильный человек, высокого роста, с величественной осанкой, с высоким лбом, светившимся умом, огорченный тем, что проиграл партию, вдруг услышал от советника своего посольства, что рано расстроился, что «карты вовсе не так худы». «Надобно было видеть, — вспомнил Вяземский, — с какой детской радостью и торопливостью кинулся он подбирать разбросанные по столу карты и продолжал игру. Он очень был любим своими подчиненными, обращался с ними просто и дружелюбно, никаких начальнических приемов и повадок у него не было. В жизни своей он более делал дело, чем исправлял службу, а потому мало и знал канцелярские порядки...»

Получив отставку, Поццо вернулся доживать в Париж, когда-то видевший его в апогее славы. Мы ничего не знаем о его супруге. Но знаем, что, овдовев и оставшись бездетным, он жил у любимого племянника, ставшего наследником его состояния. Что бы дурного ни говорилось о Поццо, которого иные представляли «алчным иностранцем», этаким политическим ландскнехтом на службе России (хотя были и мнения, что дай Бог какому-нибудь русскому так служить Отечеству), сколь ни считать его ненависть к Наполеону политическим сальеризмом – сообщим теперь нечто важное об этом человеке.

После окончательного падения Наполеона, еще при его жизни Поццо стал самым «преданным адвокатом и помощником семьи Наполеона». Он оказал помощь и поддержку его родне – всем: Элизе и Люсьену Бонапартам, решившим уехать в Америку, другому брату Наполеона – Жозефу, вдове Мюрата – Каролине Бонапарт. Он проявил благородство победителя, а может, и корсиканский, земляческий патриотизм... Мало того: после смерти великого соперника он способствовал установлению памятника Наполеону в Аяччо, на их родной Корсике!

И вот теперь – еще полный сил, но ушедший от службы – он был окружен в Париже названиями улиц и монументами, несущими эхо наполеоновской славы. Вспоминают, что он до смерти продолжал тренировать свою поразительную память, его видели всегда с пером или книгой в руках. «Лучше умереть от усталости, чем от скуки», — повторял он. Огромная сила воли и пылкость воображения не оставляли его. Очевидцы свидетельствуют, что он, получивший некогда высшее образование в Пизанском университете, «умел отдаваться красотам языка, искусства, поэзии», знал наизусть и часто цитировал почти всю «Божественную комедию» («Данте был его верным и неразлучным другом. Из французских авторов он любил Мольера»). Со слезами на глазах вспоминал рано умершего младшего брата, отличавшегося, по его словам, выдающимися ораторскими способностями. О матери – Марии-Маддалине, которую называл «святой», говорил, что только ее молитвами он достиг всего в жизни... Политические заботы не иссушили его сердце. Известный френолог Ф-Й.Галль (русские называли его науку «черепословием»), друживший с Поццо, сказал о его голове: «Это череп Юпитера...»

 

Поразителен и финал, завершение судеб двух заклятых врагов-корсиканцев. Так и не сумевшие поймать друг друга, они опять встретятся: на этот раз не в начале жизни, а «у гробового входа». В декабре 1840 года – за тринадцать месяцев до кончины – Поццо становится свидетелем переноса праха Наполеона со Святой Елены в Париж. И — куда? Почти по соседству с его домом, где ему суждено было умереть 15 февраля 1842 года (дом Поццо на rue de l΄Université – совсем неподалеку от Дома Инвалидов, где установили гробницу Наполеона). Что он чувствовал тогда? Наблюдал ли торжественное движение траурного кортежа?.. Побывал ли хоть раз у этой могилы, которую через восемь лет украсит саркофаг из карельского порфира, присланного, кстати, из России, из Санкт-Петербурга? Ведь здесь, по словам Пушкина, «народов ненависть почила/ И луч бессмертия горит». Его, Поццо-ди-Борго, товарищ детских лет и лютый недруг, тиран, завоеватель указал (такова диалектика Истории!), по пушкинской формуле, русскому народу «высокий жребий», завещав миру «вечную свободу»... Оставались «наполеоновская легенда», боевые знамена Франции, «Наполеонов кодекс»...

А каковы итоги его, Поццо, жизненной битвы? Пятнадцать лет его упорной борьбы за твердые монархические устои Франции, за стабильность в Европе не привели к их гарантии. Через шесть лет после того, как он тоже навеки сомкнет глаза, долгая его дорога закончится на парижском кладбище Пер Лашез; в 1848-м в Париже будет новая революция, потом – Вторая империя, потом монархический строй навсегда исчезнет. Он и предчувствовал нечто подобное, судя по сохранившимся его высказываниям...

 

* * *

Пролетело вслед за «громким, величавым», по словам Дениса Давыдова, «веком богатырей» 1812 года все оставшееся Девятнадцатое столетие… Пролетело и Двадцатое!

Наступил 12-й год XXI века, когда музейная тишина давным-давно заглушила эхо залпов старинных орудий, трепет и шелест боевых знамен – от Аустерлица до Бородина и Ватерлоо…

Портреты кисти Доу, Брюллова и других мастеров помогли нам воскресить освященную европейской славой, вобравшую в себя все бури его эпохи, полную драматизма яркую жизнь К.А.Поццо-ди-Борго. Верного слуги России и пэра Франции, который и вернувшись умирать на родину, продолжал до смертного часа числиться на русской службе!

Среди его французских потомков, получивших и герцогский титул и – по указу Николая I-го – потомственный титул графов Российской империи, есть вполне современные аристократы-бизнесмены (о жизни одного из них в прошлом году во Франции вышел художественный фильм), и архитекторы, связанные с Россией, один из которых даже построил под Петербургом завод. И, конечно же, есть государственные мужи…

Сравнительно недавно, 1 октября 2008-го газета «Известия» сообщила, что по предложению депутата-центриста Муниципального совета Парижа господина Ива Поццо-ди-Борго одну из главных площадей столицы Франции было решено назвать именем Солженицына. Ведь это в Париже, в издательстве «ИМКА-Пресс» впервые вышли на русском языке в 1970-е годы многие знаменитые книги Нобелевского лауреата. Так, неподалеку от площади Звезды («Этуаль – Шарль де Голль») с ее Триумфальной аркой появилась вместо прежнего названия Порт Майо – «площадь Солженицына».

И хотя, как известно, политические убеждения внесшего это предложение Ива Поццо-ди-Борго не только не совпадают, но и, в основном, прямо противоположны консервативным и монархическим взглядам славного предка – дело не в этом. А в том, что в крови потомков Шарля-Андре Поццо-ди-Борго живет и поныне неравнодушие к России, к русской судьбе нашего времени.


Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская
24 октября 2012

Дорогие друзья!

Приносим свои извинения в связи с задержкой публикаций на сайте в связи с техническим сбоем.

Мы делаем всё возможное!

15 марта 2010

15 марта пришла весть горькая и страшная — не стало Татьяны Владимировны Загорской, изумительного художника-дизайнера, отличавшегося безукоризненным вкусом, любовью к своему делу, высоким профессионализмом.

На протяжении долгих лет Татьяна Владимировна делала журнал «Страстной бульвар, 10» и делала его с таким пониманием, с таким тонким знанием специфики этого издания, с такой щедрой изобретательностью, что номер от номера становился все более строгим, изящным, привлекательным.

В сентябре 2009 года Татьяна Владимировна перенесла тяжелую операцию и вынуждена была отказаться от работы над «Страстным бульваром», но у нее оставалось еще ее любимое детище — журнал «Иные берега», который она придумала от первой до последней страницы и наполнила его своей высокой культурой, своим щедрым и светлым даром. Каждый читатель журнала отмечал его неповторимое художественное содержание, его стиль и изысканность.

Без Татьяны Владимировны очень трудно представить себе нашу работу, она навсегда останется не только в наших сердцах, но и на страницах журнала, который Татьяна Загорская делала до последнего дня с любовью и надеждой на то, что впереди у нас общее и большое будущее...

Вечная ей память и наша любовь!

25 декабря 2009

Дорогие друзья!
С наступающим Новым Годом и Рождеством!
Позвольте пожелать вам, мои дорогие коллеги, здоровья и благополучия! Радости, которое всегда приносит вдохновенное творчество!
Мы сильны, потому что мы вместе, потому что наше театральное товарищество основано на вере друг в друга. Давайте никогда не терять этой веры, веры в себя и в свое будущее.
Для всех нас наступающий 2010 год — это год особенный, это год А. П. Чехова. И, как говорила чеховская героиня, мы будем жить, будем много трудиться, и мы будем счастливы в своем служении Театру, нашему прекрасному Союзу.
Будьте счастливы, мои родные, с Новым Годом!
Искренне Ваш, Александр Калягин

***
Праздничный бонус:
Новый год в картинке
Главные проекты-2010 в картинке
Сборник Юбилеи-2010 в формате PDF

27 октября 2008

Дорогие друзья, теперь на нашем сайте опубликованы все номера журнала!
К сожалению, архивные выпуски доступны только в формате PDF. Но мы
надеемся, что этот факт не умалит в ваших глазах ценности самих
текстов. Ссылку на PDF-файл вы найдете в Слове редактора, предваряющем
каждый номер. Приятного и полезного вам чтения!