Правда искусства

Правда искусства
 
Русский язык, тот самый, который «на грани нервного срыва» и который по слухам собирались исключить из списка языков мира как не отвечающий минимальным требованиям о самоидентичности, богатстве словарного запаса и сфере применения, жив. И жив не только на своей родине, несмотря на все нападки, заимствования и постоянное изменение, быть может, не в самую лучшую сторону. Многие классики XX века, кстати, особенно эмигранты, долгое время (а иные и по сей день) сохраняющие непрерывность языковых традиций, наследованных ими от великой литературы века XIX, часто приходили к выводу, что язык – есть некий демиург, существующей вне нас и во многом на нас влияющий. Парадокс, но зачастую язык, ни в коем случае не сводящийся к элементарной коммуникативной функции, влияет на нас и наше развитие больше, чем мы на него. И именно наша беда в том, что сегодня мало кто из школьников способен без запинки – мысленной и речевой – произнести и осознать, например, любой отрывок из «Мертвых душ» Николая Гоголя. Это беда нашего образования, иссякновения жажды к чтению и стыда прослыть неграмотным, да и просто мнимое отсутствие свободного времени. Но язык, заключенный в книгах и звучащий из уст, увы, немногих людей, живет, обогащается и развивается, оставляя за нами право следовать за ним или нет.
Русский язык за рубежом всегда занимал особое положение. Отчасти потому, что многим подвижникам эмиграции удалось сохранить его в том, что мы назвали бы сегодня «поразительной чистотой». Терялись рукописи, забывались книги, но язык – пожалуй, единственное, что им удалось сохранить в своем изгнании. И снова парадокс: в условиях ясного и отчетливого противостояния цивилизаций, свойственного практически всему XX веку, их русский язык лишь окреп. Сегодня же, когда экономические (в первую очередь), социальные, политические и другие причины привели к набирающей силу «четвертой волне» эмиграции, в мире, стремящемся к стиранию границ и глобализации, наше отношение к языку оказалось куда менее трепетным. Часто сложно отличить произведение русскоязычного автора из Германии от, скажем, текста московского писателя. Стираются нюансы художественной формы, пропадает яркий стиль, благодаря которому невозможно не определить авторство текстов Бунина, Мережковского, Адамовича, Шмелева и других. И, уж конечно, и речи быть не может о том, чтобы спутать их с замечательными авторами советской эпохи.
Из всего многообразия видов и родов литературы, драматургия в этой связи занимает особое место как специально созданная для оживления языка на сцене. Звучащее слово живо за пределами нашей страны во многом благодаря именно традициям русского театрального искусства. Два приведенных материала, два интервью с русским драматургом, живущим в Украине, Александром Марданем и организатором драматургического конкурса «Баденвайлер» Владиславом Граковским, живущим в Германии, – это попытка разобраться в том, что значит русское слово для драматургов, проживающих в другой языковой среде. Иные скажут, что еще слишком рано для того, чтобы подводить какие-то итоги, и окажутся правы. Я не подвожу итогов, лишь стремлюсь наметить какой-то вектор дальнейшего развития и найти в нашем стремительно меняющемся мире хоть какую-то общность. 

 

              Чехов умер в Баденвайлере в 1904 году. Спустя 105 лет проект «Баденвайлер» создал Владислав Граковский – русский драматург, режиссер, актер и продюсер, живущий сегодня в Германии. На первый взгляд, в данном случае слово «проект» можно легко заменить на «конкурс», ведь «Баденвайлер» по своей сути – это драматургический конкурс для авторов, пишущих по-русски, но проживающих за рубежом, то есть для творческих и талантливых людей, по тем или иным причинам оказавшимся «в контексте» иной культуры. И здесь, казалось бы, слово «контекст» можно легко заменить на «среда» и говорить, например, о «языковой среде». Тем не менее, слова «контекст», «проект», а также многие другие, которые будут появляться по ходу этой статьи, играют далеко не последнюю роль во всем, что касается современного мира и, следовательно, современной драматургии.

            Первый конкурс «Баденвайлер» впервые прошел два года назад и оказался не только востребованным драматургами (на конкурс было принято 76 пьес), но и результативным для победителей, чьи пьесы были опубликованы, переведены на другие языки и приняты к постановке в различных театрах России и зарубежья. В этом году конкурс прошел во второй раз и количество участников (включая отдельный конкурс детских пьес) возросло до 123 человек. Победители уже определены, и можно ожидать и надеяться, что в ближайшее время их произведения ждет судьба призеров прошлого конкурса. Как и два года назад, Союз Театральных Деятелей РФ организовал в Москве сценические показы произведений победителей, на которых было представлено пять пьес, отобранных организаторами презентации во главе с заведующей Кабинетом драматургии СТД Ольгой Новиковой и председателем жюри конкурса Владиславом Граковским. После каждого сценического показа проходили бурные обсуждения пьес, из которых стало ясно, что для российского зрителя и читателя они – лишь верхушка малоизвестного айсберга под названием «современная русскоязычная зарубежная драматургия». Прежде, чем говорить о самих пьесах и попытаться обозначить их едва различимые общие черты, для того чтобы понять истоки этого проекта и взглянуть на него «изнутри», мы приведем небольшое интервью с Владиславом Граковским.
           
***
 
Д.Х. В программке к презентации о вас написано «с 2002 года проживает в Германии». Если не секрет, почему Вы уехали?
 
В.Г. Последние годы я жил в Узбекистане, работал в Ташкентском академическом русском театре драмы имени М.Горького и ставил спектакли в других театрах, например, в театре «Ильхом». В то время у меня даже была своя студия, но все это в одночасье исчезло в 1991 году. Все, чем я занимался в Узбекистане, исчезло как по мановению волшебной палочки – пропало телевидение на русском языке, театр резко сократил многие работы. Люди стали уезжать в большом количестве. Это было в 1991 году, а мы говорим о 2002. За эти годы сложилось жуткое ощущение одиночества, когда ты идешь по улице и ни с кем не здороваешься. У тебя нет спектаклей, ты вынужден не только работать в театре, но и заниматься рекламой для сотовой компании (а где еще мог найти работу гуманитарий?). И в один прекрасный момент я понял, что остался практически один. Конечно, люди вокруг были, даже хорошие люди, но ощущение одиночества не покидало. Выход был перед глазами. Очень многие к тому времени уехали, кто в Россию, кто в Америку, кто в Израиль, кто в Германию. У меня варианта было два: либо Россия, либо Германия. К тому времени у меня было двое маленьких детей, и я, если честно, побоялся ехать в Россию. У меня не было российского паспорта (до сих пор узбекский), а в Германии появилась возможность найти работу и как-то устроить детей. Германия была мне всегда симпатична, все-таки это центр Европы. Конечно, я многого не знал, многого не понимал. Не знаю, решился ли бы я на этот поступок сейчас, учитывая то, что узнал за это время. После того, как Довлатов уехал в Америку, он писал, что для человека, который работает с языком, оказаться в другой языковой среде – это ад. Это на сто процентов так. Даже для Набокова переход в другую языковую среду оказался испытанием. Конечно, я осуществляю какие-то проекты, стараюсь этим заниматься, как и многие мои коллеги, которые не ушли из профессии, переехав в Германию.
            С Россией у меня складывается парадоксальная ситуация. Это, конечно, не сто процентов от того, чего я хотел добиться, но из Узбекистана в Россию я ездил гораздо меньше, чем сейчас из Германии. Это даже территориально ближе. В России я стараюсь бывать и на периферии, ездил со своими проектами в Самару, Екатеринбург. Очень интересно узнать не только Москву.
 
Д.Х. А в Германии вы существуете в большей степени в русскоязычной среде?
 
В.Г. Ситуация сложилась так, что ориентироваться только на русскоязычную среду было нереально, и я начал свою жизнь в Германии со стажировки, а потом и работы в немецком театре над своими проектами. Я все время употребляю слово «проект», поскольку в стационарном театре в Германии я не работал ни разу, только в частных, что называется «на вольных хлебах». Но так как я человек все равно глубоко русский и не хочется забывать свою культуру и традиции, сами собой стали возникать спектакли на русском языке, показы русских кинофильмов, а проекты немецких молодых режиссеров стали представлять в России. Стали возникать сценические чтения на русском языке. И вдруг оказалось, что это интересно большому количеству людей, мы начали создавать свою собственную ауру, свою нишу.
 
Д.Х. Получается, что эта ниша – «четвертая волна» эмиграции 90-х годов?
 
В.Г. Я вообще очень не люблю слово эмигрант. Для меня, как для советского человека, в этом слове есть негативный «белогвардейский» оттенок. А потом я не понимаю, откуда я эмигрировал? Когда я жил в Узбекистане, для России я был «на своем месте», я был русским. Но это же другая страна, в которой русское – нет, конечно, не вырвано с корнем, – но очень сильно потоптано. В первую очередь все то, что касается культуры, пусть и не сознательно, а по ряду исторических процессов. То есть в Узбекистане я не эмигрант, а в Германии эмигрант? Кроме того, как в моих проектах, так и особенно среди зрителей есть люди, так называемые, экспатрианты – есть еще и такое слово. То есть многие приехали из России на учебу, работу или стажировку. Кто-то женился, кто-то вышел замуж и так далее. Это люди с постоянной визой. Кстати, такие люди ко мне ходят реже, поскольку они ориентируются в большей степени на материальные блага, на вещи, связанные с заработком, Канарами и не знаю чем еще, а театр их интересует мало.
            Во многом поэтому я и придумал Конкурс драматургии «Баденвайлер». Другой такой рассыпанной нации как русские, по-моему, сейчас в мире не существует. Раньше это были евреи, потом какое-то время армяне, а теперь русские. Где бы я ни оказывался – везде слышу русскую речь.
            Я много работаю с русскими культурными центрами при посольствах в разных странах – мы были в Дании, Венгрии, Болгарии, Австрии, Словакии, скоро поедем в Словению. Я прихожу туда, играю спектакль на русском языке и вижу полный зал людей, которые в этой стране живут и работают. Когда идешь по Германии – везде слышится русская речь. Сначала меня это удивляло, а потом я привык. В Израиле – то же самое. В Америке, несмотря на определенную сплоченность русских в отдельных районах, тоже очень много русскоязычных людей. Я прекрасно понимаю, что для тех, кто живет в России, не существует вопроса коммуникации, но за рубежом иногда просто не знаешь, куда обратиться, кому предложить свои пьесы и так далее. Это удается только отдельным, наиболее «крепким» писателям и драматургам. Наш конкурс – это попытка создать еще одну площадку для того, чтобы русская драматургия была услышана. 
 
Д.Х. Это уже второй конкурс драматургии. Можно сказать о каком-нибудь общем направлении в зарубежной русскоязычной драматургии?
 
В.Г. До этого года я только ощущал некоторую тенденцию, а сейчас уже можно более уверенно говорить о направлении. Во-первых, авторы не пишут на злобу дня, потому что они ее не знают (есть отдельные, как правило, неудачные работы). Я никогда не говорю со стопроцентной уверенностью, всегда есть исключения, но во многом у этих драматургов остался тот самый литературно-художественный вкус, который, так или иначе, растеряли многие российские авторы.
 
Д.Х. Это же во многом относится к предыдущим годам эмиграции, а насколько это свойственно сегодняшним авторам?
 
В.Г. Я не знаю, зачем сегодня это все делают, почему люди не интегрируются и не плюют на свои корни. Везде есть русские школы, детские сады, где воспитатели общаются с детьми на русском. Я это хорошо знаю, потому что меня часто просят сыграть детские спектакли в русских школах. Приходят зрители среднего поколения, например, на спектакль «Горе от ума», который есть в моем репертуаре. Старшие, видимо, им говорят: «Идите, посмотрите, может быть, потом прочитаете». Та же реакция и на Довлатова…
            Часто приходят и на чтения. Я делал сценические чтения современной драматургии. Нужно дать возможность высказаться современному автору. И в какой-то прекрасный момент оказывается, что люди не знают не только современную драматургию, но, например, Вампилова, Садур и многих других. Мы сейчас уже перешли от драматургических чтений к просто литературным, читаем Шукшина (у него хорошая диалоговая форма, ее легко воспринимать). Они и его не знают. И это даже не только молодежь, но и люди, которым по тридцать лет, которые, словно оказались выброшены за пределы русской культуры.
 
Д.Х. А откуда у них берется эта тяга? Старшее поколение влияет?
 
В.Г. Нет, им самим интересно. Конечно, есть люди, которые ничего не хотят знать о России, но есть и те, кто приходят к нам. Даже немцы приходят, они ничего не понимают, но говорят, что им нравится мелодика русской речи.
            Что же касается моих постановок на немецком языке, то поскольку в Германии в достаточной степени консервативная среда, на мне стоит клеймо человека с Востока. За все это время меня лишь дважды пригласили на постановку западной драматургии, а все остальное – «У нас польская пьеса – поставь, пожалуйста», «У нас русская пьеса…», «В главной роли румын – сыграй, пожалуйста» и так далее. Кроме того, когда я ставлю спектакли, я все равно делаю это иначе, чем их ставят в Германии, и каждый раз возникает мысль: «Как же это будет восприниматься?». Немцы привыкли к другому. Помню, был спектакль, где сидели два человека, и один полтора часа что-то говорил, а другой – слушал. Это была инсценировка по повести Шандора Мараи – известного венгерского автора, ее второе рождение. Билеты были раскуплены на год вперед, а я не понимал, что в этом театрального: два человека сидят и разговаривают. У меня иначе. Я ставил «Игрока» Достоевского, «Плутни Скапена» Мольера и везде это была театральная игра, а не просто разговор. Но немецкий зритель воспринял хорошо, он обладает определенной внутренней мобильностью.
 
Д.Х. Если вернуться к теме общего направления, каких-то тенденций…
 
В.Г. Это странный симбиоз тех культурных исторических наследий, которые существовали в русскоязычной культуре многие годы. Вопросы души, самосознания – они остаются. Но все это накладывается на западные тенденции, на современные философские размышления. Они даже иногда приобретают притчевый характер. Если на время оставить в стороне драматургов Украины и Белоруссии (отчасти близких российскому литературному процессу) и говорить о русскоязычной драматургии дальнего зарубежья, то важным оказывается цитата из статьи Петера Цадека «Английский театр и немецкий театр»: «Английский театр всегда ориентировался на зрителя, в нем большое значение играет элемент шоу. Английские актеры, режиссеры и авторы в первую очередь  думали о театральности и публике, а не о «литературе»… А немецкий театр наоборот, растет из литературы, в Германии важно быть напечатанным, и немецкий актер идет очень сложным путем, чтобы интерпретировать пьесу, он ее рассматривает в первую очередь, как интерпретацию. Немецкого режиссера в Шекспире или Шиллере также в первую очередь интересует концепт, и он ведет очень искреннее и глубокое противостояние с текстом - а вовсе не со зрителем...».
            В данном случае в современных русскоязычных пьесах мне видится тенденция к размышлению, к некоторой нарративности, в которой меньше эмоций. В моей пьесе мне так и хотелось, не сюжетной истории, а нарративной направленности на ощущение, мировосприятие, на тему, которая подается неявно.
 
Д.Х. А вы можете назвать нескольких драматургов, творчество которых условно можно объединить по каким-то признакам в одно направление?
 
В.Г. Нет, это сделать очень сложно. Например, на прошлом конкурсе пьеса Сергея Руббе «Жульета» абсолютно выбивалась из контекста, о котором я сейчас говорил. Многие тогда говорили, что она очень напоминает «Дорогу» Феллини. Только в пьесе герой не так грубо обращается с девочкой, да и концовка пьесы наполнена каким-то теплым светом. Пьеса «Господин» Алексея Щербака, «Веревка» Михаила Хейфеца, на этом конкурсе «Интенсивные письма» Ильи Члаки, «Колыбельная для взрослого мужчины» Керен Климовски, «Зеленое озеро, красная вода» Анны Береза – у них есть общая черта, элементы повествовательности и притчевости, о которых мы говорили. Я тоже шел этим путем и на фоне какого-то гиньоля, страшилки попытался создать некую притчу. И в ней мне не хочется давать сюжетного развития, я сознательно от него ухожу.
 
***
 
Пять пьес, представленных на презентации в гостеприимном зале Московского театра «АпАРТе» разные и непохожие друг на друга произведения. Все они, за исключением одной (пьеса «У нас будет мальчик» Ольги Янаевой, вошедшей в short-лист), получили призы по итогам конкурса. Но прежде, чем назвать этих победителей, некоторое внимание стоит уделить общему впечатлению от пьес long-листа (в том числе и предыдущего конкурса), фону, на котором оказались победители.
Сама презентация проходила в уже ставшей привычной форме сценического показа. Возможно, это единственный способ представить на суд нелюбящему читать пьесы зрителю творения современных драматургов с тем, чтобы предоставить возможность молодым авторам заявить о себе и быть услышанными театрами, режиссерами и продюсерами. Однако недостатки этого нового театрального жанра тоже очевидны. Читку, которой в большинстве случаев предшествуют извинения режиссера: «У нас было мало времени, одна-две репетиции…» и прочее, и прочее, с точки зрения классических театральных традиций можно сравнить с полуфабрикатом. И все это, не говоря уже о том, что даже за маленький промежуток времени, выделенный под репетиции, режиссер и актеры неизбежно успевают наполнить пьесу каким-то своим собственным смыслом и своей трактовкой. Или такое жесткое ограничение по времени – это как раз способ уберечь пьесу от разрушительного влияния многих современных режиссеров, слишком вольно трактующих материал, попавший к ним в руки?
            Как бы то ни было, торопливость (на это раз самих авторов) сказалась на пьесах. Окружающий мир подсказывает и диктует совершенно определенный бешеный ритм жизни, за которую, как оказалось, можно и нужно успеть сделать так много. В этой спешке часто, все чаще находятся новые имена, но теряется художественность произведений. В конце концов, эта спешка коснулась и театрального мира. Примером могут служить спектакли Лаборатории СТД «Новая театральная реальность», на постановку которых отводилась всего неделя; возрастающее число «гастролирующих» режиссеров, ухитряющихся за рекордный срок поставить в каком-нибудь провинциальном театре спектакль, получить за него деньги и уехать на новую постановку и так далее. На лицо явная спешка в отношениях творца к своему творению. Поразительная небрежность не может не броситься в глаза при чтении многих (конечно, не всех) пьес. Дело не в том, что там много очевидных опечаток, а в том, что таково отношение автора. Повторюсь, речь не о безграмотности, разумеется, а именно о небрежности. Казалось бы, столь малозначительная деталь, однако же, она многое объясняет: многие пьесы long-листов двух конкурсов наполнены тем, что можно назвать мгновенным и неглубоким «слепком с действительности». Несмотря на упомянутую Владиславом Граковским «притчевость» и определенную «абстрактность» пьес, зачастую это лишь внешняя оболочка, за которой скрываются простые рассуждения на острые темы, перечисляя которые и опуская нецензурные выражения (коих – надо отдать должное зарубежным авторам – оказалось совсем мало), неизбежно натолкнешься на слова «наркотики», «насилие», «алкоголь», «агрессия» и прочее. Никто не спорит с тем, что это одни из самых употребляемых в современном обществе слов и одни из самых животрепещущих тем, но, тем не менее, от драматурга неизбежно ждешь определенной степени художественного осмысления этих проблем.
            Не следуя популярным сегодня в Москве тенденциям Театра.doc, концепции «ноль-позиции», разработанной Михаилом Угаровым, направлению «политического театра» и тому подобной «злобе дня», зарубежные авторы, лишенные этого контекста, сделали лишь один робкий шаг в сторону эстетического осмысления окружающего мира. Но спешка и торопливость сыграли с ними злую шутку и абстрактная художественная форма, призванная подчеркнуть и выделить важность вопроса, как через увеличительное стекло демонстрирует лишь прием, а не эстетическую форму осмысления.
            Одной из самых характерных черт предложенных форм является «клиповость», то есть нарушение принципа единства действия. В XX веке это уже давно стало традицией, однако авторы сегодня словно забыли, что в случае отсутствия сюжета и составленности действия из отдельных элементов, связанных формой произведения, внимание к этой форме должно возрастать стократно. Реально же каждый отдельный из кусочков мозаики, как правило, строится по прежним законам «слепка» с действительности и «правдоподобия», то есть попытки поймать реальность, жизненную правду, позабыв о правде художественной.
            В той или иной степени это свойственно участникам и победителям как прошлого конкурса: пьесам «Жизнематика» Сергея Кузнецова (Германия), «Веревка» Михаила Хейфеца (Израиль), «Алексей Сухонин» Ильи Члаки (Германия), так и этого: пьесам «Интенсивные письма» Ильи Члаки (Германия, второе место), «Колыбельная для взрослого мужчины» Керен Климовски (Израиль, третье место), «У нас будет мальчик» Ольги Янаевой (Украина), «Ловушка» самого Владислава Граковского (он участвовал в конкурсе под псевдонимом и удостоился специального приза СТД) и другим.  
            Безусловным фаворитом, занявшим первое место, стала пьеса «Зеленое озеро, красная вода» Анны Береза (Украина), наследующая традиции абсурдистов Беккета и Ионеско. Пьеса эта о двух людях, живущих в формально созданной обстановке загородного дома, а на самом деле обитающих в безвоздушном пространстве. В их диалоге, часто лишенном логики, главное – это чередование притяжения и отталкивания по отношению друг к другу, так и не находящее выхода.
            Подводя итог, еще раз хочется отметить, что все пьесы, присланные на конкурс, очень разные. Небрежность же, о которой я говорил выше, - это проблема не столько самих драматургов, сколько сегодняшнего времени. В словах «проект» и «контекст» нет ничего плохого, как, разумеется, никому не воспрещается говорить на темы смерти, насилия, наркотиков и так далее. Просто чаще всего этими словами пользуются либо для того, чтобы достоверно описать «жесткую правду действительности», либо, не желая вдаваться в их суть, заслоняются ими с целью лишь прикоснуться к сложному и многообразному окружающему миру. Почувствовать этот мир и, что важнее всего, заразить этим чувством читателя или зрителя, можно лишь средством художественной реальности, правды искусства. А жизненная правда лишь в том, что Чехов умер 15 июля 1904 года в Баденвайлере.
 
 

Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская
24 октября 2012

Дорогие друзья!

Приносим свои извинения в связи с задержкой публикаций на сайте в связи с техническим сбоем.

Мы делаем всё возможное!

15 марта 2010

15 марта пришла весть горькая и страшная — не стало Татьяны Владимировны Загорской, изумительного художника-дизайнера, отличавшегося безукоризненным вкусом, любовью к своему делу, высоким профессионализмом.

На протяжении долгих лет Татьяна Владимировна делала журнал «Страстной бульвар, 10» и делала его с таким пониманием, с таким тонким знанием специфики этого издания, с такой щедрой изобретательностью, что номер от номера становился все более строгим, изящным, привлекательным.

В сентябре 2009 года Татьяна Владимировна перенесла тяжелую операцию и вынуждена была отказаться от работы над «Страстным бульваром», но у нее оставалось еще ее любимое детище — журнал «Иные берега», который она придумала от первой до последней страницы и наполнила его своей высокой культурой, своим щедрым и светлым даром. Каждый читатель журнала отмечал его неповторимое художественное содержание, его стиль и изысканность.

Без Татьяны Владимировны очень трудно представить себе нашу работу, она навсегда останется не только в наших сердцах, но и на страницах журнала, который Татьяна Загорская делала до последнего дня с любовью и надеждой на то, что впереди у нас общее и большое будущее...

Вечная ей память и наша любовь!

25 декабря 2009

Дорогие друзья!
С наступающим Новым Годом и Рождеством!
Позвольте пожелать вам, мои дорогие коллеги, здоровья и благополучия! Радости, которое всегда приносит вдохновенное творчество!
Мы сильны, потому что мы вместе, потому что наше театральное товарищество основано на вере друг в друга. Давайте никогда не терять этой веры, веры в себя и в свое будущее.
Для всех нас наступающий 2010 год — это год особенный, это год А. П. Чехова. И, как говорила чеховская героиня, мы будем жить, будем много трудиться, и мы будем счастливы в своем служении Театру, нашему прекрасному Союзу.
Будьте счастливы, мои родные, с Новым Годом!
Искренне Ваш, Александр Калягин

***
Праздничный бонус:
Новый год в картинке
Главные проекты-2010 в картинке
Сборник Юбилеи-2010 в формате PDF

27 октября 2008

Дорогие друзья, теперь на нашем сайте опубликованы все номера журнала!
К сожалению, архивные выпуски доступны только в формате PDF. Но мы
надеемся, что этот факт не умалит в ваших глазах ценности самих
текстов. Ссылку на PDF-файл вы найдете в Слове редактора, предваряющем
каждый номер. Приятного и полезного вам чтения!