Ностальгия по утраченному

Ностальгия по утраченному

Собственно говоря, это – в который раз уже в моей судьбе архивиста – рассказ о поиске. О поиске, который соединяет многих людей. Как говорил мой старинный знакомый, Алексей Иванович Маркушевич, вице-президент Академии педагогических наук, математик и страстный библиофил: любое библиофильское, литературоведческое или архивное расследование в итоге всегда образует «венок».

Потому что «правильный взгляд» искателя видит, обязан увидеть невидимое другим: связи судеб людей, друг друга не знавших; связи событий, отстоящих друг от друга на десятки лет и, порой, на тысячи километров. Или, к примеру, связь найденного в пачке старых писем безымянного стихотворения с его, кажется, всеми забытым автором. Но, нет, кто-то сохранил воспоминания о неизвестном поэте, и анонимное стихотворение вдруг обрело своего автора, так счастливо воскресшего в архивной и совсем не случайной находке. И каждый такой поисковый круг – венок, только одно из звеньев цепи поисков и находок архивиста.

Однако каждый венок начинается с завязки. И вот начало нашего рассказа.

1983 год. Рига. Улица Авоту, 34. Вот здесь, на первом этаже, в квартире Татьяны Данииловны Клименко-Ратгауз все и началось.

Прежде всего позвольте представить хозяйку дома. Татьяна Данииловна – дочь поэта Даниила Максимовича Ратгауза (1868-1937). Напевность и мелодичность его стихов привлекали лучших композиторов эпохи: П.И.Чайковского, И.А.Кюи, С.В. Рахманинова, А.Т.Гречанинова, А.С.Аренского, Р.М.Глиэра, которые писали прекрасные романсы на слова Д.М.Ратгауза. У него была сложная судьба: эмиграция, болезнь, бедность… Свое последнее пристанище он нашел в Праге, на Ольшанском кладбище.

Итак, Татьяна Данииловна. Высокая, худая, немолодая. Но осанка, но глаза, но гармония черт и пластика жестов! – все свидетельствовало о былой красоте и сильном характере. Собственно, она и теперь красива. Сдержанна, иногда вдруг нервна, и тогда лишь чуть повышается голос и появляются в нем царственно-повелительные интонации. Такой помнится мне она.

Биография Татьяны Данииловны типична для поколения русских, родившихся незадолго до революции.

Родилась в Берлине (волею случая: мать гостила там) 29 июля 1909 года. Но, вообще-то, ее семья жила в Киеве, позже в Москве. В 1921 году, году всеобщих бедствий и бегств, Татьяна вместе с родителями вновь оказалась в Берлине, но вскоре, в 1923 году, семейство Ратгаузов окончательно обосновалось в Праге. Там Татьяна Ратгауз и закончила вначале русскую гимназию, а затем – английский колледж. Как многие, вернее, как почти все молодые девушки ее поколения она была влюблена в театр.

И вот 25 октября 1925 года на сцене Виноградского Народного дома в Праге состоялся ее артистический дебют в роли Наташи в горьковской пьесе «На дне». Отныне театр станет ее призванием.

Вскоре последовали другие роли: Вера («Обрыв» по И. Гончарову), «Псиша» («Псиша» Ю. Беляева), Маня («Чужой ребенок» В. Шкваркина), Сима («Чудак» А. Афиногенова) и др.

В Праге Т. Ратгауз училась актерскому мастерству у Л.С. Камеровской (Ильященко-Панкратовой), первой исполнительницы роли блоковской Незнакомки в постановке Вс. Мейерхольда.

Но кроме любимого театра в жизни Татьяны Ратгауз была еще одна любовь – поэзия.

Как свидетельствуют документы знаменитого в те годы поэтического объединения «Скит поэтов», которым руководил ученый и литературный критик Альфред Людвигович Бем (1886-1945) – 16 февраля 1925 года Татьяна Ратгауз пришла на заседание «Скита» и была принята в его состав под номером 29. В том же году два ее стихотворения были опубликованы в пражском журнале «Студенческие годы».

Творческий путь Т. Ратгауз как актрисы и поэтессы был признан и, так сказать, официально документально оформлен. В 1927 году Т.Д. Ратгауз принята в Союз русских артистов Чехословацкой республики. С 1930 года она – член Союза русских писателей и журналистов в Чехословацкой Республике.

Так, меж Мельпоменой и Полигимнией, шла жизнь Татьяны Данииловны.

В 1935 году Т.Д. Ратгауз была приглашена Дирекцией Рижского театра русской драмы на театральный сезон 1935/1936. А в 1936 году она вышла замуж за актера этого театра Василия Васильевича Клименко, гражданина Латвии (его актерские данные ценил и отмечал сам Михаил Чехов! – М. Чехов. Литературное наследие. Т. 1. М.: Искусство, 1995. С. 423).

Таким образом Татьяна Данииловна автоматически получила латвийское гражданство.

Даниил Максимович Ратгауз гордился театральными успехами дочери, но, естественно, и беспокоился о ее дальнейшей судьбе. И пытался помочь ей. В архиве Ратгаузов сохранилось его трогательное отцовское обращение к Р.М. Глиэру:

«Высокоуважаемый и дорогой Рэйнгольд Морицевич, не знаю, помните ли Вы меня или уже совсем забыли, я вот уже три года тяжко болею – после повторных ударов парализован и даже двигаюсь с трудом. Часто вспоминаю Вас и очень интересуюсь Вами и вашим житьем-бытьем. Слежу с огромным интересом за развитием нашей родины и жалею, что старость моя и особенно болезнь не позволяют мне самому отправиться в такой далекий путь. Рекомендую Вам дочь мою, Татьяну, которую Вы знали маленькой, и ее мужа В.В. Клименко, молодых и талантливых артистов, желающих работать на родине. Не откажите, дорогой, оказать им всевозможное содействие, за что заранее горячо жму Вашу руку. Если Вы меня обрадуете весточкой, особенно той, что написали романсы на мои слова, я буду счастлив Вашим вестям. Адрес мой Вам сообщит податель сего письма. Ваш по-прежнему преданный Даниил Максимович Ратгауз. Прага, июнь, 1936г.». (Рукописный отдел Центральной научной библиотеки Союза театральных деятелей РФ. Фонд Д.М. Ратгауз, оп. 1, д.5).

Однако помощи Глиэра тогда не потребовалось. Т.Д. Ратгауз и В.В. Клименко в Россию не поехали и продолжали играть на сцене Русского тетра в Риге.

1941 год. Началась война. В Ригу вошли немцы. На руках у Татьяны Данииловны была годовалая дочка Кира и старая мать. По «уважительным причинам» Ратгауз отказалась работать в русском театре в Пскове. Митрополит Сергий выхлопотал у властей разрешение на то, чтобы жители Риги могли брать на воспитание детей-сирот. Тогда Татьяна Данииловна взяла в семью из концлагеря Саласпилс мальчика Эдика трех лет. (После войны нашлись родители Эдика, и он уехал к ним.)

В 1944 году Т.Д.Ратгауз вернулась в свой театр. В 1947 году из-за болезни оставила сцену и стала руководить кружками художественной самодеятельности. В шестидесятые-семидесятые годы она работала переводчиком. С конца 1970-х в журнале «Даугава» печатаются ее стихи.

Однако вернемся в 1983 год, в Ригу. Я в гостях у Т.Д.Ратгауз. Она радушна, внимательна, открыта всем моим интересам и просьбам. И я с огромным вниманием знакомлюсь с семейным архивом. Здесь рукописи ее отца, ее собственных стихов. Здесь автографы Л.Собинова, А.Вертинского, Ф.Шаляпина и еще многих известных писателей и артистов. Письма, фотографии, рисунки… Мое внимание привлекает небольшой листок со стихотворным текстом, написанным черными чернилами. Собственно, сначала внимание привлекает каллиграфия – необыкновенно выразительный, четкий почерк. И подпись: «П. Лыжин» – ничего пока мне не говорящая. И мне очень захотелось хоть что-то узнать об этом человеке, писавшем так красиво. Спрашиваю о нем Татьяну Данииловну. Она, лишь на мгновение задумавшись, рассказывает: «Павел Лыжин был очень разносторонним человеком – поэтом, переводчиком, художником. Дружил с семьей ученика знаменитого историка В.О.Ключевского, тоже историка и уважаемого общественного деятеля, – Александра Александровича Кизеветтера. В шестидесятые годы Лыжин уехал в Париж, где, кажется, и умер... О! – спохватывается она, – ведь у меня где-то хранится рукопись его эссе «В Версале с Альбером Саменом». Может быть, вам будет интересно?». Еще бы! Какое везение! – радуюсь я. (Это эссе, как и другие уникальные документальные материалы поступили от Т.Д. Ратгауз в ЦНБ СТД РФ, где и хранятся.)

А еще Татьяна Данииловна дарит мне машинописный экземпляр своих стихотворений, подготовленных к изданию. Естественно, я интересуюсь, когда смогу увидеть книгу. Татьяна Данииловна сетует, что рукопись уже несколько лет лежит без движения в издательстве «Лиесма». Я прошу разрешения показать ее стихи поэту Льву Адольфовичу Озерову, который в Союзе писателей занимается делами национальных литератур.

– Что ж, попытайтесь, – с сомнением соглашается Ратгауз.

В Москве я с трепетом вручаю Л. Озерову многострадальную рукопись. Очень скоро Лев Адольфович возвращает мне ее с обнадеживающими словами: «Да, это стихи! Я не ожидал, честно говоря, подумал, что очередная графомания. Однако я прочел все с огромным интересом и радуясь. Обязательно отправлю письмо в «Лиесму» с поддержкой издания». И действительно, в 1987 году книга Татьяны Данииловны увидела свет. На титульном листе было набрано: Т. Клименко-Ратгауз «Вся моя жизнь».

Вот как много событий и архивных ценностей подарила мне всего лишь одна встреча с Т.Д. Ратгауз. И она же включила в моей охотничьей душе архивиста профессиональный сигнал: продолжить поиск архива Павла Лыжина!

И вот как сплетается дальше «лыжинский венок».

В то время я переписывался по делам «Скита» с пражской поэтессой Русского Зарубежья Эмилией Кирилловной Чегринцевой (1904-1989). Вот к ней-то я и обратился с очередным вопросом о Лыжине. Вспомнить что-то новое Чегринцева не могла, но зато она дала мне адрес дочери историка Кизеветтера – Екатерины Александровны Максимович, которая, оказывается, была с Лыжиным знакома.

Я рискнул написать к Екатерине Александровне, которая свое знакомство с Лыжиным подтвердила и сообщила, что у нее хранятся лыжинские автографы. А вскоре получаю открытку: «Очень, очень рада буду с Вами познакомиться. Позвоните мне, когда будете в Праге, чтобы сговориться, когда сможете ко мне прийти. Номер телефона <…>. С сердечным приветом. Е. Максимович».

И я, приехав в Прагу, в 1986 году навестил Екатерину Александровну, и она передала мне лыжинские материалы, а я, конечно, спросил, каким ей помнится Лыжин.

Екатерина Александровна как будто даже обрадовалась моему вопросу.

– О, это была художественная натура. Остроумный. Замечательный рассказчик. Умел передать виденное до необычайной тонкости. При этом – чудесный, задушевный голос. Конечно, он легко покорял сердца женщин, и, к тому же – высокий статный блондин! Но и мужчины симпатизировали ему, их привлекала его огромная начитанность и разнообразие знаний. Папа очень любил, когда Лыжин, поэт Вячеслав Лебедев и писатель Василий Федоров приходили к нам в гости. И ко всему прочему Лыжин был даровитым художником с зорким глазом. Его шаржи и карикатуры профессионально талантливы! Что еще? Знаю, что окончил Русский юридический факультет в Праге, преподавал. В 60-е годы уехал в Париж к брату. Насовсем, как оказалось..!

Подробное знакомство с лыжинским архивом подтвердило и еще подробнее раскрыло его творческую индивидуальность. Это был особый тонкий духовный мир, который еще предстояло раскрыть. Для себя, для всех…

Но все же, в то, первое время, фигура Лыжина была для меня еще слишком неопределенна. Не хватало фактов и житейских событий. Надо было восстанавливать жизненный путь П.Л. Лыжина. Надо было искать.

И я начал очередной поиск с пражского архива Русского Юридического факультета… Удалось установить, что Павел Петрович Лыжин родился 21 февраля 1896 года в Петербурге, в семье адвоката. Петербургский адрес Лыжиных: Малая Морская, д.6, затем – Кирочная, 18. Семейство Лыжиных было известно в кругах интеллигенции. Достаточно сказать, что Т.Л.Щепкина-Куперник и В.В.Розанов входили в число друзей лыжинского дома. Старший Лыжин, Петр Павлович, был весьма неординарный, и судя по всему, отважный человек. В 72-м томе «Литературного наследства», посвященного Горькому и Андрееву, на странице 419 приводится донесение Московского губернского жандармского управления, из которого явствует, что: Л. Андреев за предоставление своей квартиры для заседания ЦК РСДРП (9 февраля 1905 года) был арестован. В списке лиц, привлеченных Московским губернским жандармским управлением в качестве обвиняемых по ст. 126-й Уголовного уложения значится помощник присяжного поверенного Л.Н.Андреев со следующим разъяснением: «Мера пресечения и местонахождение обвиняемого – денежное поручительство в 10000 руб<лей>. На даче Лыжина на Черной речке Выборгской губернии. 1905г. февраль 25». (Там же. С. 420).

То есть из дела Департамента полиции следует, что Петр Павлович Лыжин предоставлял убежище и давал денежное поручительство человеку, обвиняемому в серьезном государственном правонарушении.

Кстати, именно старший Лыжин помогал Леониду Андрееву в выборе места для строительства его знаменитой дачи в деревне Ваммельсу, что на Черной речке.

Обратимся, однако, к Лыжину младшему. В 1915 году он окончил 13-ю петроградскую гимназию и поступил на юридический факультет Петроградского университета. Но уже через год, во время призыва студентов в армию, был принят в Михайловское артиллеристское училище. Воевал на Северо-Западном фронте, пережил газовую атаку, что впоследствии сказалось на его здоровье. (Интересно, что Лыжин как будто шел в своей судьбе по следам М.М. Зощенко: тот двумя годами ранее поступил на тот же юридический факультет, двумя годами раньше ушел на фронт и тоже был отравлен ядовитыми газами).

Вернувшись в Петроград, Павел Лыжин начал было учебу на экономическом отделении Политехнического института. Но в 1918 году часть России, где жили Лыжины и Леонид Андреев, отошла к Финляндии. И они, таким образом, оказались в эмиграции. Павел с младшим братом Юрием (1900-1964) волею обстоятельств стали домашними учителями в семействе Л. Андреева, учили языкам его детей – Веру, Савву, Валентина.

В январе 1923 года братья переправляются в Прагу, где чешское правительство способствовало русским в получении образования (так называемая «Русская акция»). Они вместе учатся на Русском юридическом факультете, слушают лекции знаменитых профессоров П. Новгородцева, А. Кизеветтера, С. Завадского, Е. Шмурло и других.

После окончания факультета Павел, владевший несколькими языками, преподает французский язык в Институте Эрнесто Дени и русский язык в Пражской Школе языков. Кроме того, он преподает языки в Народной школе имени Массарика в Градец Кралове. Круг его общения чрезвычайно широк. Среди его знакомых – геолог Д.Н.Андрусов, юристы Д.Д. и И.Д.Гриммы, историк А.А. Кизеветтер, поэт Д.М.Ратгауз, его дочь Татьяна Данииловна и другие «русские пражане». Лыжин, как и многие из них, посещает литературные собрания.

Он влюблен в Прагу, в город, где, говорят, сам Казанова служил библиотекарем и где Моцарт впервые представил публике своего «Дон Жуана», где жили и творили А. Дворжак и Ф. Кафка. Здесь в извилистых улочках среди «венецианских» построек, уютно выкрашенных в пастельные и охристые тона, ему легко ходилось, легко дышалось, легко писалось. Здесь родились все его рассказы, юморески, стихи. А еще он переводил французских и немецких поэтов, рисовал…

Творчество его очень часто было обращено к России, к русским собратьям по перу. Он посвящал свои стихи В.В. Розанову и С.М. Волконскому. Его произведения иногда появлялись в газете «Россия и славянство».

В 1934 году П.П. Лыжин женился на учительнице Людмиле Руттеовой (урожд. Тесаржовой), и как будто обрел покой. Брат Юрий, еще до войны уехавший в Париж, женился там на танцовщице Елене Александровне Полушиной. Судьбы братьев на долгие годы разошлись. Только в пятидесятые годы им удалось свидеться. Павел Петрович был во Франции дважды. В третий раз, уже после смерти жены, П.П. Лыжин должен был ехать в Париж на похороны брата. Стоя на Карловом мосту, любуясь силуэтом Пражского града, Павел Петрович еще не знал, что навсегда прощался с городом. Уезжая, он доверил архив и рукописи дочери своего учителя А.А. Кизеветтера – Екатерине Александровне Максимович. (Окончательное решение остаться во Франции он примет только в Париже. В Прагу больше не приедет.)

Но что с ним стало потом, в Париже? И здесь мне снова помог случай, – как говорится, на ловца и зверь бежит. Кто-то сказал вдове Юрия Лыжина Елене Александровне Лыжиной-Полушиной, что в Москве есть человек, директор библиотеки, интересующийся личностью и творчеством Павла Петровича. И когда Елена Александровна в 1990 году приехала в Москву навестить родных, она разыскала меня и передала мне остатки архива Павла Петровича. (К сожалению, большую часть архива она в свое время, по совету кого-то из эмигрантов, переслала в один из русских монастырей в Америке, известный своим «русским архивом», но оттуда с тех пор ни слуху, ни духу!) Среди новых бумаг Лыжина оказались и переводы стихов французского поэта Альбера Самена, знакомого мне уже по архиву Т.Д.Ратгауз. Именно от Елены Александровны я узнал, что пять последних лет своей жизни П.П.Лыжин был парижанином, что 7 сентября 1969 года он скончался от инфаркта и был похоронен на кладбище Сен-Женевьев де Буа.

Лишь когда Лыжин ушел из жизни, стало бесповоротно ясно, что во всем его творчестве, и не только в статьях, стихах и переводах, но даже в самых частных проявлениях этого творчества – в шуточных стихах, экспромтах, посвященных близким знакомым, в остроумных эпиграммах и даже в очень личных строчках писем и дневников, – ясно слышан нервный импульс эпохи и запечатлен многогранный, необыкновенно привлекательный и щедро одаренный человек. Типичный человек русской эмиграции.

Что ж, пока еще в общих чертах, постепенно, но все же собиралась биография Павла Петровича Лыжина.

Мы уже говорили, что в Чехословакии Лыжин, оказавшись вне родной культурной среды, в духовном вакууме, как и многие русские, испытывает тягу к самовыражению, к высказанности. Неудивительно, что столько талантов и больших и малых (но талантов!) открылось именно в эмиграции. Увы, многие затеряны во времени и в зарубежных архивах. Их обязательно надо открывать заново и возвращать на родину.

Итак, Лыжин пишет, рисует, переводит... Его привлекает творчество Альбера Самена, мечтательного, изысканного поэта-символиста. Невозвратность прошлого, отголоски разбитых надежд, одиночество, грусть, меланхолия, разлитая в природе, склонность к полутонам – черты поэтического стиля Самена. Эта хрупкая, печальная поэзия находит родственный отклик в душе Павла Лыжина. Будучи во Франции в 1925 году, Лыжин посетил Версаль, который своим изысканным строем и ностальгическим звучанием ушедшей красоты напомнил ему поэтический мир Альбера Самена. Вернувшись в Прагу, Лыжин написал эссе «В Версале с Альбером Саменом», которое подарил Т.Д. Ратгауз с надписью: «Милой Татьяне Данииловне в ожидании суровой критики. П. Лыжин».

Но, наверное, следует сказать несколько слов о жизненном пути Альбера Самена.

Родился в семье виноторговца в Лилле в 1858 году. В 1880 году переезжает в Париж. Сближается с поэтами-символистами. В 1893 году издает свой первый сборник «В саду инфанты». Затем последовал второй – «На чреслах вазы» (1898), где Самен попытался воспроизвести античный мир поэтически-пластическими средствами. На стихи Самена писали музыку французские и итальянские композиторы. На русский язык его стихи переводили В. Брюсов, Н. Гумилев, Б. Лифшиц, И. Эренбург, И. Тхоржевский, Г. Иванов.

Альбер Самен умер от туберкулеза в возрасте 42 лет. Похоронен в Маньи-ле-Амо, недалеко от Версаля.

 

Вот и закончился очередной поисковый круг, сплетен еще один «венок». Пройден путь от авторизованной машинописи о поэзии французского символиста, полученной в Риге, до находки в Париже рукописей лыжинских переводов Самена. Но восстановление судеб и творческого наследия наших соотечественников, затерянных в драматической истории Русского Зарубежья, обязательно продолжится.

 

Ниже публикуется эссе П.П. Лыжина «В Версале с Альбером Саменом» и переводы стихотворений Самена.

 

 

Павел Лыжин

В ВЕРСАЛЕ С АЛЬБЕРОМ САМЕНОМ

Э Т Ю Д

 

Есть редчайшие минуты, когда переутомленная память перестает, наконец, тяготить вас, сраженная силой необычайного. Есть еще на этом свете мгновения чистой созерцательности, блаженного угомона духа.

Вот и здесь, на террасах Grand Palais, когда впервые развернул передо мною Версаль свой огромный, живой гобелен, память замерла, замолчала. Я не знаю, как очнулась она, но еще полусонной старалась восстановить что-то. И вот медленно всплыло: Альбер Самен.

Ни Ленотр, ни Мансар, ни Юбер Робер, а это простое, быть может, слишком простое, не версальское имя.

Самен … Все, что прочувствовал я этим кристальным сентябрьским днем, как выявить мне, косноязычному, как изречь, если не его усталыми строфами.

Я сижу на низкой замшелой скамейке, в самом безлюдном уголке парка, у запущенной дорожки, что ведет к Малому Трианону, и пытаюсь переложить его стихи на свой родной язык, но он язык – гибчайший и всеизъясняющий – не поддается мне. Ловлю оттенки этих фраз и болезненно силюсь претворить их в равносветящиеся или равнотускнеющие, но каждая новая строфа перевода звучит мучительным рефреном: «не то». Бросаю писать, но мысль о поэте неотвязна, о поэте, который за несколько лет до моего рождения, быть может, сидя на той же замшенной скамейке, под той же двухсотлетней елью, слагал печальные сонеты «Le Chariot d' Or».

Что я знаю о нем? Очень мало. Только по воспоминаниям его друга Леона Боке, написанным уже после смерти поэта. Но по любовным строкам этой книги не восстановишь Самена – человека: тень какая-то пройдет женственная и задумчивая. Вот и все.

Замечательный график недавнего прошлого, Валлоттон изобразил только голову Самена, условную и странную. Удлиненное лицо, щеки с легкими провалами, заостренный подбородок, нависшие, почти ницшевские усы. Глаз нет. Они только чувствуются под двумя белыми овалами окуляров. В этой маске какая-то ледяная строгость, в которую не хочется верить: ведь зябкая душа Самена никогда и не помышляла о холодных вершинах Парнаса. Его мягкий, часто неуверенный, порою просто беспомощно хромающий стих был чужд медальонной четкости и всего геральдического великолепия современной ему школы Леконта де Лиля. Изысканно зрело, но всегда расплывчато, словно офорт Уистлера, была его французская речь.

 

Припоминаю сонет, который я перевел когда-то.

 

Взять душу хрупкую и в тихом упоеньи,

Разбить ее боясь, ласкать, как шелк кудрей;

Признанья слушая, достичь, склонясь над ней;

Неуловимостей чуть слышных дуновений.


И в вечер грозовой, в часы глухих хотений,

До бледных клавишей дотронуться нервней;

Понизить голоса, уменьшить пыл огней

И вызвать серый цвет из розовых видений.


Аккорды пробовать невнятных, странных фраз,

Что вежды ласковей, влюбленной в томный глаз;

Смотреть, как золото струится в сумрак нежный.

И, уходя, в душе, готовой отлететь,

Таящей страстный вздох, навек запечатлеть

Лишь образ лебедя огромный, снежный, снежный…

 

«Неуловимостей чуть слышных дуновений…». Да, и здесь он ловил их, эти неуловимости версальские и улавливал, улавливал, как никто и до, и после него.

Есть у Версаля другой певец: Анри де Ренье. В его стихах вы встретите те же боскеты, те же фонтаны и тот же Трианон, но все это промелькнет перед вами блестящей каруселью образов и сразу померкнет. Ренье тоже любит Версаль Людовиков, но больше всего свое понимание его и свои стихи о нем.

И сейчас, проходя по легкому мостику, откуда виднеется между каштанами розовое крыло Трианона, я и не пытаюсь припомнить хоть одну строфу из «Coté des Eaux». А Самена не забудешь здесь.

 

Версаль, о, почему в сей блеклозолотой,

Изнеможденный день я по тебе болею?

Вот лето унеслось, и веет над тобой

Грусть ранней осени старинностью своею.


Мне снова хочется в час утра созерцать

Листвы ржавеющей в тумане очертанья

И муть зеленых вод, а в сумерках вдыхать

Умильный аромат тоски и умиранья.


Деревьев конусы, Тритона водомет…

Сады, куда теперь Людовик не придет

Мечтать среди богов торжественных и пышных…

Так увядаешь ты безропотно, Версаль,

Огромной лилией под всплески волн чуть слышных,

Поющих твой закат и вечную печаль.

 

Не просто все это, знаю, но мыслимо ли просто воспринимать Версаль? Возможно ли непосредственно писать о нем, когда все обаяние его выросло на какой-то благородной вычурности?

Эта благородная вычурность была также прирожденным свойством Самена. Только благодаря ей и дано ему было, без всякого кокетничания рафинированным снобизмом à la Анри де Ренье, найти таинственную связь собственной души с блестящей эпохой своих прадедов. Он был певцом минувшего, был и его печальником. Отсюда и вся его своеобразная романтика.

Я медленно обхожу прудок с маленьким островом. На нем круглый храм Амура. Тишина. Только надо мной, в чуть желтеющей листве дуба, шуршит белка, и изредка только падает на дорожку спелый желудь. Наверное, солнце скоро зайдет. Снова бреду куда-то.

 

Опять видений рой вспугнул мой легкий шаг.

О, зеркало «Vieux saxe» исчезнувшего мира.

Здесь королева встарь, под твой напев, Земира,

Играла веером, смотрелась в полумрак.


И мушки, и роброн, и пудра париков…

О, воздух Франции старинной и жеманной!

И туи аромат изысканный и странный –

Тревожащий дурман умчавшихся веков…


Как сердце здесь томит прощальный луч заката,

Когда сиротствует неясно-розоватый

Державный Трианон, и грустно меркнет даль;


Когда с его террас висят рыжеволосой,

Нежнейшей осени распущенные косы

Над гладью серых вод пруда и Grand Canal.

 

Самен необычайно чутко воспринимал и современного ему человека, и современный город, и прозрачность деревенского утра, но как-то мимоходом, будто ожидал чего-то другого.

 

Люблю приход зари воздушной и босой,

Что в волосы свои вплела цветы тимьяна,

Когда златится холм, и распахнулось рано

Окно на свежий сад, пропитанный росой.


Дорогу сельскую воскресною порой

И в дымке розовой коровы очертанье,

Зубов девичьих блеск, листа благоуханье

И глаз младенческий божественно простой.


Но мне милей души вечерняя склоненность.

Лесов осенняя, больная утомленность

И грустный бубенец, поющий в тишине…

 

Любимой порой его была осень, любимым часом – вечерняя заря, любимым веком – конец королевской Франции.

Исход года, исход дня, исход исторической эпохи.

Усталость, изнеможденность, увядание, умирание были его излюбленными словами, а большинство его пейзажей окрашено прощальным пурпуром заката.

Был ли Самен упадочником? Мне думается – да, если под декадансом подразумевать то, что Вячеслав Иванов называл «чувством тончайшей органической связи с монументальным преданием былой высокой культурности вместе с тягостно-горделивым сознанием, что мы последние в ее ряду». Этим чувством и этим сознанием проникнуто все творчество Самена, этого Альфреда де Виньи fin de sieclé.

Вчера в монпарнасской «Ротонде» я сидел с одним французским поэтом, учеником славного Жана Мореаса. Разговаривая, я спросил его между прочим, как относится он к автору «Jardin de l' Infante». «Женщины его любят», – ответил он со снисходительной улыбкой.

Да, женщины не могут его не любить, думаю я теперь, но без всякой улыбки. «Il y a des âmes-femmes», - заметил как-то Самен. Такой âme-femme обладал и он, сказавший то, что хотели сказать многие поэтессы, но что ни одна из них не сделала до сих пор.

Я не знаю, переводился ли Самен вообще на русский язык, но если кто-нибудь соблазнится этим, то пусть это будет женщина: ей удастся это лучше, чем мне.

Сумерки подкрались незаметно. От большого канала веет сыростью. Я один на пустынной аллее Трех фонтанов. На сером фоне лип Латона, потом Сатурн, потом неведомый герой в крылатом шлеме, а за ним неопределенность других бесчисленных тускнеющих фигур…

 

Боскет Вертумны пуст. Прелестных, старомодных

Не видно Граций в нем. Смотрите: меркнет день.

Кто там средь мраморов влачится, словно тень?

То гений в трауре фамилий благородных.


А там грустит дворец один среди террас.

Недаром наша кровь струит его красивость;

И стекол этих блеск, и эта сиротливость

В часы вечерних зорь, как здесь, волнует нас.


Тут промелькнули дни величия и славы,

Беспечно-ярких люстр, веселья и забавы…

Версаль… Но мрак густой объял тебя… и вот


Сжимается душа, а где-то будто дальний

Гул молота времен глухой и погребальный

Несется зов в ночи скорбящих, черных вод.

 

Париж – Прага

Осень 1925.

 

АЛЬБЕР САМЕН

1859 – 1900

Из книги «Золотая колесница»

 

ВЕРСАЛЬ

Век церемонности и величавой скуки.

Поклоны без конца, камзолы, парики.

Как звонки имена: Кондэ, Фронсак, Креки!

Средь кружев «валансьен» высочеств томных руки.

 

А руки королев над нежным клавесином

Австрийской грацией пленяет пышный двор.

Пресыщены сердца и хрупки как фарфор.

Епископы поют, склонясь перед Дофином.

 

Струясь по руслам вен напудренных принцесс,

Синеет гордо кровь, лазурнее небес.

Весь этот дивный мир, влюбленный в наслажденье,

 

Играет жизнею и шпагой золотой,

И смерть встречает он с изящной простотой,

С улыбкой тонкою надменного презренья.

 

 

В Е Ч Е Р

Вечерний Серафим витает над цветами…

В костелах под орган поет Мадонна Снов,

И в гамме блекнувших, болезненных тонов

Предсмертный небосклон склоняется над нами.

 

Вечерний Серафим витает над сердцами…

Уж снегом нежности оснежены мечты,

И девушки в саду бледнеют, как цветы,

Объяты странными, несбыточными снами…

 

Кусты заснувших роз склонились, чуть дыша

Там над террасами, и Шумана душа

Неисцелимая тоскует и блуждает…

 

Быть может где-нибудь ребенок умирает…

Закладкою отметь открытый Часослов;

Мечты твои поймет лишь Ангел зыбких снов.

 

 

 

ЯЗЫЧЕСКИЙ ВЕЧЕР

Оттенки янтарей и блеклых роз тона

Смешал вечерний час. Там, на вершине мыса

Чернеет ряд колонн – храм древний Адониса,

И первая звезда водой отражена.

 

Шуршит морской тростник все тише и нежней;

Уж Пан проснувшийся глядит с холмов отлогих

На хороводы нимф – плясуний босоногих…

И веет Азией от сонных кораблей.

 

Густеет полумрак. Стихает у колодца

Звон черпающих урн и женских голосов.

С полей в обратный путь усталый вол плетется.

 

Среди сирийских роз, синея, сумрак льется,

И, в лунном серебре, Диана средь лесов,

Грустна, под пологом ночного небосклона,

Целует без конца глаза Эндимиона.

 

 

 

В САДУ ИНФАНТЫ

(Отрывок)

Моя душа – инфанта старых дней,

В брокате и шелках, что по ночам, бывало,

Томилась меж зеркал в тиши Эскуриала

Тоской заброшенных, забытых кораблей.

 

Левретки тонкие, ловя ее желанья,

Готовы дивный гон начать в угоду ей

На символических, неведомых зверей,

В туманных дебрях Сна страны Очарованья.

 

Поэму шепчет ей, склоняя стройный стан,

Ее любимый паж по имени Когда-то…

Чуть шелестят шелка и тускло меркнет злато;

В бледнеющих перстах склоняется тюльпан.

 

Пред ней синеет парк; бассейны, балюстрады,

Аллеи сонные так царственно грустны;

Неизречимые и девственные сны

Исполнены немой, торжественной отрады…

 

И в час предгрозовой, измучена до крика,

Следит она, дрожа, пурпурный штоф обой,

Где благородною, безмолвной чередой

Бледнеют хрупкие творения Ван-Дика…

 

Мелькая в зеркалах, прозрачнее теней,

Загадочный тюльпан держа в руке дрожащей,

Под всплески темных вод, скорбит она щемящей

Тоской заброшенных, забытых кораблей…

 

Душа моя – инфанта старых дней.

 

 

ГЕРОИЧЕСКАЯ СИМФОНИЯ

(Отрывок)

Мы всемогущие: бойцы, рапсоды, маги.

Для подвигов и жертв мы были рождены;

У наших ног века лежат поражены.

Мы душу древнюю куем, и наши сны

Исполнены, как встарь, дерзаний и отваги.

 

Нам ведомы пути блаженства и проклятья;

Нам светлый нимб сужден иль дьявола печать.

Мы посвященные, мы избранная рать;

Судьба велит нам петь, царить и волховать.

И простирать мечте возвышенной объятья.

 

Мы земли обошли, мечом владеть умея;

Служили тайнам мы, неведомым никем.

Мы предали словам священный ритм поэм,

И наших зыбких снов и наших дивных тем

Полна великая людская эпопея.

 

Мы стража средь вершин. Взошедшая денница

Для нас одних багрит неведомый простор;

Уж первые лучи зажгли наш вещий взор,

Уж, выводя птенцов, средь баснословных гор,

Поет грядущих дней лазоревая птица…

 

Дешевый хмель – толпе; для нас – нектар! Уж чаши

Испили мы до дна в мятежности своей.

Уж колесницы ждут. Впрягайте в них смелей

Крылатых, бешеных, мифических коней!

Пусть побледнеет мир, услыша клики наши…

 

……………………………………………….

……………………………………………..

 

Металла звон и кровь и всегубящий пламень!

Нас к цели призрачной ведет чудесный бой.

Несемся мы, летим, летим, презрев покой,

Под вопли, стоны, плач, под иступленный вой.

Наш дух остер как меч, а грудь тверда как камень.

 

Химера! Не уйдет! Летим, вцепившись в гриву

Эмблемы лживых снов и тающей мечты,

И падаем стремглав с лазурной высоты…

И в собственной крови лежим, сломав хребты,

Но верны до конца безумному порыву.

 

 

 

 

КОММЕНТАРИИ

 

Grand Palais (франц.) – Большой дворец. Строительство Версальского дворца проводилось в основном во второй половине XVII. В 1682-1789 Версаль был резиденцией французских королей.

Ленотр Андре (1613-1700) – французский архитектор, мастер садово-паркового искусства. Создатель парка в Версале.

Ардуэн-Мансар Жюль (1646-1708) – французский архитектор. По его проекту состоялась перестройка Королевского дворца (1678-1689) и строительство большого Трианона (1687) в Версале.

Робер Юбер (1733-1808) – французский живописец. Его декоративные панно и картины украшали дворцовые апартаменты Версаля.

Малый Трианон – речь идет о том месте Версаля, где по велению Людовика XV естествоиспытатель Ришар основал ботанический сад, а архитектором Габриэлем был построен дворец (1763-1768), который был подарен Людовиком XVI Марии-Антуанетте. Здесь же находятся Храм Амура и Бельведер.

«Le Chariot d' Or» – имеется в виду сборник стихов А. Самена «Золотая колесница», изданный после смерти поэта в Париже в 1901 году.

Боке Леон – французский поэт и писатель, друг А. Самена. Он является автором книги Bocquet L. – Albert Samen, sa vie et son oeuvre. Paris. 1905 (Боке Л. Альбер Самен, жизнь и творчество. Париж, 1905).

Валлоттон Феликс (1865-1925) – швейцарский график и живописец. Автор портретов французских парнасцев (поэтов и писателей).

Леконт де Лиль Шарль-Мари-Рене (1818-1894) – французский поэт. В пятидесятые-шестидесятые годы – глава Парнасской группы поэтов.

Уистлер Джеймс Эббот Макнил (1834-1903) – американский живописец и гравер. Был близок к французским импрессионистам.

Ренье Анри Франсуа Жозеф де (1864-1936) – французский поэт, писатель. В своих стихотворениях сочетал декоративность с влюбленностью в земную красоту.

«La cite des laux» – речь идет о книге А.Ренье «Город вод», изданной в Париже в 1902 году.

Тритона водомет – имеется в виду «Бассейн Аполлона» (создан Ш. Лебреном и Ж.-Б. Тюби в 1668-1671гг.). В центре композиции расположена выезжающая из воды колесница Аполлона, которую сопровождают дельфины. По краю бассейна установлены два мощных водомета.

Храм Амура – входит в архитектурный ансамбль Малого Трианона.

Vieux saxe (франц.) – старинный сакс.

Grand Canal (франц.) – Большой канал, один из основных структурных элементов Версальского парка. Сооружен между 1668-1771гг. Длина 1500 м., ширина 62м.

Земира – героиня французской комической оперы-балета «Земира и Азор» (1771) А. Гретри.

Державный Трианон – речь идет о Большом Трианоне. Желая расширить свои владения, Людовик XIV прикупил так называемую деревушку Трианон. В 1687 году архитектор Монсар построил Мраморный Трианон, каким мы его видим сегодня, Трианоновский дворец.

Иванов Вячеслав Иванович (1866-1949) – русский поэт. Теоретик символизма. Его поэзия ориентирована на культурно-философскую проблематику античности и средневековья.

Здесь приведены слова Вячеслава Иванова из его письма М.О. Гершензону (См. Вячеслав Иванов и М.О. Гершензон. Переписка из двух углов. Пб., Алконост. 1921. С. 29).

Виньи Альфред Виктор де (1797-1863) – французский поэт-романтик.

Fin de sièclе (франц.) – конец эпохи (века).

Ротонда – кафе парижской литературно-художественной богемы на углу бульваров Монпарнас и Распай.

Мореас Жан (наст. имя и фам. Яннис Пападиамандопулос, 1856-1910) – французский поэт. Грек по происхождению. Именно ему принадлежит термин «символизм».

«An jardin de l' infant» – речь идет о первой книге стихов А. Самена «В саду инфанты» (1893).

Il y a des âmes-fammes (франц.) – здесь женщин души.

Аллея трех фонтанов – водная аллея, на которой расположен фонтан «Пирамида», купальня нимфы Дианы, бассейны Дракона и Посейдона.

Лип Латоны – речь идет о местах у бассейна Латоны, матери Аполлона. В центре фонтана Латона, окруженная своими детьми, а молодой Юпитер защищает ее от ликийских крестьян, осыпающих ее оскорблениями. Чтобы утешить возлюбленную и наказать виновных, Юпитер превращает крестьян в ящериц и лягушек.

Сатурн – речь идет о скульптуре «Похищение Сивиллы Сатурном» (скульптор Ренодем, 1674).

Вертумн – в римской мифологии бог перемен, смены времен года, осени, покровитель садов.

 

К стихам.

Конде – титул «принц Конде» имели «принцы крови» и представители младшей ветви Бурбонов. Один из самых известных – Луи II де Бурбон де Конде (1621-1686), «Великий Конде», французский полководец. Победы, одержанные им в Тридцатилетней войне, способствовали заключению Вестфальского мира 1648г. В 1651г. возглавил «Фронду принцев», по ее окончании бежал в Нидерланды, где возглавил испанскую армию, опустошал северные провинции Франции. Впоследствии, вернувшись во Францию, успешно руководил военными операциями при Людовике XIV.

Фронсак – титул «маркиз де Фронсак» наследовали многие представители французской знати. Один из них – Луи Франсуа Арман де Виньеро дю Плесси, герцог де Фронсак, правнучатый племянник знаменитого кардинала Ришелье, прославившийся не только военными подвигами, но и многочисленными любовными похождениями.

Креки Франсуа де (1625-1687) – один из маршалов Людовика XIV. Происходил из славного своими военными талантами рода Креки. Одержал несколько значимых для Франции побед, в частности, над Францем Вильгельмом Бранденбургским, приведших к завершению Голландской войны (1672-1678).

Дофин – титул наследника королевского престола во Франции (сер. XIVв. до 1830г.).

Серафим – в иудаистической и христианской мифологии ангел, особо приближенный к престолу Бога и его прославляющий. Он очищает уста Пророка, коснувшись горячим углем. У Серафима шесть крыльев: двумя закрывает свое лицо, еще двумя – свои ноги и два крыла – для полета.

Мадонна снов – речь идет о Никте, божестве персонификации ночи (в греческой мифологии). Никта родила от Хаоса сына Гипноса, божества сна.

Шуман Роберт (1810-1856) – немецкий композитор. Выразитель эстетики немецкого романтизма.

Часослов – богослужебная книга, содержащая молитвы и песнопения суточного круга богослужения.

Адонис – божество финикийско-сирийского происхождения, в греческой мифологии олицетворял ежегодный цикл умирания и возрождения природы. По велению Зевса часть года он должен был проводить с богиней любви Афродитой, другую часть года с Персефоной, царицей подземного царства.

Пан – в греческой мифологии бог пастушества и скотоводства, плодородия и природы.

Диана – в римской мифологии богиня растительности, олицетворение Луны.

Эндимион – в греческой мифологии прекрасный юноша, которого Зевс погрузил в вечный сон. По одной версии мифа, Зевса об этом попросила влюбленная в юношу богиня Луны Селена (позже отожествленная с римской Дианой), чтобы сохранить его молодость и красоту.

Эскуриал (современная транскрипция Эскориал) – знаменитый монастырь Св. Лаврентия под Мадридом, построенный королем Филиппом II в 1563-1584гг. в честь победы в битве при Сен-Кентене (1557) в качестве королевской резиденции. В комплекс входит собор с пантеоном испанских королей, монастырь и дворец с собранием работ лучших испанских и европейских живописцев.

Ван-Дик (современное написание Ван-Дейк) Антонис (1599-1641) – фламандский живописец, мастер портрета и живописи на религиозные и мифологические сюжеты.


Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская
24 октября 2012

Дорогие друзья!

Приносим свои извинения в связи с задержкой публикаций на сайте в связи с техническим сбоем.

Мы делаем всё возможное!

15 марта 2010

15 марта пришла весть горькая и страшная — не стало Татьяны Владимировны Загорской, изумительного художника-дизайнера, отличавшегося безукоризненным вкусом, любовью к своему делу, высоким профессионализмом.

На протяжении долгих лет Татьяна Владимировна делала журнал «Страстной бульвар, 10» и делала его с таким пониманием, с таким тонким знанием специфики этого издания, с такой щедрой изобретательностью, что номер от номера становился все более строгим, изящным, привлекательным.

В сентябре 2009 года Татьяна Владимировна перенесла тяжелую операцию и вынуждена была отказаться от работы над «Страстным бульваром», но у нее оставалось еще ее любимое детище — журнал «Иные берега», который она придумала от первой до последней страницы и наполнила его своей высокой культурой, своим щедрым и светлым даром. Каждый читатель журнала отмечал его неповторимое художественное содержание, его стиль и изысканность.

Без Татьяны Владимировны очень трудно представить себе нашу работу, она навсегда останется не только в наших сердцах, но и на страницах журнала, который Татьяна Загорская делала до последнего дня с любовью и надеждой на то, что впереди у нас общее и большое будущее...

Вечная ей память и наша любовь!

25 декабря 2009

Дорогие друзья!
С наступающим Новым Годом и Рождеством!
Позвольте пожелать вам, мои дорогие коллеги, здоровья и благополучия! Радости, которое всегда приносит вдохновенное творчество!
Мы сильны, потому что мы вместе, потому что наше театральное товарищество основано на вере друг в друга. Давайте никогда не терять этой веры, веры в себя и в свое будущее.
Для всех нас наступающий 2010 год — это год особенный, это год А. П. Чехова. И, как говорила чеховская героиня, мы будем жить, будем много трудиться, и мы будем счастливы в своем служении Театру, нашему прекрасному Союзу.
Будьте счастливы, мои родные, с Новым Годом!
Искренне Ваш, Александр Калягин

***
Праздничный бонус:
Новый год в картинке
Главные проекты-2010 в картинке
Сборник Юбилеи-2010 в формате PDF

27 октября 2008

Дорогие друзья, теперь на нашем сайте опубликованы все номера журнала!
К сожалению, архивные выпуски доступны только в формате PDF. Но мы
надеемся, что этот факт не умалит в ваших глазах ценности самих
текстов. Ссылку на PDF-файл вы найдете в Слове редактора, предваряющем
каждый номер. Приятного и полезного вам чтения!