Долгое возвращение Николая Фешина

Долгое возвращение Николая Фешина
Прошедшая в Русском музее, а затем в Третьяковской галерее выставка Николая Фешина, приуроченная к его 130-летию, подавляющему большинству отечественных любителей живописи уготовила открытие нового имени в ряду грандиозных художников. Нескрываемый восторг, вызываемый шедеврами Фешина, сопровождался недоумением по поводу того, что они так долго оставались неведомыми для широкой публики на его родине.
 
Признаюсь, сознательно постаралась в «зачине» своего разговора об этом художнике заявить бальзаковский образ «неведомого шедевра». Не припомню, чтобы прежде какое-либо впечатление от живописной техники вызывало во мне явную ассоциацию с самым зрительно запоминающимся эпизодом новеллы Бальзака «Неведомый шедевр» – моментом постижения двумя талантливыми художниками недосягаемости тайны мастерства их гениально безумного коллеги: «Подойдя ближе, они заметили в углу картины кончик голой ноги, выделявшийся из хаоса красок, тонов, неопределенных оттенков, образующих некую бесформенную туманность, – кончик прелестной ноги, живой ноги. Они остолбенели от изумления перед этим обломком, уцелевшим от невероятного, медленного, постепенного разрушения. Нога на картине производила такое же впечатление, как торс какой-нибудь Венеры из паросского мрамора среди руин сожженного города.
– Под этим скрыта женщина! – воскликнул Порбус, указывая Пуссену на слои красок, наложенные старым художником один на другой в целях завершения картины.
Оба художника невольно повернулись в сторону Френхофера, начиная постигать, хотя еще смутно, тот экстаз, в котором он жил».
Ощущение живой телесности в ее трепетной экспрессии у Фешина становится сутью всего живописного полотна, а не изысканным его мгновеньем, лишь намеком на скрытую женщину. Фешин не взывает к искушенным играм пушкинского Дон Гуана – к его «проворному» воображенью, которое, заметив «чуть узенькую пятку», «в минуту дорисует остальное». Напротив, Фешин считал, что «художник не должен забывать, что он имеет дело с единым холстом, а не с частью его. Безотносительно к тому, что он собирается рисовать, задачи его в работе остаются одни и те же: по-новому заполнить свое полотно и добиться получения органически целого. <…> Нужно помнить, что одна фальшивая нота в симфоническом оркестре разрушает гармонию произведения в целом». Поэтому женщина на картинах Фешина явлена всей своей неповторимой индивидуальностью. Оттого-то его героини столь запоминаемы разнообразием характеров, мастерски раскрытых смелой кистью откровенного художника. И он не станет приукрашивать, казалось бы, неприметные женские лица, но ему удастся наделить их удивительной притягательностью, и они, как медленные реки, начнут завораживать своей глубиной. Его моделям присущи раскованная, а порой изощренная пластика, открытый, даже дерзкий взгляд – словом, нескрытый чувственный темперамент. Фешинские ню – гимн света и бесконечных переливчатых слоев выразительных пастозных мазков. Именно вглядываясь в тот колористический замес, которым Фешин достигает потрясающего эффекта осязательности живой ступни одной из своих обнаженных, я и была поражена почти буквальным воплощением «кончика голой ноги» из «Неведомого шедевра».
Впрочем, вновь стоит уточнить, что говорить о «неведомом» Фешине корректно лишь в рамках общедоступной известности. Будучи неоспоримой величиной в профессиональной художественной среде и одним из самых дорогих художников русской школы на мировом арт-рынке, в массовом восприятии соотечественников Фешин до сих пор еще не снискал того признания, которое вполне достоин разделить со своим учителем Ильей Репиным или же с Константином Коровиным, оказавшимся, как и Фешин, с 1923 года в эмиграции. А между тем, не случись в покинутой им России долгого замалчивания некогда высоко ценимого здесь его творчества, то при благоприятных условиях тиражирования, к примеру, его «Портрет неизвестной (Дама в лиловом)» (1908) не уступал бы в популярности «Неизвестной» Крамского, а «Портрет Вари Адоратской» (1914) по праву стал бы одним из знаковых живописных сюжетов о девочках – в ряду с «Девочкой с персиками» Серова и «Девочкой на шаре» Пикассо. Собственно, «Портрет Вари Адоратской» можно считать самой известной картиной этого художника. Говоря об этом «безусловном шедевре», ведущая российская исследовательница жизни и творчества Фешина Галина Тулузакова отмечает: «Уже при первых появлениях на выставках его непроизвольно сравнивали с известным полотном Валентина Серова «Девочка с персиками» (1887, ГТГ). В этих произведениях действительно много общего. Предмет изображения, выразительные средства, но главное – это созвучие настроений, та атмосфера равновесия, гармонии и счастья, которая составляет сущность обоих образов. Как и серовский шедевр, фешинская Варя нечто большее, чем просто милая девочка. Это образ надежды усталого, больного времени, чреватого войнами и социальными катастрофами, это глоток чистого воздуха среди скепсиса и разочарований». Однако не скрою своего личного впечатления от этой картины, знакомство с которой случилось именно на выставке в Третьяковской галерее. В самое первое мгновенье мне показалось, что это огромная кукла с очень человеческим лицом – ведь она сидит во весь рост на столе. А это для довольно взрослого ребенка – даже не столько дурной тон в светском понимании, сколько опасный вызов исконному сакральному смыслу «стол – Божий престол». Но сразу же стало очевидно, что это и не детская игра в роль куклы (эдакая Суок из «Трех толстяков»), – настолько серьезно и отнюдь не беззаботно выражение лица юной героини картины, явно ощущающей неуютность на такого рода подиуме, покрытом белой скатертью с разбросанными на ней в живописном беспорядке игрушками, фруктами, сладостями. Во взгляде Вареньки даже будто застыл недоуменный вопрос ребенка к странным взрослым: «И зачем вы меня сюда посадили?» Хотел ли того Фешин или нет, но у его девочки, сидящей на столе, куда меньше внутреннего равновесия, чем у девочки Пикассо, балансирующей на шаре. И подтверждение этому мы найдем в записках самой Варвары Владимировны Адоратской, переданных ею спустя сорок лет после создания портрета в музей «Дома на набережной». Да, именно в этом печально знаменитом доме ей было суждено прожить, будучи дочкой высокопоставленного советского деятеля Владимира Викторовича Адоратского. Их семья, жившая в Казани, переселилась в Москву после того, как в 1918 году Советскому правительству удалось освободить ее из плена в Германии в обмен на семью немецкую. А в плен они попали в самый первый год войны, то есть спустя считанные месяцы после сеансов позирования, о которых вспоминает Варвара Владимировна: «Это было в марте-апреле 1914 года в Казани. <…> Я очень любила тетю Надю (Сапожникова Н.М. – ученица и друг Фешина, героиня его нескольких портретов. – Л.Д.) и часто бывала у нее в мастерской, и она предложила, чтобы Николай Иванович написал меня. Мне было тогда девять лет, я была довольно застенчива и дика. <…> Было решено, что Н.И. будет писать меня у тети Нади в мастерской. <…> Сперва он посадил меня в плетеное кресло около стола, но потом решил посадить на стол. Мне это очень не понравилось, потому что было неудобно и даже больно сидеть – постоянно немели ноги. Но спорить с Н.И. было невозможно и приходилось покоряться».
Какой вызов и какая художественная провокация! Уж если не в стиле Пикассо, вдребезги разбившего гармонию живописного языка, но в собственной манере извлечения диссонансов на глубинно-подсознательном уровне. И какая требовательность к юной модели, никаких поблажек, снисходительности, скидок на возраст. Действительно, в многоликом детском хоре портретной галереи Фешина вряд ли найдутся умилительные образы. Мир детства он может обозначить в элементах декора, но вовсе не печатью беззаботности на лице ребенка. Особая чуткость художника к драматизму детских судеб проявилась в одной из ранних его картин «Беспризорник». И даже на многочисленных портретах его дочери Ии, которую он писал с младенчества, мы не увидим ее улыбающейся. Прелесть детства будет дышать либо в атмосфере благостной природы («Портрет А.Н.Фешиной с дочерью Ией», 1924), либо в теплоте и изобилии домашнего очага («Ия с дыней»,1923), но девичье лицо останется сосредоточенным, погруженным в размышление.
В общем-то, одна из незабываемых фешинских девочек и заставила меня запомнить имя ее создателя. Это – «Девочка в фиолетовом платье» (конец 20-х – начало 30-х гг.), которая демонстрировалась на выставке «Американские художники из Российской Империи», проходившей в Третьяковской галерее летом 2009 года. В окружении полотен таких мастеров, как Борис Анисфельд, Борис Григорьев, Павел Челищев, Леон Гаспар, Джон Грэхем (Иван Домбровский), эта индейская босоногая дикарка словно прозвучала самым звонким и чистым голосом (помните фешинский постулат о гармонии в оркестре картины без единой фальшивой ноты). Вольное дитя экзотической природы индейцев завораживает черными очами, пленяет своей магической самобытностью кисть цивилизованного европейца. Гипнотический взгляд чуть исподлобья, короткие смоляные волосы с густой челкой, чуть наползающей на глаза, смуглая кожа, чуть прикрывающее колени свободное платье дивного оттенка фиолетового цвета, исполненное едва просвечивающимися широкими мазками, – о, эти гениальные «чуть-чуть»! О, маленькая колдунья! Ты даже и не представляешь, на какой смогла вдохновить шедевр! Эта девочка станет одной из героинь картин самого плодотворного периода в творчестве Фешина, которым знаменуется шестилетие (1927 – 1933), прожитое в нью-мексиканском городе Таосе. Здесь существовало интернациональное Таосское общество художников, патронируемое известной покровительницей искусств Мейбл Додж Лухан, которая окружила заботой и семью Фешина. О его мастерстве этих лет позволяет судить оценка одного из местных критиков Фостера Джуэла: «Когда художник рисует так великолепно, как мистер Фешин, со стороны других художников кажется неразумным то, что они вообще пытаются рисовать».
За эти годы он построит здесь и свой уникальный дом, преобразив купленный двухэтажный восьмикомнатный куб в оригинальное глинобитное творение искусного зодчего, скульптора и резчика по дереву. Но ему не придется насладиться жизнью в этом доме. По иронии судьбы к тому моменту, когда будет завершено его строительство, произойдет разрыв с женой Александрой. Фешин с дочерью переедут в Нью-Йорк. А возведенное и обустроенное им заветное домашнее гнездо останется той, кто всегда была главной женщиной в его судьбе, главной моделью его картин. Но и ее жизнь в этом доме не задалась. Примечательный эпизод приводят И.Ильф и Е.Петров в своей книге «Одноэтажная Америка», написанной во время путешествия в 1936 году:
«Из двух тысяч таосского населения около двухсот человек – это люди искусства. Они пишут картины, сочиняют стихи, создают симфонии, что-то ваяют. Сюда манит их обстановка: дикость природы, стык трех культур – индейской, мексиканской и пионерской американской, – а также дешевизна жизни.
Недалеко от нас сидела маленькая дама в черном костюме, которая часто смотрела в нашу сторону. Она глядела на нас и волновалась.
Когда мы были уже в антикварном отделении ресторана и рассматривали там замшевых индейских кукол и ярко раскрашенных богов с зелеными и красными носами, к нам подошел дон Фернандо. Он сказал, что с нами хотела бы поговорить миссис Фешина, русская дама, которая давно уже живет в Таосе. Увидеть русского, живущего на индейской территории, было очень интересно. Через минуту к нам подошла, нервно улыбаясь, дама, сидевшая в ресторане.
– Вы меня простите, – сказала она по-русски, – но когда я услышала ваш разговор, я не могла удержаться. Вы русские, да?
Мы подтвердили это.
– Вы давно в Америке? – продолжала миссис Фешина.
– Два месяца.
– Откуда же вы приехали?
– Из Москвы.
– Прямо из Москвы?
Она была поражена.
– Вы знаете, это просто чудо! Я столько лет здесь живу, среди этих американцев, и вдруг – русские.
Мы видели, что ей очень хочется поговорить, что для нее это действительно событие, и пригласили ее к себе в кэмп. Через несколько минут она подъехала на стареньком автомобиле, которым сама управляла. Она сидела у нас долго, говорила, не могла наговориться.
Она уехала в двадцать третьем году из Казани. Муж ее – художник Фешин, довольно известный в свое время у нас. Он дружил с американцами из «АРА» (Американская администрация помощи. – Л.Д.), которые были на Волге, и они устроили ему приглашение в Америку. Он решил остаться здесь навсегда, не возвращаться в Советский Союз. Этому главным образом способствовал успех в делах. Картины продавались, денег появилась куча. Фешин, как истинный русак, жить в большом американском городе не смог, вот и приехал сюда, в Таос. Построили себе дом, замечательный дом. Строили его три лета, и он обошелся в двадцать тысяч долларов. Строили, строили, а когда дом был готов, – разошлись. Оказалось, что всю жизнь напрасно жили вместе, что они вовсе не подходят друг к другу. Фешин уехал из Таоса, он теперь в Мексико-сити. Дочь учится в Голливуде, в балетной школе. Миссис Фешина осталась в Таосе одна. Денег у нее нет, не хватает даже на то, чтоб зимой отапливать свой великолепный дом. Поэтому на зиму она сняла себе домик за три доллара в месяц в деревне Рио-Чикито, где живут одни мексиканцы, не знающие даже английского языка, но очень хорошие люди. Электричества в Рио-Чикито нет. Надо зарабатывать деньги. Она решила писать для кино, но пока еще ничего не заработала. Дом продавать жалко. Он стоил двадцать тысяч, а теперь, при кризисе, за него могут дать тысяч пять.
Наша гостья говорила жадно, хотела наговориться досыта, все время прикладывала руки к своему нервному лицу и повторяла:
– Вот странно говорить в Таосе по-русски с новыми людьми. Скажите, я еще не делаю в русском языке ошибок?
Она говорила очень хорошо, но иногда вдруг запиналась, вспоминала нужное слово.
Мы говорили ей:
– Слушайте, зачем вы здесь сидите? Проситесь назад в Советский Союз.
– Я бы поехала, но куда мне ехать? Там все новые люди, я никого не знаю. Поздно мне уже начинать новую жизнь».
В том же 1936 году вот что пишет ее бывший муж в Россию брату Павлу: «Я с Ийкой живу теперь в Калифорнии. Не могу похвастаться, что был очень счастлив за последние 3 года с тех пор, как развелся с Шурой, или, вернее, она развелась с нами. Увлекшись одним поэтом, сама захотела стать писательницей. Ты знаешь ее взбалмошный характер, поставила все вверх дном. Изломала мне жизнь. Не шутка, проживши с человеком больше 20 лет, начинать строить жизнь сначала. Было нестерпимо больно. Конечно, при разводе она взяла все ценное, что было приобретено мной здесь в Америке, и мы теперь с Ийкой настоящие бездомные. Исковеркала и нам, и себе жизнь и мается теперь, стараясь доказать и себе, и всем, что она великий гений. Ну, да не бывает худа без добра. Правда, все эти переживания состарили меня по крайней мере на 10 лет, зато я приобрел свободу и, может статься, когда-нибудь соберусь навестить Россию и поглядеть на вас.
Жизнь очень странная вещь, Паня, и иногда преподносит такие штуки, о которых ты никогда и не думал. Не знаю, как ты, а я понемногу начинаю стареть, да и пора, за 50 лет перевалило, не шутка.
Строил дом, потратил на него почти все, что скопил, а сколько вложил энергии, уж не говорю, думал, пригодится на старость, и все пошло прахом – начинай сначала, но силы уже не те, что были раньше. Ия, так привязанная к матери раньше, теперь потеряла к ней дружбу и привязалась ко мне и живет со мной. Решила быть танцовщицей и работает очень усердно и чувствует себя более или менее счастливой. Она, бедная, перестрадала больше всего.
Потерявши дом и семью, я и до сих пор не могу найти место, где бы я мог работать так же легко, как у себя в студии дома».
Теперь этот дом стал Таосским художественным музеем с главным акцентом на творчестве Николая Фешина.
После Таоса Фешин провел тяжелую зиму в Нью-Йорке, мучительно переживая свой развод. Да и на сей раз не удалось продать ни одной работы из своей богатой коллекции образов таосских индейцев и латиноамериканцев, которыми здешняя публика, похоже, пресытилась. Справиться с глубокой депрессией художнику помогло содействие лос-анджелесского галериста Эрла Стендаля, убедившего переехать его в Калифорнию. Там он и прожил свою оставшуюся жизнь. Умелая коммерческая политика Стендаля позволила Фешину удержать на арт-рынке ту востребованность, которая ему сопутствовала с самых первых дней эмиграции. Ведь оказавшийся теперь «негостеприимным» для него Нью-Йорк тогда первый распахнул свои объятья русскому художнику, уже давно покорившему вкусы динамичного американского мира искусств. Еще с 1909 года Фешин был постоянным участником международных выставок, в том числе в Нью-Йорке и Питсбурге. Славы одного из лучших европейских портретистов он удостоился, будучи художником дореволюционной России, причем единственным, как отмечают искусствоведы, академиком живописи, жившем не в столичных Петербурге или Москве, а в губернской Казани – «городе живом и пестром; в нем соединились Восток и Запад, русские и татарские традиции, ислам и христианство. Это смешение культур станет для него привычным и естественным, потому, – полагает Г.Тулузакова, – так комфортно он будет позднее чувствовать себя в Таосе».
Но и до Таоса первые четыре года в Нью-Йорке (из которого он совершал недолгие поездки по Калифорнии) были для Фешина временем энергичного творчества. Только заявивший о себе туберкулез спровоцировал переезд в более благоприятный пустынный климат Таоса. «Куда бы ни переезжал художник, – пишет американский исследователь Дин Портер, – он был окружен влиятельными покровителями, которые не только позировали для портретов, но и покупали его работы и рекомендовали его своим друзьям. Клиенты, богатые или не очень, в поисках автора для создания портрета находили определенный престиж в том, чтобы позировать яркому русскому художнику с впечатляющим послужным списком портретов знати в импрессионистском или в экспрессионистском стиле. <…> К 1925 году арт-дилеры от Нью-Йорка до Лос-Анджелеса выпрашивали картины Фешина. Художник наслаждался новой свободой творчества и работой без давления, которое он испытывал в России после революции».
Собственно, Фешин не был политическим эмигрантом. В Октябрьской революции он, скорее, ощущал воодушевление, чем трагизм. Его привлекало сотрудничество с сатирическими журналами, рожденными революцией 1905 года. А после 1917-го он пытался вписаться в коренным образом изменившуюся систему культурных ценностей. А это требовало предать забвению все его «буржуазные пережитки» с изысканными дамами и психологическими тонкостями интеллигентских натур и избрать иную компанию товарищей вдохновителями портретных шедевров. По заказу советских учреждений Фешин с фотографии запечатлел портрет Ленина. Так же в его серию лидеров нового времени вошли Маркс, Троцкий, Луначарский. Но естество художника все же воспротивилось инородному материалу: «Было ощущение потери почвы под ногами, – вспоминает он в своей автобиографии, – никто не знал, что принесет завтрашний день. <…> Я чувствовал, как день ото дня я бесполезно терял мою творческую энергию, поскольку искусство использовалось лишь в целях пропаганды. <…> Работа потеряла всякий смысл, и многие впадали в невыносимую меланхолию». Кому-то эту меланхолию удалось преодолеть, как ставшему официальным портретистом советских вождей Исааку Бродскому. Ему, бывшему сотоварищу по Академии художеств, Фешин писал, предвосхищая свою эмиграцию: «До революции я еще мог чувствовать себя здесь более или менее сносно, но теперь, когда я потерял всякую связь с внешним миром – становится невмоготу».
Да, это была, прежде всего, эстетическая эмиграция, подарившая ему тридцать два года свободного творческого самовыражения. Но случившаяся на десятом году американской жизни личная драма художника спровоцировала замкнутого от природы Фешина на путь эмиграции внутренней, приведшей создателя рекордного числа портретных образов к осознанию собственного полного одиночества. Достаточно взглянуть на его карандашный «Автопортрет» 1950 года, чтобы почувствовать щемящую интонацию утомленного старика, будто отразившегося в зеркале эпохи Рембрандта. За год до появления этого портрета, в сентябре 1949-го, он пишет брату: «С тех пор как Ия вышла замуж, я живу совершенно один. Такая жизнь освобождает от многих забот, но в то же время отнимает у человека полноту жизни и интереса к ней.
За последнее время я часто думаю о прожитом и прихожу к заключению, что люди искусства не должны покидать своей страны, что бы то ни случилось с ней.
Весь духовный фундамент человека закладывается с самого детства и растет вместе с окружающим до самого конца. В чужой стране он только существует физически, находясь в постоянном одиночестве, не понимая смысла жизни. Одно утешение, что судьба поделила мою жизнь между двумя великими народами и этим не дала мне возможности закончить то, что начал.
Как жаль, что вы все так далеко от меня особенно теперь, когда я чувствую себя так одиноко».
Что так влекло израненную душу художника, не знавшего на американской земле творческих притеснений, простоев, поражений, в страну, которую его семья покинула в тяжкие годы послевоенной разрухи, чудовищного голода в Поволжье, выдворения ценнейших мыслителей, воцарения тоталитарной системы? Конечно же, неизбежная человеческая тоска по тому исчезнувшему месту и тому невозвратному времени, где и когда, как сказал поэт, «были мама молодая и отец живой». Недаром же Фешин настаивал на исключительной роли детства, и неслучаен его постоянный профессиональный интерес к личности ребенка. Ведь ему самому в детстве выпало пережить действительно самое чудесное событие жизни. В четыре года он заболел менингитом. И когда от лежащего в коме мальчика отказались доктора, к его постели принесли чудотворную икону Тихвинской Богоматери. Чудо исцеления свершилось – через две недели Коля пошел на поправку. Удивительно, что и уже упомянутому здесь Пикассо, как гласит легенда, тоже было послано буквально чудо оживления. Будущий художник-титан появился на свет мертворожденным. Тогда доктор, которым был его дядя, выдохнул в лицо неподвижного младенца дым гаванской сигары. Ребенок сморщился и громко закричал. Произошло это 25 октября 1881 года в Малаге, на юге Испании. А спустя месяц, 26 ноября (9 декабря по новому стилю) в российской Казани родился еще один гениальный художник – Николай Фешин. Пожалуй, этими чудесными моментами ограничиваются параллели их жизненных и творческих путей. Вернее будет противопоставить их друг другу.
«Ребенок рос застенчивым и одиноким, отдушину он находил в рисовании, – повествует о Колиных детских годах Тулузакова. – Отец будущего художника имел столярную мастерскую, где резали и золотили иконостасы; с ранних лет Николай проводил время в суматохе работающей мастерской, а летом ездил с отцом по деревням, где они выполняли заказы. Фешинское блестящее мастерство резчика по дереву было заложено в отцовской мастерской. Начальную школу Николай окончил в 1895 году, и – знак судьбы – именно в этом году в Казани открывается художественная школа. Отец, страстно мечтавший дать сыну образование, определил его в первый набор.
К этому времени семья распалась, отец Фешина разорился, родители разъехались в разные города и не могли помогать сыну». Как печально откликнется в личной жизни Фешина судьба расставшихся родителей. И столь трепетные отцовские чувства к своей дочке он унаследует от собственного отца, которого увековечит в многочисленных портретах. Один из самых мощных отцовских образов Фешин написал в 1918 году – в последний год его жизни. По энергетике воздействия запечатленной личности с ним схож портрет Н.Н.Бельковича (1910-е годы) – одного из основателей Казанской художественной школы, учителя Фешина и отца его будущей жены Александры Николаевны.
Еще будучи учеником КХШ, Фешин обратил на себя внимание местной прессы. По окончании школы он получает рекомендацию в Академию художеств и в 1901 году поступает в Высшее художественное училище при ней. Со следующего года он начинается обучаться в мастерской Ильи Репина. Об этом значительном моменте своей биографии Фешин позже напишет: «Какое влияние оказал на меня Репин? Ко мне он относился более тепло, чем к другим студентам, ценя точность моих работ. Прежде всего он ценил мою способность к большим композициям и всегда убеждал меня идти этой дорогой. Но его поддержка не вдохновляла меня! Я понял, что композиционный тип работы не мог быть совершенным без полного знания человеческого лица, и вопреки его советам я стал работать исключительно в портретном жанре». Интерес именно к личностной самобытности всегда оставался приоритетным для художника, несмотря на восторженные оценки, сопровождавшие его многофигурные сцены, такие, как «Черемисская свадьба», «Капустница». Свою любимую работу в этом жанре – «Танцующие индейцы» – он создаст в Таосе, запечатлев один из ритуальных индейских обрядов, на которых запрещалось чем-то фиксировать происходящее. Кстати, за картину «Капустница», представленную в 1909 году на конкурсе в Академии художеств, Фешин получил золотую медаль и звание художника с правом пенсионерской поездки за границу. Он побывал в Австрии, Германии, Италии, Франции. Судя по воспоминаниям Ии, у него остались довольно прохладные впечатления от этих путешествий: «Не было ничего особенного, чем бы отец был восхищен. Ему не нравился Париж. <…> Он был в Италии, и только в Неаполе рыбный базар заинтересовал его». Зато во время учебы в Академии Фешин каждый год брал отпуск для творческих поездок по родным ему местам среднего Поволжья, Нижегородского края, в 1903 году отправился в Сибирь. Палитра его российских пейзажей приглушенная, сдержанная, даже будто суровая, что заметно отличает ее от яркого, насыщенного солнечным воздухом колорита американских полотен, среди которых появятся особо благоухающие сюжеты натюрмортов и цветов. В России же самый «благоухающий сюжет» Фешина (и может быть, самый ностальгический в его старости) был связан с Казанской художественной школой, где с ноября 1909 года он стал вести класс живописи и рисунка. «Годы в Казани, работа преподавателем в КХШ с ее удивительным творческим микроклиматом оказались блестящим периодом, когда раскрылись все возможности художника, – пишет Тулузакова. – До женитьбы в 1913 году на Александре Белькович он жил в мастерской, выделенной для него в школе. Ученики его обожали, вся школа в тот период была, по сути, фешинской. Такого удовлетворения от преподавательской деятельности, такого взаимопонимания и духовного единства, такого эмоционального подъема от общения учителя и учеников, живущих исключительно искусством, он больше никогда не найдет. Фешин в КХШ воспитал не одно поколение учеников, которые пополняли ряды не только реалистов (П.И.Котов, Ф.A.Модоров, А.М.Соловьев), но и авангардистов (А.М. Родченко, В.Ф.Степанова, К.К.Чеботарев, А.Г.Платунова). Школа питала творчество художника, его виртуозные живописные и графические ню рождались на занятиях со студентами: большинство моделей его портретов этого времени – коллеги и ученики, особенно ученицы школы».
С одной из учениц – Надеждой Сапожниковой – художника связывала проникновенная дружба. Она сопровождала его в зарубежных поездках. Стараясь материально поддержать его без ущемления личного достоинства, заказывала ему свои крупноформатные портреты. А главное – устроила собственную мастерскую, позволявшую учителю и ученикам творить вне стен школы. (Именно здесь, как помните, и был написан знаменитый портрет Вареньки Адоратской.) Да, в Калифорнии у Фешина тоже охотно обучались художеству. Но большинство его студентов готовили себя для работы на ниве киноиндустрии. Да и вкусы его состоятельных заказчиков были уже сформированы Голливудом и гламуром рекламной продукции.
Впрочем, стоит с благодарностью признать огромную роль американских ценителей истинного искусства в посмертной судьбе наследия Фешина. Художник тихо почил во сне 5 октября 1955 года. А спустя три года к Ии обратился техасский лесоторговец Г.Дж.Латчер Старк с серьезными переговорами о покупке картин ее отца. Сегодня коллекция Старка остается самой крупной из музейных собраний фешинских работ в США. Американскому арт-рынку удалось не только поддерживать неснижающийся спрос на Фешина, но и возвести его в ранг самых высокоценимых. С середины 70-х годов его творчество становится темой исследований, среди которых первым фундаментальным опусом об американском художнике русского происхождения явилась книга «Николай Фешин» Мэри Н. Балкомб, вышедшая к 20-летию со дня его смерти. В это же время в России был опубликован сборник воспоминаний о нем (главным образом, его учеников), составленный искусствоведом Галиной Могильниковой. Именно она создала первую фешинскую экспозицию в Государственном музее Татарской АССР, которая была показана уже через два года после его смерти, вновь открыв имя Фешина его соотечественникам. А в 1976 году Ия исполнила волю отца, перезахоронив его прах в Казани. Тогда же в родном городе Фешина, а затем в Ленинграде, Сиэтле и Санта-Фе состоялась его первая совместная русско-американская выставка.
Но, не успев прижиться в глазах массового зрителя, Фешин опять надолго исчезает из обихода публичной художественной жизни. Лишь в конце 90-х годов стараниями частных коллекционеров начинается новая волна возвращения Фешина на родину. Для международных экспертов активность и способность покупок его работ сейчас символизирует собой своеобразный показатель состоятельности игрока на аукционном художественном рынке. Пожалуй, можно сказать, что интересы российских галеристов (в частности, Ильдара Галеева), деятельность столь популярных в последнее время антикварных салонов не только свидетельствуют об уже укоренившемся коммерческом вкусе охоты на Фешина, но невольно побуждают к заинтересованности им в общегосударственном пространстве культуры. Таковой российско-американской акцией и стала нынешняя его юбилейная выставка, показанная в Казани, Санкт-Петербурге и Москве. Думаю, что жители Казани оказались более осведомленными зрителями, имея в своем городе самое масштабное российское собрание Фешина в Государственном музее изобразительных искусств Республики Татарстан. Во всяком случае, имя этого художника наверняка у них на слуху. Теперь его именем названа Казанская художественная школа. Его портреты великих композиторов (Бетховен, Лист, Глинка, Мусоргский, Паганини) украшают стены Казанской государственной консерватории. Питерцы же и москвичи, судя по откликам из Интернета, спешили оповестить виртуальное сообщество о невозможности пропустить знакомство с этим живописцем.
И хотя азартная московская публика не выстраивалась на Фешина в многочасовые очереди, коими удостоила Левитана и напоследок Коровина, но рядом с его картинами не пыталась сдерживать своих открытых эмоций, вызванных триумфом их фантастического реализма. По-моему, именно это определение позволяет уловить суть уникального фешинского стиля. Но не в том понимании эстетического своеобразия, с которым во второй половине прошлого века заявили о себе мороком психоделических видений представители «Венской школы фантастического реализма», а в том блеске артистизма, с которым Вахтангов смещал реализм переживания в плоскость представления, провозглашая торжеством искусства над жизнью древнюю истину «Vitabrevis, ars longa».

Фотогалерея


Комментарии

Отправить комментарий

Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
CAPTCHA
Мы не любим общаться с роботами. Пожалуйста, введите текст с картинки.

Новости

16 февраля 2015

Дорогие друзья!

К сожалению, непростое с точки зрения сегодняшней экономики время, так или иначе отозвавшееся во всем, коснулось и нас. Начиная с 2015 года журнал «Иные берега» будет выходить только в электронном виде.
Надеемся, что это не помешает вам следить за нашими публикациями с прежним интересом и вниманием. Конечно, всегда приятно взять в руки с любовью изданный журнал и слушать шелест страниц, но... молодые поколения уже настолько привыкли к электронному способу общения и получения информации, что, может быть, и многие из них станут такими же верными поклонниками «Иных берегов», какими стали за годы существования журнала представители старших поколений.
До встречи в виртуальной реальности!
 
Наталья Старосельская
24 октября 2012

Дорогие друзья!

Приносим свои извинения в связи с задержкой публикаций на сайте в связи с техническим сбоем.

Мы делаем всё возможное!

15 марта 2010

15 марта пришла весть горькая и страшная — не стало Татьяны Владимировны Загорской, изумительного художника-дизайнера, отличавшегося безукоризненным вкусом, любовью к своему делу, высоким профессионализмом.

На протяжении долгих лет Татьяна Владимировна делала журнал «Страстной бульвар, 10» и делала его с таким пониманием, с таким тонким знанием специфики этого издания, с такой щедрой изобретательностью, что номер от номера становился все более строгим, изящным, привлекательным.

В сентябре 2009 года Татьяна Владимировна перенесла тяжелую операцию и вынуждена была отказаться от работы над «Страстным бульваром», но у нее оставалось еще ее любимое детище — журнал «Иные берега», который она придумала от первой до последней страницы и наполнила его своей высокой культурой, своим щедрым и светлым даром. Каждый читатель журнала отмечал его неповторимое художественное содержание, его стиль и изысканность.

Без Татьяны Владимировны очень трудно представить себе нашу работу, она навсегда останется не только в наших сердцах, но и на страницах журнала, который Татьяна Загорская делала до последнего дня с любовью и надеждой на то, что впереди у нас общее и большое будущее...

Вечная ей память и наша любовь!

25 декабря 2009

Дорогие друзья!
С наступающим Новым Годом и Рождеством!
Позвольте пожелать вам, мои дорогие коллеги, здоровья и благополучия! Радости, которое всегда приносит вдохновенное творчество!
Мы сильны, потому что мы вместе, потому что наше театральное товарищество основано на вере друг в друга. Давайте никогда не терять этой веры, веры в себя и в свое будущее.
Для всех нас наступающий 2010 год — это год особенный, это год А. П. Чехова. И, как говорила чеховская героиня, мы будем жить, будем много трудиться, и мы будем счастливы в своем служении Театру, нашему прекрасному Союзу.
Будьте счастливы, мои родные, с Новым Годом!
Искренне Ваш, Александр Калягин

***
Праздничный бонус:
Новый год в картинке
Главные проекты-2010 в картинке
Сборник Юбилеи-2010 в формате PDF

27 октября 2008

Дорогие друзья, теперь на нашем сайте опубликованы все номера журнала!
К сожалению, архивные выпуски доступны только в формате PDF. Но мы
надеемся, что этот факт не умалит в ваших глазах ценности самих
текстов. Ссылку на PDF-файл вы найдете в Слове редактора, предваряющем
каждый номер. Приятного и полезного вам чтения!